Архивы автора: Констант

Аватар

Об авторе Констант

Родился, учился, работал, женился, снова учился. И снова работал, работал, работал. Весь такой работающий из себя. Когда не ленюсь.

Николай II, Император Всероссийский, Царь Польский и Великий Князь Финляндский – в метро?

Гудел и покачивался вагон, я с любопытством разглядывал пассажиров.

Известное дело – если ездишь в метро достаточно редко, то именно такое “перемещение тела из точки А в точку Б” и будет для тебя наиболее интересным.

При этом я понимал, что большинство здешних пассажиров более завлекательной для себя посчитали бы поездку на хорошей машине, с кондиционером и под музыку. То есть именно именно так, как мне в основном приходится передвигаться в пространстве-времени (конечно же, в будущее – для путешествий в прошлое нужна машина времени, которой у человечества, похоже, пока нет). Читать далее

Loading Likes...
Рубрика ПУБЛИКАЦИИ | 6 комментариев

Тато

ТАТО.

Выехали  Юра  и Вася около девяти вечера. Надо было бежать, лететь, но  конец работы только в восемь. А ещё собраться в дорогу, плотно поужинать…
И минуты тикают.
Пятьсот километров до границы пронеслись в один миг и без единой ментовской остановки.  Впереди ждали еще  по  шесть сотен  Белоруссии и Украины.
Усталость после напряженного   дня пока не сильно чувствовалась. Да и Вася все говорил-говорил, пытаясь не допустить   «отключки» брата.
При пересечении границы даже не останавливались  –   страны  в Таможенном союзе. Скоро у дороги тускло забелели  странноватые   надписи: Бобр, Бабруйск, Стоубцы, Слоним.     Белая Россия.
За очередной деревенькой  детектор  ментовских радаров     на лобовом стекле запищал во всю мочь. А если перед вами нет других машин, «спалили» именно вас.
Вот  и  светящиеся палки в руках людей на обочине.
Пошатываясь и зябко поёживаясь,  братья  вышли из машины.
Окружающий мир      казался   инопланетным.   Странно блестел асфальт в тусклом свете подфарников,     обочина   была пугающей   пропастью. Тусклое небо  без звёзд давило, струясь    какой-то нереальной дымкой.
Один гаишник при свете фонарика   раскладывал на капоте документы,  второй держал короткоствольный «Калашников» и  насторожено всматривался в  лица нарушителей.
–  Ребята, мы на похороны папы.

*       *          *
Прощаясь перед дорогой, Юра поцеловал жену во вздрагивающие, напряжённые губы:
– Скажы мами, мы постараемося.
И Леся позвонила. Пока вызывала, всё представляла усталого мужа за рулём, и  эти бесчисленные километры, каждый из которых может стать  последним.
Всегда считала, что нельзя  показывать Юре свои чувства –  на шею сядет. А он всегда жутко ревновал  молодую и красивую,  черноглазую жену,  мучился, любит ли   его хоть немного.
Свекрови же сомневаться положено по статусу.
Теперь в разговоре с ней  Леся не смогла сдержать рыданий:
– Боже, така дорога, а Юра не спав ни мынутки!
И та, сама едва живая  – только что   обмыли, одели, положили в гроб – какой-то частицей заиндевевшего сознания вдруг порадовалась: «Оказывается, невестка  любит сына!»
Но об этом мама расскажет Юре  позже…

*            *             *

Андрей Васильевич,  тато, всегда  был  нездоров. Если не болел желудок, прихватывало сердце, прыгало давление…  Улыбался он лишь на старых фотографиях –  молодой,  счастливый, с юной женой и  недавно  родившимся сыном.
Как часто мечтал Юра, что тато и сейчас  улыбнется,  большой ладонью прижмет  его к себе, подкинет  вверх, еще…
Но  об этом можно было только мечтать.   Чаще   Юра получал   крик и ремень.

…Вложив маленькому Васе    в ползунки пелёнку побольше, мама укладывает его в коляску и отправляет с   Юрой на улицу:
– Часа через два прывезеш покормыты.
Напротив   дома  фундамент старого ЛазОрки.   Сильно  выщербленный  временем и непогодой, он словно после артобстрела; с  перекрытием над  половиной   фундамента,   здорово напоминает военный бункер.
У ребят уже закончились долгие споры,   кому на этот раз быть нашими, а кому фашистами. Начинается воинская операция.
Советская пехота залегла в развалинах Брестской крепости и ожесточённо обороняется. Фашисты с криками: «Фойер!» и «Сдавайса, русише швайн!»  со всех сторон лезут на приступ. «Тра-та-та-та!» – строчит   пулемёт Максим, «Ба-бах!» – взрываются гранаты.
И только Юра болтается на улице перед  фундаментом. Возит коляску туда-сюда под пролетающими снарядами и завистливо поглядывает  на игру. Бойцы – ребята со всей округи.
Вот если бы Вася уснул! Для этого только надо   – полчаса, чуть больше – его равномерно поукачивать. А потом коляску  ближе к задней стене дома МАркушки,  автомат наперевес  и в атаку!
Но Вася   начинает возиться под одеяльцем, сучит ножками, обидчиво скривив губки.  Ещё секунда, и заплачет, перекрывая грохот боя.
Юра в панике цепляется за ручку, раскачивает  сильнее, ещё…
Под переднее колесо коляски   попадает камень, и при энергичном качке оно подворачивается. Словно рыбка из   аквариума,  Вася выплёскивается в окружающий мир.
Похоже, он начинает кричать ещё в полёте. И ка-а-к же он голосит!
Юра в ужасе.  Он хватает Васю с земли,  прижимает  к себе, пытается  укачивать его руками, укладывает в коляску… А тот всё орёт, словно  пожарная сирена.
На улицу выбегает  соседка МАркушка. Вылетает и  мама, услышав  младшенького  даже  сквозь закрытые окна гостиной.
Появляется  тато,   с хмурым лицом и резкими складками на лбу. Берёт Юру за ухо  и отводит на другую сторону дома, к летней кухне.  Пообщаться со старым ремнём с бойскаутовским трехлистинком…

Или, ещё игра. Как пенальти в большом футболе, но на разные ворота, забивать голы по очереди.   Играют лОптой – как футбольный мяч, только резиновая.
Можно  поставить ворота  из   камешков  вдоль улицы, но   лОпта далеко улетать будет. Проще играть через улицу, от одного   соседского двора до другого.
Правда,  нередко лОпта   с размаху лупит  о железо ворот. Тогда сосед выскакивает из дома и начинает ругаться. А если поймает  резиновый снаряд, с остервенением пробивает его кухонным ножом.
Иногда лопта попадает  в  проезжающий велосипед, в уток, гусей, корову… А случится – под колесо автомобиля, после чего она с  громким «Пук!» лопается. И тогда, как в случае с соседом,  надо идти искать в сарае, на чердаке, или ещё где, старую, смятую лОпту. Или – собирать копеечку до копеечки и покупать новую.
Юра и Иван Фанта играют   На ворота.
Юра расстреливает браму КостюкОв, Фанта в прыжке пытается поймать лопту и не разбудить хозяина. Затем Иван лупит по воротам   соседа напротив, и уже Юра в роли вратаря.
Счёт получается более-менее ровный. Несколько раз забор уже неслабо так гремит и с одной, и с другой стороны, но  хозяева пока на улицу не вылетают.  ЛОпта ещё  целая, ни один велосипед, ни один гусь  тоже   не подбит.
Откуда-то берётся соседский Миша, года на два моложе ребят. Он  бегает от Юры до Ивана и обратно, то и дело подтягивая длинные штаны на лямках и канюча:
– Я тоже хОчу играты!
Юре надоедает его нитьё, он разбегается  и сдуру пробивает по нему, как при одиннадцатиметровом. Но Миша вдруг уворачивается, выставив локоть.
И… лопта  влетает прямо  в окно соседа.
Звон стекла, истошный крик КостЮчки:
– А чорт бы вас побрав из засранцями!
Об очередной лОпте можно навсегда забыть, а  очередное свидание со старым ремнём  уже через несколько минут.

И снова нещадно выпоротый Юра  убегает на чердак или  прячется в огороде.
Тато переживает  не менее болезненно. Снова его спина кажется  ещё больше придавленной   чем-то тяжелым, снова он надолго запирается в своей комнате.

Однако,  изредка…
Тато делает табуретку.  Он уже подобрал бруски разного сечения и начинает размечать   детали.
Юра  робко  подходит, становится  поодаль, затем ближе, ещё ближе.
Сейчас тато спокоен, морщины  на лбу почти незаметны.     Подает   лучковую пилу, становится сбоку:
– Так, спукуйно, без нажима, впэред-назад…
Постепенно они   начинают  разговаривать – о школе, о  ребятах, о жизни.
Или, Юра рисует.
Тато подходит. Молча смотрит,стоит за спиной.
С малых лет показывал он сыну, как правильно выбирать натуру, как держать кисть и карандаш, как наносить  светотени  в рисунке, на  лист большого, шершавого 12-го формата.
Иногда тато пальцем указывает на сомнительное место. Без единого слова – поймёт ли Юра, в чём проблема?

*            *            *
Машина продолжает лететь, хронометр в голове  – минуты-километры-минуты-километры –  продолжает тикать. Так же непрерывно, сыновья   продолжают вспоминать  отца.
Вася:
– Я всэ думаю, як бы то было, будь тато  здоровым…
– Ты же знайеш, що розказувалы стрый  Богдан и тютка Василина, що ся стало з братом Иваном.
И в очередной раз история  встанет перед глазами братьев,  словно сами были  свидетелями:

…В разрушенном  блиндаже хулиганистый и непослушный  Андрей с соседскими ребятами нашли осколочные патроны от крупнокалиберного  пулемета.
Трещали  ветки в сухом горячем воздухе,  пламя под ярким солнцем  было почти невидимо. Большие патроны с хищными серыми головками, скорее, маленькие снаряды, нырнули в самую середину костра, в  искрящие угли.    С    криком: «Ложись!» ребята  попадали на землю.
А в это время старший брат Андрея Иван, с полотенцем на голой загорелой груди,  шел по тропинке мимо костра на речку. Топорщились надо лбом, над накоротко стриженым  затылком крепкие каштановые волосы,    большие карие глаза были весело и широко раскрыты  –  весь в маму Марию,  Иван был  самым красивым из   детей, которых в семье было пятеро.      Парень словно радовался  свежести близкой реки, и  солнцу, и  своей молодости. Только  закончилась страшная война,    впереди  была  огромная жизнь…
Срывающимися голосами ребята закричали с земли: ”Падай!”
И в этот момент начали рваться патроны.
Иван был не так  близко к костру, и, когда взорвался последний, уже казалось, что все обошлось.     Как вдруг он схватился рукой за  шею, упал, засучил ногами, во все стороны из-под ладони хлестанула кровь.
Истошно  кричали дети; весь в крови брата, Андрей обнимал его, вмиг ослабевшего, рыдал, а у того уже туманились глаза…
Только один, один маленький осколок попал  в него, но он рассёк сонную артерию.   Иван  истёк кровью, умер на руках у   Андрея.
…С того момента Андрей  забыл, что значит  быть здоровым.

*     *       *

Гаишники переглянулись,  отдали бумаги:
– Отца? Езжайте. Осторожнее только. Пост  под Минском.

Словно бесконечная простыня из бесконечного мотка, дорога всё разматывается вперёд, вылетая из темноты в свете фар.  Всё тяжелее давить на газ, всё ослепительнее свет встречных машин, всё оглушительней   рёв их двигателей.
На выезде из  Белоруссии, возле Кобрына,  черные точки в глазах Юры почти закрыли   видимое.     Свернул на обочину.
Скоро Вася посапывал. Только Юра, проваливаясь в сон, все ещё вздрагивал. Казалось, что продолжает лететь в  ночи, и руль словно тяжеленный чугунный люк…
Проснулись от холода, только начало светать. Но это уже конец октября – до   шестнадцати ноль-ноль в родном Буштино шесть часов.
И почти семьсот километров.
Успеть к назначенному времени похоже, никак не получится.
Погнали.
Граница и таможни, белорусско-украинская и украинско-белорусская:
– Ребята, мы пустые, похороны отца через пять часов,  рядом с Румынией, побыстрее бы…
На ходу что-то перекусывали, Юра запивал  кофе из термоса или энергетиком. «Примера» послушно глотала километры, мотор ненавязчиво  урчал. Можно было лишь  благодарить себя за своевременные техосмотры.
Скорость же… Вряд ли  Юра смог бы  ехать хоть чуть-чуть быстрее.

*      *      *

Не один ещё раз будет обижаться старший сын на отца. Но после рассказа стрыя и тютки – брата и сестры отца – о гибели Ивана  эти обиды  были уже не такими долгими. Только  пока  саднило ухо, горела кожа  головы под волосами  или  задница после ремня.
Еще большее понимание  пришло с возрастом.
Вспомнилось, что тато сломя голову убегает в свою  комнату,   когда мама режет курицу, когда забивают свинью… И что Юра от  одного вида  крови  уплывает  в обморок.
Неужели   шок отца  был настолько сильным, что    перешел  в гены,   передался и сыну?
Став взрослым, Юра прочувствовал всё  изнутри.   Увы, в нем  воспроизвелось  не только татово умение рисовать и   непробиваемая настойчивость. Помимо боязни вида крови, в наследство получил сын и излишнюю чувствительность, и раздражительность…
И то жуткое состояние души, когда тебя   вдруг заливает  бешенством.  Твою волю будто украли, ты словно зомби,   получивший жестокую программу;  в страхе кричит, рыдает внутри страшного  себя  маленький Юра из детства.
С юности мучил его вопрос о свободе воли.
Однако… есть ли эта свобода?  На крепкой веревке  ведет нас по жизни   прошлое.  Можно что-то учитывать, что-то компенсировать, но… Выбрать другой путь не дано никому.
Вот, горбясь и приволакивая ступни, тато с трудом выходит из своей комнаты.  За строгостью,  даже грубостью   продолжает он прятать  ранимую душу и любовь к  сыновьям и жене.
Весь последний год  тато просидел дома со своими больными, распухшими ногами. Как грустно пошутил он однажды на невольное восклицание младшего сына, Васи:
– Ой, тату, як вы изхудалы!
– Ничого! Зато ногы поправылыся!
Но когда  дошло дело до крыши Юриного дома, заставил себя выйти во двор, превозмогая тягучую, ноющую боль в голенях.  Рабочее место – два длинных железных рельса на двух столах. Полмесяца, с утра и до вечера, день за днём он  помогал сыну, на пару  с ним громыхая на  всю улицу киянкой по алюминиевым листам. Изредка присаживался  рядом, когда боль валила с ног, и опять поднимался.  Десятки  и десятки полос…
После – работа на крыше.
Всю  неделю с утра,   подпираясь деревянной палкой, тато медленно отправлялся за три километра  в тяжёлый путь.  Нужно было помочь сыну   закрыть так медленно растущие стены, не один год мокнущие  под дождём и снегом. Нужно было  подсказывать с земли, как закрепить полосы на обрешётке.
А когда тато пошёл менять на одной из многочисленных дверей  дома Юры сломанный замок? Намучился с ним почти до вечера, жутко устал и, возвращаясь, свалился на долине.  Если бы не сосед, ехавший мимо на телеге,   ещё тогда всё могло закончиться. Прожил бы тато почти на десять лет меньше.
А когда занимался газовой трубой для дома Юры? Смолил её целый день, сильно переработал…
Вечером его разобьёт инсульт. Из которого тато так до конца  и не выйдет.

…Нечасто в последние годы бывал Юра в родных краях.  Когда это случалось, старался больше разговаривать с родителями.  Советовался  по стройке, которой не видно конца, по  работе и учебе,  рассказывал об  очередных планах.
Неважно, о чем говорить, само общение здесь важнее слов.  Друг напротив друга, внимательные глаза тата, так похожие на глаза сына;  разговор в полутемной комнате, тихий, словно ручей из полонины, текущий с камешка на камешек…

*    *    *

…Только неделю как мама похоронила  бабушку Оксану. Мама, как  она там, скоро ли придёт  в себя?
И вдруг новое сообщение   – тато при смерти.
С самого утра Юра и сам был словно неживой.  Звонил домой каждые час–полтора.
После обеда появилась надежда, что все обойдется. Выписали уколы,  капельница.
Но, уже под вечер…
Умер!
Похороны не на третий день, как обычно, а завтра, после обеда – приезд детей  мама попыталась сделать невозможным. Решила за Юру и Васю – лишняя травма,  лишние расходы детям… По многолетней привычке, не советуясь, ставила перед фактом. Отец был невероятно упрямым, с ним по-другому было нельзя.
Вопрос для сыновей, ехать или нет, не стоял.

*    *     *

Вот  уже  и Львов, объездная, и по-прежнему максимальная скорость.
Впереди «Газ пятьдесят пятый». Конечно же, поворотник на обгон, вылет на встречку,   машины  почти вровень. «Т-образный» перекресток рядом.
И вдруг, в последнюю долю секунды…  Не включая сигнала, «Газон» поворачивает налево.
– К-а-з-з-лина!
Вася охнул в полный голос, Юра, с вытаращенными глазами, руль круто влево, по самой по обочине. Перекресток уже позади, дальше, дальше…
Спаслись чудом.
Эх, если  времени чуть больше  – вытащили  бы  шофера из кабины и  таких вломали…
Город  Стрый, где большая развилка – на Ивано-Франковск, на Долину, на Межгорье… Им на Мукачево, на Ужгород, через  перевал.
Октябрьская пора – жёлтые, и красные, и ещё зелёные листья  – дуба, и бука, и граба, и клёна,  и лип, и осин. На фоне смерек,  их хвоиных шубок,  тёмно-зелёных, и почти синих там вдали. Островерхие грушеподобные копны сена возле редких хыжок, тоже островерхих, под тёмными деревянными крышами;  мосты и газопроводы через быстрые реки, несущиеся сквозь, несущиеся  мимо страшных валунов.
Потрясающие горные виды, хоть в любом месте мольберт раскладывай. Но разве до этого сейчас?! Всё мелькавшее за стеклом лишь бесстрастно фиксируется угнетённым сознанием.
Уже в Мукачеве позвонили  с сотового:
– ПочЕкайте мало, мы  вже туй.
Стрый Богдан на трубке:
–  Хлопци, без вас ни понЭсеме. Осторожнинько.

Примчались в  шестнадцать с небольшим.
Море народу на улице, во дворе и в доме. Открытый гроб, и восковое, наконец-то спокойное лицо. Такое родное и в то же время с трудом узнаваемое, совсем чужое… Мама в  бесконечных хлопотах,   помогавших хоть немного  отвлечься. Но то и дело застывала на  месте.   Давно уже выплаканные, казалось,слезы никак не заканчивались.
Вася надулся, Юре все время заливало глаза. При прощании   обнял  и поцеловал в щёку, громкий шёпот отовсюду:
– В чоло! В чоло!
Кладбище, свежевырытая земля… Медленно спустили гроб на верёвках; увидев его внизу глубоченной ямы,   едва не завыл  на весь погост.

Есть одна песня,   сейчас особая для Юры – «Помолимся за родителей». Всегда она на рабочем столе  его компьютера. И каждый раз, когда включает её,  когда слышит   слова «…живых и уже небожителей», мгновенно выступают слёзы.
Боль со временем не всегда становится легче.

Хыжа – дом, по-русински.

Loading Likes...
Рубрика ПУБЛИКАЦИИ | 28 комментариев

ЗА ЕВРЕЕВ – Публикация для обсуждения

11 671 зн.                               ЗА ЕВРЕЕВ.

Тёплая, мягкая осень в Закарпатье. С телегами, доверху гружёными картошкой,  ящиками, полными яблок, бутылями с  молодым  вином, садами   после обрезки, сизыми дымками костров с хворостом в вечереющем воздухе. И  с уроками, такими утомительными после весёлого длинного лета.
В ноябре   нагнали тоску дожди –  серое небо,  мутные лужи на улицах и грязь на штанинах…
В начале декабря выпал снег. Сонная земля приняла его и сохранила.  Зима началась.
Как и год назад, папа  набрал из ящиков на чердаке самых красивых яблок в две большие сумки.  И   уехал – в областную больницу на обследование. Широкий венгерский ремень с бойскаутовским трёхлистником повис без дела на крючке в кухонном шкафу – на радость Васе  и особенно старшему, Юре.
Сегодня Юра пораньше прибежал из школы. Открыл ключом  с  плоскими бороздками  дверь —  гулкую, фанерную, пустую изнутри, а с виду  — из цельного дерева. Отец мастер, он всё умеет!  Не зря в школе учителем по труду работает.  Всю столярку, всю мебель делает, а дом какой построил!? Первый  такой в посёлке — на два этажа, да с плоской крышей! Ещё и с картиной на фасаде  из геометрических фигур. Папин друг и художник дядя Ян вырезал  — из слоёв штукатурки разного цвета.
Как заправский форвард, Юра  левой ногой в одно касание отправил тяжёлый мяч-портфель  на кровать под стеной. Вот бы такой класс  и на футбольном поле  показывать!
На жестяной плите, спрятавшей за гремящей дверкой газовый баллон, подогрел суп. Наскоро пообедал, не отрываясь от «Астронавтов» Станислава Лема и подпрыгивая в нетерпении – здесь фантастика, там хоккей! На улице возле дома Марики-швеи её соседи  уже наверняка слышат азартные крики пацанов. Да и опробовать новую клюшку, которую  купил недавно,  собирая копеечку по копеечке. С большой красной надписью Мукачево на рукояти, оклеенная  снизу стеклотканью, классная такая!
Расхристанный, в ботинках на вырост, Юра выскочил на улицу. Понёсся, скользя по ледяным дорожкам-«ховзанкам*» и выбрасывая перед собой руку с клюшкой. Ему уже казалось, что он сильный, высокий, что  он вровень с лучшими ребятами класса. Что вот он   бежит с  олимпийским факелом, вот золотые медали, слава… Все одноклассницы,  и  даже Маша  из шестого-Б, смотрят только на него,  улыбаются только ему.
Игра получилась ничего. Две последние шайбы Юра забил мастерски, одну за другой. Заодно чуть не получил по лбу и шайбой, и клюшкой.    И настолько раздухарился, что сбросил облезлую шапку-ушанку из кролика, а потом  и куртку. Остался в шерстяном свитере под шею, растянутом почти до колен.
Небо понемногу серело. Родители товарищей Юры   возвращались с работы. Тяжело спускались с велосипедов, звали ребят домой, лязгали железными дверцами оград. Пока на хоккейной уличной  площадке не остались только Юра и  Иван  Фанта.
Фанта  жил за три хаты  по соседству. Из-под нестриженых, торчащих во все стороны волос выглядывали   хитрые глаза – Иван умел набедокурить, ещё почище Юры.  Торт из грязи, которым они  год  назад угостили  дочь соседки Немешки — это была только разминка!
Роста Иван был среднего, как Юра, и тоже худой. У него тоже  был брат, тоже  Вася, и   тоже  на шесть лет моложе. Из-за  ошибки врачей в роддоме младший  Фанта потерял слух. «Боже, почему!» — всегда читалось в серых, как у Ивана, глазах его худенькой мамы.
Иван был первым товарищем Юры по уличным играм. Хотя,  в этом октябре   дошло  дело и до вражды.

В тот тёплый сухой день  — октябрь в Закарпатье вполне себе ничего — все  выбежали  на большой перемене в школьный сад. Бродили по щиколотку в жёлтых и красных  листьях,  стряхивали  с полуголых ветвей редко уже висевшие яблоки.  Девочки  из класса собрались в стайку под  большим дубом,  и  Юра задумался, как бы это подойти и выдать что-нибудь умное и смешное. Но неожиданно боковым зрением заметил — ребята,    главные школьные хулиганы, что-то наперебой говорят Фанте, искоса посматривая на Юру. Юра был сыном очень строгого учителя, а ещё отличником и занудой,   его недолюбливали.
Скоро,  со странной улыбкой, Иван подошёл поближе. И вдруг… толкнул его в грудь.
Юра покраснел, вытаращился,  глаза в глаза,  крикнул:
– Иване, ты здурив? Котрого чёрта хочеш?!
Но их уже взяли в плотное кольцо. Фанта чувствовал себя в центре внимания. Совсем не так бывало с  ним у школьной доски!  Теперь Иван, словно злодей  из американского вестерна, горделиво осматривался, поводил плечами  и скалил почти чёрные, испорченные зубы:
– Гы-ы-ы!
А толпа   подбадривала:
– Давай! Прыбый го! Вриж му!
Юра тоскливо встал в стойку. Драться он не любил, да и не очень умел. Немного  тренировки, и всё  бы получилось – боевая левая рука хорошее преимущество. Но…
Первый хук Юра отбил локтем, мазнув  в свою очередь Ивана по скуле. Очень внимательно  следил, как тот прыгал перед ним. Фанта тоже не был   умельцем в  кулачном бою, но мало ли что. Да и при поддержке ребят, похоже,  был в ударе.
Вот он ещё раз махнул правой, левой рукой и…
От жуткой боли в животе у Юры перехватило дыхание; словно  изнутри выдрали желудок вместе с лёгкими. Иван ударил его ногой. Такое считалось  подлостью.

Месяца два  ребята не разговаривали,  потом  забылось. Вроде,  забылось…

Какое-то время Юра и Фанта ещё перебрасывались шайбой,   по очереди били издали по воротам, обводили друг друга.  Уходить не хотелось, но   пора было  в детсад за Васей. Только сначала домой, оставить   клюшку.
Возле входной двери Юра вдруг обнаружил, что нет ключа: «Ат-тас!»
Он суетливо  похлопывал   карманы штанов и куртки,   ощупывал, от испуга путаясь и забывая, проверял этот карман или нет. Поплакал, даже прочитал Отченаш, от начала и до конца, хотя   в церковь не ходил.  Вспоминая,  куда бросал куртку, побежал на поле хоккейных баталий: «Правда,  найти его, серый,  на грязном снегу… Тяжёлое дело!»
Надежда Ивановна ехала на велосипеде по   улице Советской:   «Вроде и зима, уборка урожая давно кончилась, а сколько ещё работы! Агротехнические планы составлять на будущий год, в Новобарово удобрения на поля никак не вывезем, Вася вчера покашливал, померить температуру..»
И вдруг… такой знакомый, коротко стриженный затылок с оттопыренными ушами – Юра! Её старшенький, да ещё и без шапки, ползал на коленях под воротами Марики, разгребая пальцами снег.
Какое-то время мама пыталась помочь, внимательно вглядываясь в  снежное крошиво из-за плеча сына, затем  поехала за младшим в детсад. Крикнула, уже с велосипеда, чтобы через полчаса был дома.
Сосед  Петя Турок, весельчак и балагур,  долго не мудрил. Не один год работал он на тракторе Беларусь и привык к неожиданностям. Посмеиваясь в  чёрные усы, Петя приставил лестницу к окну, узкому, под потолком ванной. Разбил стекло,  залез внутрь и открыл входную дверь с той стороны. Мама  уже  не ругалась — в доме было тепло и совсем не так, как на улице. Она поднялась на чердак и нашла большой лист стекла,  Турок ушёл за стеклорезом.

Юра, переодев штаны на сухие, побежал за молоком в совхоз. Уже два часа оно его там дожидалось.

Во двое у Фанты   было темно и тихо. Только похрюкивала  на заднем дворе в сарайчике под раскидистой сливой их большая свинья с черным ухом.  За окном спальни, закрытом  тяжелыми шторами, призрачно желтело  сверху, голубовато мерцало в левом углу, двинулась тень.
Все дома на улице неярко светились одним-двумя окнами, все неторопливо готовились к ночи.
А у Юры еще дорога. Но разве можно упустить случай прокатиться?!  То и дело он  лихо скользил по  ховзанкам, уже припорошенным вечерним снегом: «Интересно,  почему это со снежком  ещё более скользко?»

Их трёхлитровая банка, полная молока, одиноко стояла на окне сторожки. Два больших алюминиевых бидона  под окном  ждали  завтрашнюю машину на ферму. Чтобы к  пяти вечера снова доставить свежее  молоко для работников совхоза.
Из открывшейся двери вырвался прелый воздух,  с запахом мокрых кирзовых сапог.
– Здоров, Андриёвыч! Як ся маеш?! — ладошка Юры утонула в лапе сторожа дяди Миши,  большого, похожего на карпатского медведя,  только сильно прокуренного. Не по годам рассудительного сына “Нади-агрономки” сторож уважал.  Если Юра приходил пораньше, они подолгу  обо всём  разговаривали:  как там Америка со своими неграми, почему евреи воюют с арабами, когда совхозникам добавят зарплату… И о коммунизме, когда от тебя по возможностям, а тебе по потребностям.
Но сегодня болтать было недосуг. Да и у дяди Миши в  комнатёнке уже голубовато мигал переносной телек,  доносилось бормотанье вперемешку с выстрелами.
Теперь, подпрыгивая, по брусчатой улице Травнэва, мимо центральной конторы совхоза Верховина, мимо его большого жилого дома. Здесь в одной из квартир до замужества жила  мама с подругой тётей Женей, и сюда два года приходил к ней будущий Юрин папа.
На углу Советской и Травнэвой буквой «Г» одноэтажная вечерняя школа. Седьмые-восьмые классы занимаются здесь по утрам.  А ещё здесь  кабинет папиного друга художника дяди Лыврынца: «Боже, сколько там натюрмортов, портретов, какие пейзажи!» Когда Юра вырастет, он  обязательно поедет за мольбертом в Москву, он нарисует много красивых картин!
Темно уже, а до дома ещё  далеко. Невесомый снег легонько сеет сверху, кружится в конусах уличных ламп под жестяными абажурами,  щекочет лицо, оставляя капельки прохлады. А вдоль по улице тускло поблёскивают раскатанные ребятами ледяные дорожки.
Верёвочная сетка  с тяжёлой банкой  режет пальцы. Но если прижать к груди,  можно хорошо разогнаться и скользить, скользить, скользить…
И опять вспомнился Фанта: «Интересно, что он думал, когда  пнул  Юру в живот, и что думает сейчас? Нет, надо  набрать мешок опилок, одеть ещё в целлофановый, чтобы не было пыли. Повесить на чердачную балку, и  каждый день по часу отрабатывать удары. А  весной, когда земля просохнет,  на большой перемене вызвать Ивана на дуэль. Так надавать, чтобы кровавой юшкой умылся. Или, прямо завтра взять кусок арматурины, что валяется во дворе возле коптилки, и шандарахнуть его по башке? И  ногами, ногами!»
Словно и не было долгих лет дружбы и сочувствия из-за  глухого  брата Фанты…
Вот и дом маминой коллеги, Шваля её фамилия. Здесь хорошая, длинная ховзанка.
У-ух! Юра с разгону  прыгает на неё и скользит. Но вдруг наклоняется вперёд, назад, пытаясь удержать равновесие. Сетка вместе с банкой  выскальзывает из пальцев.
Банка  хряпается, словно переспелый арбуз. Под ногами остается  белая лужа почти во всю   ширину улицы.
Юра долго стоит в оцепенении. Затем медленно собирает  вылетевшие осколки  обратно в сетку, волочит по земле.  Понемногу они  теряются по дороге. Пока не остаётся  только  самый большой, что с голубоватой пластмассовой крышкой.

Утирая передником слезы,  мама опускается на табуретку:
– Як же  достало цэ життя, ци копийчани зарплаты, оцэ усэ…
Приходится идти в кладовку за НЗ. Изредка Андрей    по большому блату покупал сгущёнку  в двухсотграммовых жестянках. Их хранили на самый крайний случай, если не получится купить в совхозе свежее молоко.
Одна банка, вторая… Все почему-то пустые,  с  пробитой шилом дырочкой снизу у краешка. Только до третьей, что пряталась за стеклянными литровыми с клубничным вареньем, Юра, этот малолетний вредитель, не добрался.
А где  открывалка с деревянной ручкой, «росчиндон», как сказал недавно Вася?!
Пока нашла, пока с противным скрежетом вскрыла, пока разбавила кипятком, за окнами плотно сгустилась ночь.
Расставляя  тарелки с ужином на столе,   мама задумалась: «И что с этими пустышками делать? Показать потом мужу, после чего Юра получит «по самое немогу»? Или — тихо выбросить? Пока Андрей не поинтересуется, куда подевались дефицитные жестянки».
Набегавшийся, настрадавшийся, напереживавшийся за день Юра за обе щёки уплетал токан** – даже  лучше получилось,  не с молоком, а с любимой, сладкой сгущёнкой, пускай и разбавленной!  У Васи над столом торчала только большая голова с конопатым носом и широко распахнутыми, словно срисованными с Юриных, тёмными карими глазами. Да ещё летала над тарелкой  рука с ложкой.
Вот Юра довольно ткнул братика локтем под бок, заулыбался,  повернул к матери  раскрасневшееся лицо:
– А правда, що арабы евреям нафту*** не дають?
– Так ты  ще рассуждаеш?!» — не выдержала мама; заплакала,  ухватила папин   ремень с   трехлистником на пряжке…

Не получил Юра за утерянный ключ, не получил за разбитую банку с молоком, не получил за   сгущёнку…   Получил за евреев.

*  «Ховзанка» — по-русински, «ковзанка» — по-украински.
**«Токан» – очень густая, сваренная  на воде каша из кукурузной муки. Токан подается горячим,  но с холодным молоком, или  брынзой, или с тёртым сыром, изначально  твёрдым, а потом сразу расплавившимся.
*** «Нафта» –   по-украински (и по-русински тоже,  заимствование) значит «нефть».

Loading Likes...
Рубрика ПУБЛИКАЦИИ | 39 комментариев

Строительная почти-трагедия.

…Не один раз наблюдали мы в кино или по телеку захватывающие сцены, когда специалист   сооружает из бокалов огромную пирамиду. В которую потом ещё и разливает шампанское – начиная с верхнего, постепенно заполняя все бокалы.
Сегодня я побывал почти в роли этого умельца.
Дело в том, что, занимаясь отделкой квартиры в Домодедово, я решил сделать изолированный туалет в изначальной совмещённой с туалетом ванне. И для этого на днях соорудил одну стенку из кирпича кантом, а сегодня занялся второй. Чтобы оставался проход в помещение, мне при не вырезанном ещё дверном проёме в ванную можно было пока сделать только часть стены, длиной – когда непарный ряд – в два кирпича и в полтора кирпича, когда парный ряд.
Разбивка в полтора-два кирпича обязательна для перевязки швов.
И вот,  при размерах кирпича 6х12х24 см, стена в четверть кирпича (6 см), когда кирпич кантом – самая сложная по работе. Здесь надо идеально ровно ставить кирпич, идеально под уровень, дополнительные требования к раствору… И обязательно, так сказать, привязывать к другой стене, обычно толстыми гвоздями с длиной хотя бы в 10 см.
В сегодняшнем же случае, без привязки к другой стене…  Вы только представьте – стена шириной со спичечный коробок, длиной на полтора, на два кирпича, и высотой 210 см!
И как выложить такой столб? Без полного застывания раствора через 5-6 слоёв кирпича это почти невозможно.
Однако,  я рискнул.
Стена понемногу поднималась,  я наслаждался тем, как у меня это лихо получается, что она, такая тонкая и такая тяжёлая, не падает…
Но  скоро начались нюансы.
Начиная с полутораметровой высоты, стена начала всё заметнее подрагивать. Ещё ряд – она уже раскачивалась. А ещё через минуту…
Она вдруг накренилась, и я успел поддержать её в самую последнюю долю секунды.
Это была просто строительная трагедия. Вот я стою, держу стену, и пока наблюдается видимость благополучия. Но как только отпущу её, всё рухнет. Стена развалится на те же кирпичи, из которых я её возвёл. Да ещё и с неимоверным грохотом, от которого у соседей снизу наверняка что-то упадёт из потолка. А, возможно, и не только с потолка.
Но не буду же я здесь стоять целые сутки, пока цемент в растворе намертво схватит её! Покричать – вряд ли кто из соседей услышит. Позвонить – сотовый далеко.
На какое-то время,  в растерянности, я “зависаю”. Однако, возможности перезагрузки для моего компьютера сейчас нет.
Так что постепенно – а просто некуда деться! – начинаю соображать. Что, если бы вдруг удалось добавить ещё 4 кирпича по высоте, или около того, то я смог бы заклинить стенку сверху в притолочную часть дверного проёма. А если бы удалось сейчас стенку чем-то подпереть, то, возможно – очень осторожно! – я бы доложил   эти 4 ряда.
С огромной надеждой, я оглядываюсь… И, о чудо, вижу случайно оказавшиеся рядом пилу и рейку.
Дальнейшее уже было делом техники и некоторой изощрённости – одной рукой держать стену, а второй и держать рейку, и отрезать кусок из неё пилой.
Долго ли-коротко ли, но скоро первая, такая остро необходимая, распорка была готова.
А ещё через некоторое время кусок стены готов и заклинен под дверной проём.
Ура – всё получилось!
Loading Likes...
Рубрика БЛОГИ | 4 комментария

1 мая встреча!

Коллеги, прошу внимание!
Попадание чисто-нашей среды на нерабочий день ряд товарищей посчитал  крайне обидным и вообще совершенно недопустимым. Поэтому чисто-стихийно родилось предложение в 19.00 всё равно встретиться. Пускай и не в литинституте, а по второму нашему адресу – в Чебуречной.
Чисто-случайно, между прочим, будет сам АК, будет Ира Маруценко, возможно, Вадим Доветров, будет ещё целый ряд коллег-сотоварищей.

Звоните заранее, потому что помещение Чебуречной не резиновое,  члены кружка – особенно если вдруг все набегут – не поместятся!
Хотя, если человек сто, сто пятьдесят – вполне.
…Кстати, по неявно выраженному пожеланию нашего дорогого Алексея Константиновича, очень будут приветствоваться в кулуарах  литературные, высокоинтеллектуальные и не очень, темы.
Одна из них, например (КМ) – литературные приёмы.

jeunesse_de_bacchus

Loading Likes...
Рубрика ОБЪЯВЛЕНИЯ | 1 комментарий

Компенсаторы

То, что отделка квартиры дело серьёзное, чем дальше, тем больше понимаешь “в процессе”.  Но нельзя сказать, что это соответствует выражению – аппетит приходит во время еды…
С утра встретились с электриком. Он “обрадовал”, сообщив, что все розетки и выключатели, установленные в стенах квартиры, надо выбросить:
– Дешёвка,  никуда не годится.
Затем  какое-то время  я шлифовал  потолок и стены прихожей после шпатлевания,   немного поштукатурил.
В открытое окно большой комнаты врываются  солнечные лучи и свежий теплый воздух, пыль  быстро прячется по углам. Наконец-то, в конце апреля, весна наступила;  всё там, за стенами, словно приглашает:
– Бросай дела, выходи! Здесь  хорошо!
А ещё с   десятого этажа   виден берёзовый лесок неподалёку, сквозь белые  с чёрным стволы и ветки   прозрачно зеленеющий почками и только-только появившимися листиками.
– Вот бы пикник, да с хорошей компанией, шашлычёк под красное сухое вино…
Работа кажется совсем муторной. Настроение, и с утра не блестящее, окончательно сдувается.
Съесть   яблоко… Выпить кофе…
К трём часам дня с неохотой признаю – надо убегать. Можно   помучиться ещё несколько часов, но эффективность работы, когда всё валится из рук, известна.
Вырубить воду и свет, ключи, лифт, машина…
Вылетаю мимо автозаправок  на трассу. Музыка на Бест-фм, и скорость сто шестьдесят при разрешённой сто десять.
Несусь, по обычной своей привычке обгоняя всё, что движется; настроение понемногу начинает улучшаться.
И вдруг… В  зеркала – боковые и заднего вида – буквально встреливается чёрная “Ауди”.  Она уже под моим задним бампером, она дрожит от нетерпения, она томится,  как бешеная кобыла, она рыскает по полосе и моргает фарами, словно крича – “освободи лыжню!”
Миг, и я уступаю. Казалось бы. А на самом деле пуляю свою Камри через все полосы направо и   вперёд, обгоняя  ещё  две машины.
Надоедливая Ауди не поддаётся, моментально перестраивается по крайней правой, вырывается вперёд.
У меня – чувствую! – загораются глаза и  вскипает кровь, я врубаю погромче музыку и мчу за конкурентом.
Снова случилась любимая забава – поганялки.
Уже не до осторожности, когда скорость не должна превышать пятидесяти восьми километров   ограничения по знаку (плюс шестьдесят  – скорость лишения прав). Теперь  летим около ста восьмидесяти, нередко  и по обочине. Довольно, мощно урчит двигатель, представив себя под крылом  самолёта. Опасность будоражит мне кровь, она пьянит, она переполняет адреналином:   чуток добавить, и двести километров  в час – скорость свободного падения!
Теперь приопустить стекло,  и сразу с рёвом в салон врывается плотный, даже острый воздух;  музыку вообще на максимум.
Тело на виражах влипает в кресло,  всё свистит, дрожит, грохочет… Та-к-кой драйв!
И – в-л-ево, в-п-раво, в-л-ево, в-п-раво, большими дугами между полосами, между чужими машинами. В этом непрерывном полёте с покачиванием движения    синхронны,    словно наши автомобили соединены невидимыми рычагами. Или – словно мы фигуристы в беге на льду, или это какой-то диковинный размашистый вальс на моем  любимом танцполе.
Не менее, кстати, любимом,  чем  экстремальная езда. Из-за невероятной радости движения тела, когда оно послушно выполняет любое   движение, когда это красиво и восхищает зрителей, и ты сам восхищен, в том числе и  этой своей уверенностью…
За нами  пытается увязаться огромный Лендкрузер,  мы с Ауди “делаем” его за пять минут.
Вот  и  съезд на МКАД, всегда жутко медленный, всегда забитый в два ряда.
Ауди безразлично проходит слева  по прямой, в направлении центра – ни короткого звукового сигнала на прощанье, ни двойного мига фар.
Съезд, кажется, никогда не закончится.
– Фу-у-у, вот и МКАД.
Быстрее на крайнюю левую, быстро-быстро…
Медленнее, ещё медленнее…
Уворачиваясь от машин останавливающейся второй.., третьей.., четвёртой… полосы, удираю на крайнюю правую, на обочину:
– Опять двойка! Пардон – опять пробка!
Настроение,  чудесно поднявшееся, снова падает “ниже плинтуса”.
Да уж –   машина классный психологический компенсатор! Но она же может стать анти-компенсатором.  Автомобильная пробка убьёт любое настроение.

Наконец-то доезжаю до родного дома, заворачиваю во  двор, ищу место для припарковаться.  И тут  по радио слышу:
– Сегодня международный день танца.
– Да! – снова загораются мои глаза, – а ведь будет вечер, танцы, дискотека!
Ещё один психологический компенсатор…

Loading Likes...
Рубрика ПУБЛИКАЦИИ | 19 комментариев

два по 50, и запить.

«Ты вошёл, и заурчал зверь под капотом, сильный, опасный, но для тебя давно совершенно ручной.  Теперь включить музыку, именно ту, что больше всего нравится,   климат-контроль…
Мир внутри, который только твой. Если не согласишься впустить в него другого человека.
Может, и не так уж хорошо быть Главным в своём маленьком мире?»

Жена Леся отреагировала своим текстом, не столько на смысл, сколько на тему своего маленького мира  в своём автомобиле (здесь  после небольшой моей редакции):

«Неоднозначный мир. Опасен тем, что зацикливает на себе, на своих мыслях и переживаниях.                                                                                               Да, хорошие он делает четкими, яркими, вдруг откуда-то «в тему» подбирая музыку из динамика, улыбку из едущей рядом машины.
А если плохие? Мир словно закрывается; мощной  центрифугой выворачивает тебя. Вытаскивая из памяти, из окон, из радио всё, что режет, колет, душит…»

Хотел, правда, ещё добавить, что «словно   закрывается тюремной дверью», но Леся не разрешила.

Loading Likes...
Рубрика ПУБЛИКАЦИИ | Метки | 2 комментария

Два конца света – на следующее обсуждение.

КОНЕЦ СВЕТА.
Конец света пророчили на 21.12.2012. Вчера по телевизору очередной учёный убедительно доказывал, что всё обойдётся.
С утра Родион отправил сына Серёжку в садик. При этом счастливо избежал разговора с воспитательницей насчет посильной помощи группе. Из домашнего телефона поговорил с женой Эвелиной. Обсудил легкий кашель Сережки и посочувствовал:
– Опять внеурочные, детские спектакли, а билетёршам как платили копейки… Ничего, милая, скоро выходной, хоть выспишься.
Попытался разбудить старшую:
– Лена! Пора на учёбу!
– Отстань! Мне к двенадцати!
Читать далее

Loading Likes...
Рубрика ПУБЛИКАЦИИ | 10 комментариев

№ 19. За евреев

11 671 зн.                               ЗА ЕВРЕЕВ.

Тёплая, мягкая осень в Закарпатье. С телегами, доверху гружёными картошкой,  ящиками, полными яблок, бутылями с  молодым  вином, садами с трогательно беззащитными деревьями после обрезки и сизыми дымками костров с хворостом в вечереющем воздухе. И  с уроками, такими утомительными после весёлого длинного лета.
В ноябре   нагнали тоску дожди –  серое небо,  мутные лужи на улицах и грязь на штанинах…
В начале декабря выпал снег. Сонная земля приняла его и сохранила.  Зима началась.
Как и год назад, папа  набрал из ящиков на чердаке две большие сумки  самых красивых яблок и поехал в областную больницу на обследование. Широкий венгерский ремень с бойскаутовским трёхлистником без дела, на радость Васе  и особенно старшему, Юре, повис на крючке в кухонном шкафу.
Сегодня Юра пораньше прибежал из школы. Открыл ключом  с  плоскими бороздками белую дверь — гулкую, фанерную, пустую изнутри, а по виду словно из цельного дерева. Отец мастер, он всё умеет!  Не зря в школе учителем по труду работает.  Всю столярку, всю мебель сделал, а дом какой построил!? Первый  в посёлке на два этажа, да с плоской крышей! Ещё и с картиной на фасаде  из геометрических фигур. Папин друг и художник дядя Ян вырезал  — из слоёв штукатурки разного цвета.
Как заправский форвард, Юра  левой ногой в одно касание отправил тяжёлый мяч-портфель в  на кровать под стеной. Вот бы так и на футбольном поле класс показывать!
На жестяной плите, прячущей за гремящей дверкой газовый баллон, подогрел суп. Наскоро пообедал, не отрываясь от «Астронавтов» Станислава Лема, в нетерпении подпрыгивал – здесь фантастика, там хоккей! На улице возле дома Марики-швеи  уже наверняка слышны азартные крики пацанов. Да и новую клюшку опробовать, купил недавно,  собирая копеечку до копеечки. С большой красной надписью Мукачево на рукояти, оклеенная снизу стеклотканью, классная такая!
Расхристанный, в ботинках на вырост, Юра выскочил на улицу. Понёсся, скользя по ледяным дорожкам-«ховзанкам*» и выбрасывая перед собой руку с клюшкой. Уже казалось, что он сильный, высокий, он вровень с лучшими ребятами класса. Вот Юра   бежит с  олимпийским факелом, вот золотые медали, слава… Все одноклассницы,  и  Маша  из шестого-Б, смотрят только на него,  улыбаются только ему.
Игра получилась ничего. Две последние шайбы Юра забил мастерски, одну за другой. Заодно чуть не получил по лбу и шайбой, и клюшкой.    И настолько раздухарился, что сбросил облезлую шапку-ушанку из кролика и куртку. Остался в шерстяном свитере под шею, растянутом почти до колен.
Небо понемногу серело. Родители Юриных товарищей по игре возвращались с работы. Тяжело спускались с велосипедов,звали ребят домой, лязгали железными дверцами оград. Пока на улице, превращенной в хоккейную площадку, не остались только Юра и  Иван  Фанта.
Фанта  жил за три хаты  по соседству. Из-под нестриженых, торчащих во все стороны волос выглядывали хитрые глаза – Иван умел набедокурить, ещё почище Юры.  Роста был среднего, как Юра, и тоже худой. У него тоже  был брат, тоже  Вася, и  тоже  на шесть лет моложе. Из-за  ошибки врачей в роддоме младший  Фанта потерял слух. «Боже, почему!» — всегда читалось в серых, как у Ивана, глазах его худенькой мамы.
Иван был первым товарищем Юры по уличным играм. Хотя,  в октябре   дошло  дело и до вражды.

В тот тёплый  день все  выбежали  на большой перемене в школьный сад. Бродили по щиколотку в жёлтых и красных опавших листьях,  стряхивали  из полуголых ветвей редкие уже  яблоки.  Девочки  из класса сбились в стайку под  большим дубом,  и  Юра задумался, как бы это подойти и выдать что-нибудь умное и смешное. Но неожиданно боковым зрением заметил — ребята, всё больше  главные школьные хулиганы, что-то наперебой говорят Фанте, искоса посматривая на Юру. Тот был сыном очень строгого учителя, а ещё отличником и занудой,   его недолюбливали.
Скоро,  со странной улыбкой, Иван подошёл поближе. И вдруг… толкнул  в грудь.
Юра попытался  глянуть товарищу в глаза:
– Иване, ты здурив? Якого чёрта хочеш?!
Но их уже взяли в плотное кольцо. Фанта чувствовал себя в центре внимания. Совсем не так бывало у него у школьной доски!  Теперь Иван горделиво осматривался, поводил плечами  и скалил почти чёрные, испорченные зубы:
– Гы-ы-ы!
А толпа   подбадривала:
– Давай! Прыбый го! Вриж му!
Юра тоскливо встал в стойку. Драться он не любил, да и не умел особо. Немного  тренировки, и всё  бы получилось – боевая левая рука хорошее преимущество. Но…
Первый удар кулаком Юра отбил локтем, мазнув  в свою очередь Ивана по скуле. Зорко следил, как тот прыгал перед ним. Фанта тоже не был   умельцем в кулачном бою, но мало ли что. Да и при поддержке ребят, похоже,  был в ударе.
Вот он ещё раз махнул правой, левой рукой и…
От жуткой боли в животе у Юры перехватило дыхание; словно  изнутри выдрали желудок вместе с лёгкими. Иван ударил его ногой. Такое считалось  подлостью.

Месяца два  ребята не разговаривали,  потом  забылось. Вроде,  забылось…

Какое-то время Юра и Фанта ещё перебрасывались шайбой,   по очереди били издали по воротам, обводили друг друга.  Уходить не хотелось, но   пора было  в детсад за Васей. Только сначала домой, оставить   клюшку.
Возле входной двери Юра вдруг обнаружил, что нет ключа: «Ат-тас!»
Десятки раз  пробовал он карманы штанов и куртки. Поплакал, даже помолился, хотя в церковь не ходил.  Вспоминая,  куда бросал куртку, побежал на недавнее поле хоккейных баталий: «Хотя,  найти его, серый,  на снегу… Тяжкое   дело!»
Надежда Ивановна ехала на велосипеде по родной улице Советской:   «Вроде и снег повсюду, уборка урожая давно кончилась, а сколько ещё работы! Агротехнические планы составлять на будущий год, в Новобарово удобрения на поля никак не вывезем, Вася вчера покашливал, померить температуру..»
И вдруг… такой знакомый, накоротко стриженый затылок с оттопыренными ушами.  Юра! Её старшенький, да ещё и без шапки, ползал на коленях под воротами Марики, разгребая пальцами снег.
Какое-то время мама пыталась помочь, затем  укатила за младшим в детсад. Крикнула, чтобы через полчаса был дома.
Сосед  Петя Турок, весельчак и балагур,  долго не мудрил. Не один год работал он на тракторе Беларусь и привык решать неожиданные технические проблемы.  Посмеиваясь в  чёрные усы, Петя приставил лестницу к окну ванной,узкому, под потолком, разбил и залез в дом. Мама нашла большой лист стекла на чердаке,  Турок ушёл за стеклорезом. Юра, переодев штаны на сухие, побежал за молоком в совхоз.
То и дело он  лихо скользил по  ховзанкам, уже припорошенным вечерним снегом: «Интересно,  почему это со снежком  ещё более скользко?»

Их трёхлитровая банка, полная молока, одиноко стояла на окне сторожки. Два больших алюминиевых бидона  под окном  ждали  завтрашнюю машину на ферму. Чтобы к  пяти вечера снова доставить свежее  молоко для работников совхоза.
Из открывшейся двери вырвался прелый воздух,  с запахом мокрых кирзовых сапог.
– Здоров, Андриёвич! Як ся маеш?! — ладошка Юры утонула в лапе сторожа дяди Миши,  большого, похожего на карпатского медведя,  только сильно прокуренного. Не по годам рассудительного мальчика сторож уважал.  Если мальчик приходил пораньше, они подолгу  обо всём  разговаривали:  как там Америка со своими неграми, почему евреи воюют с арабами, когда совхозникам добавят зарплату… И о коммунизме, когда от тебя по возможностям, а тебе по потребностям.
Но сегодня болтать было недосуг. Да и у дяди Миши в  комнатёнке уже голубовато мигал переносной телек,  доносилось бормотанье вперемешку с выстрелами.
Теперь, подпрыгивая, по брусчатой улице Травнэва, мимо центральной конторы совхоза Верховина, мимо его большого жилого дома. Здесь в одной из квартир до замужества жила  мама с подругой тётей Женей, и сюда два года приходил к ней будущий Юрин папа.
На углу Советской и Травнэвой буквой «Г» одноэтажная вечерняя школа. Седьмые-восьмые классы занимаются здесь по утрам.  А ещё здесь  кабинет папиного друга художника дяди Лыврынца: «Боже, сколько там натюрмортов, портретов, какие пейзажи!» Когда Юра вырастет, он  обязательно поедет за мольбертом в Москву, он нарисует много красивых картин!
Темно уже, а до дома ещё  далеко. Невесомый снег легонько сеет сверху, кружится в конусах уличных ламп под жестяными абажурами,  щекочет лицо, оставляя капельки прохлады. А вдоль по улице тускло поблёскивают раскатанные ребятами ледяные дорожки.
Верёвочная сетка  с тяжёлой банкой  режет пальцы. Но если прижать к груди,  можно хорошо разогнаться и скользить, скользить, скользить…
И опять вспомнился Фанта: «Интересно, что он думал, когда  пнул  Юру в живот, и что думает сейчас? Нет, надо  набрать мешок опилок, одеть ещё в целлофановый, чтобы не было пыли. Повесить на чердачную балку, и  каждый день по часу отрабатывать удары. А  весной, когда земля просохнет,  на большой перемене вызвать Ивана на дуэль. Так надавать, чтобы кровавой юшкой умылся. Или, прямо завтра взять кусок арматурины, что валяется во дворе возле коптилки, и шандарахнуть его по башке? И потом ногами, ногами!»
Словно и не было долгих лет дружбы и сочувствия к  глухому брату Фанты…
Вот и дом маминой коллеги, Шваля её фамилия. Здесь хорошая, длинная ховзанка.
У-ух! Юра с разгону  прыгает на неё и скользит. Но вдруг наклоняется вперёд, назад, пытаясь удержать равновесие. Сетка вместе с банкой  выскальзывает из пальцев.
Банка  хряпается, словно переспелый арбуз, и на дороге остается  белая лужа почти во всю ширину улицы.
Юра долго стоит в оцепенении. Затем медленно собирает  вылетевшие осколки  обратно в сетку, волочит по земле.  Понемногу они  теряются по дороге. Пока не остаётся   самый большой, что с голубоватой пластмассовой крышкой.

Утирая передником слезы,  мама опускается на табуретку:
– Як же  достало цэ життя, ци копийчани зарплаты, оцэ усэ…
Приходится идти в кладовку за НЗ. Изредка Андрей    по большому блату покупал сгущёнку  в двухсотграммовых жестянках. Их хранили на самый крайний случай, если не получится купить в совхозе свежее молоко.
Одна банка, вторая… Все почему-то пустые,  с  пробитой шилом дырочкой снизу у краешка. Только до третьей, что пряталась за стеклянными литровыми с клубничным вареньем, Юра, этот малолетний вредитель, не добрался.
А где  открывалка с деревянной ручкой, «росчиндон», как сказал недавно Вася?!
Пока нашла, пока с противным скрежетом вскрыла, пока разбавила кипятком, за окнами плотно сгустилась ночь.
Расставляя  тарелки с ужином на столе,   мама задумалась: «И что с этими пустышками делать? Показать потом мужу, после чего Юра получит «по самое немогу»? Или — тихо выбросить? Пока Андрей не поинтересуется, куда подевались дефицитные жестянки».
Набегавшийся, настрадавшийся, испереживавшийся за день Юра за обе щёки уплетал токан** – даже  лучше получилось,  не с молоком, а с любимой, сладкой сгущёнкой, пускай и разбавленной!  У Васи над столом торчала только большая голова с конопатым носом и широко распахнутыми, словно срисованными с Юриных, тёмными карими глазами. Да ещё летала над тарелкой  рука с ложкой.
Вот Юра довольно ткнул братика локтем под бок, заулыбался,  повернул к матери  раскрасневшееся лицо:
– А правда, що арабы евреям нафту*** не дають?
– Так ты  ще рассуждаеш?!» — не выдержала мама; заплакала,  ухватила папин   ремень с   трехлистником на пряжке…

Не получил Юра за утерянный ключ, за разбитую банку с молоком, за   сгущёнку, получил за евреев.
Получил за евреев…

*  «Ховзанка» — по-русински, «ковзанка» — по-украински.
**«Токан» – очень густая, сваренная  на воде каша из кукурузной муки. Токан подается горячим,  но с холодным молоком, или  брынзой, или с тёртым сыром, изначально  твёрдым, а потом сразу расплавившимся.
*** «Нафта» –   по-украински (и по-русински тоже,  заимствование) значит «нефть».

 

Loading Likes...
Рубрика ПУБЛИКАЦИИ | Метки | 22 комментария