Шарики не дремлют — чай, да и мы умом не хвораем-с, так ведь?
От текста выкладываю лишь кусок, но его именно сюда пришпандорю — пущай этот отрывок современной соколиной литературы имеет и здесь обозрение.
Писанины собственной да горячей не отдаем, лОжим около личной будки на территории Кружка Белкина, кой стал мне немного ближе — за что и благодарю антоновцев.
В кружке уютно, чисто да еще и безлюдно — по-крайней мере у меня, — как в стакане с водкой, кою я в жизни ни разу не пробовала.
Ну и сам фрагмент. Для понятия, принятия и шоб не зачахло — а, может, чтоб и проросло сквозь осенние репеи.
=======
«Заречье необходимо брать только через уборную спецтехнику — тихо и СВОими Шариковыми», — генерал мыслил теперь кратко и поодаль от иных, ведь чем дальше от народа, тем и комиссионные меньше.
Логотип Мосгортранса и того же Метрополитена, в который Заречье было занесено тайно — в виде картографической точки негласного начала линии, движущейся по московскому обручальному кольцу вокруг города по часовой и до стыка с Юго-Западным выходом транспорта, переполненного с эвакуирующимися людьми — давал военному дополнительную надежду на благополучный исход в этой кампании.
Кто понимает, откуда логотип московского метро пошел и почему и куда уходит, тот знает как вылезти из закрытой блокадной столицы.
А сеть городской стоматологии под названием «Все СВОи!» не давала генералу права даже на малейшую на ошибку — один раз прогадав с выбором стоматолога, всю оставшуюся жизнь будешь мучиться страхом перед синим креслом и уповать на красную дичь. Один выдранный с корнем зуб влечет самовольное падение всей зубной кладки — даже ежели это красный генеральский кремлевский кирпич идет вдоль Софийской набережной.
«Всех не перепроверишь, но ко всякому казах приложен, потому без казаха в Заречье не сунешься. А если сунешь головку, так тот откусит и саму ручку с золотыми шарами — без подписи останешься. А подпись всякому нужна — тем паче, что генералу. А вот как Зареченский поселок после всего отделить от казашьего плова из собственного мяса да от жаропрочной лепехи в тандыр — вопрос чуткий», — продолжал кумекать генерал.
«Уборной спецтехники со шлангами да отбойниками тут маловато будет — нужен постоянный контроль над вооружением и спецсвязь информационного обеспечения», — так сказал ему верный прапор Тихон, и генерал, помня о том, думал теперь, где же будет правильнее и безопаснее в Заречье организовать склад собственных генеральских боеприпасов — карта подмосковного взрывоопасного поселка с прохоровскими капиталовложениями уже лежала на чистейшем рабочем столе.
«Где Прохоров живет, там и война опосля пойдет», — ныне среди военных эта фраза стала известной неспроста. Лыжи Прохорова да его палки катались не только лишь по Куршавельским склонам, но даже и по Московским. И друзья миллиардера, теряющего свои тяжелые, наработанно-награбленные капиталы, все больше тонут во грязи — уж ежели не в русской, то в заграничной точно.
Все Прохоровские предвоенные кладки да тропы генерал ныне по карте выучил назубок.
Генеральская смекалка позволяла ему с задором предполагать место складирования боеприпасов именно в Прохоровской Зареченской хате: «Где ляди, там и боеприпасы лежат — одно от другого мало отличается — одна орет, другое гробыхает. Вот тебе и складирование, и информационно-техническое обеспечение с сиренами», — и красной длинной кнопкой с золотым стержнем припинил генеральский крепкий костяк Прохоровский дом на карте подмосковного Заречья к своему надраенному письменному столовому дубу.
Карта Заречья получила свой первый в тот день военный укол — пин в дуб.
«Есть боеприпасы на прохоровском складе — есть и противостояние с сиренами! — что даже ваш «орешник» Заречье не возьмет. Одними лесными орехами да дробью из череды кунжутных и подсолнечных семечек с «Пятерочек», «Магнитов» да «Перекрестков», турецкими рахат-лукумами да кавказскими облитЫми козинаками военных не довести до санитарной койки!» — прапор Тихон умел давать дельные советы, а генерал чуял, что как бы не за Тихоном и противостоял — сам великий ныне Казах с его глубинным черным тандыром.
«Как только лыжи положу в дом, генералы сами встанут и палками поедут», — подытожил военный ум высочайшего чина будущую суть Зареченского местоположения и складирования.
«Казах привык дельно спользовать всякого и каждого — по мере нужды», — продолжал про себя размышлять генерал, — «потому пока буду ставить на Тихона и его тишайшее делопроизводство, а после — посмотрим и проверим тебя, парень — от чьего ведома ты мне советы тут раздаешь».
Отойти от своих скоросшитых дел к концу вечно накровавленной пятницы генералу так и не случилось — в город неожиданно вверглась сильная пурга, все вокруг замело и почти бураном вымело генеральского друга с его крытой всеми средствами спецсвязи дачи.
«А ведь предупреждал я Егора, не ставь машину поперек дома — взорвут. Взорвали-таки, падлы. И бураном еще намели. Надо будет за погодной сводкой лично следить — чекисты ныне мне недоследили, впросак попав, да и меня выставив — а мое погодное генеральское кабанье дело уже как с лета идет, с самой майской грозы. Кабаны, заложенные еще советскими французами черные трюфеля везде ныне рыщут — по всем улицам бедных Декабристов идут! — да не везде находят. А как найдут, так вонь на весь Норд-Ост подымают — сразу погода гадится еще более. Думать не думал, что погода обозначает наши чекистские, как теперь говорят, чековые дела», — сглотнув про себя намысленное, он пытался соориентировать все свои рабочие нАводи на ближайшие пару дней. На большее, чем на пару, уже и не мыслилось, да и не получалось — ситуация кровью то тут, то там давала о себе знать, так и не взрываясь — втихую.
Немецкие речные заводи уже вовсю оттопырились в Норд-Осте у Яузского берега — с предсоветских времен, еще царскими поставленными в ряд тополями, вокруг болотного дела всех обозначили да поштучно через Фаберже пересчитали. Недаром и дом напоследок от турецкого застройщика с помощью Лужка и его немецкого фрезерного станка выставили на самой Яузской высоте – красный кирпичный дом стоИт и издали всем об опасных высоких умных делах говорит. Если турки кому и служат — то лишь царям, — а на других мечами да ножами прут, не до мастерков с бетоном на высоте птичьего полета.
Убит друг генерала Егор — островская гроза на небе звучит, пусть и без Катерининских причитаний. А если бураном заметает или пушкинской метелью кроет, так все тоже самое бывает — сызнова убит, расстрелян, отошел из кабинета, да больше так и не вошел.
И только лишь красивый снег хлопьями и потепление предубеждает нас об очередном взятии ситуации под контроль. «Красота ныне в силе и дорого стОит — даже на красивый снег цена выставлена, вот ведь казахские черти в своем тандыре одурели!»
Генерал подошел к телевизору в кабинете и в который раз на дню включил треклятый ящик.
Генеральский ящик хоть и не был совсем помоечным старьем, но и новоделом тоже не выглядел — и потому картинка отображалась совершенно забеленной — передавая снежное телевидение, без коего нынешние генеральские дела не шли б так шибко и по-скорому в гору.
«Сыграл наш генерал в ящик» — эта перекореженная Московской тихой войною пословица приобрела первичный, а не только лишь подпольный серый смысл. Именно на снежное антенное телевидение поставила умнейшая генеральская седовласая голова и — не проиграл ведь! Так с восхищением говорили о генерале его подчиненные, знакомые с погодным телевизионным осадочным словарем. «Осада будет — осадки по ящику сильнеют, волной снежная осада по тв идет — знать, буря настает».
«Поставил генерал на чистый русский аналоговый тв-снег — без приставки! — и стало если не солнечнее, то точно уж светлее», — так о высоком избранном чине говорили знакомые с ситуацией.
Приставка к телевизионной коробке тоже, что и приставка в самОм русском языке — дает двумыслие, двусмыслие и подчинение логике первичного варианта приставки слова «про-дукты», образованного от военной смысловой приставки «ПРО» и от сокращенного в речи слова «дукаты». Означало и значит поныне травленый дукат – единственный гаженый орех в мешке остального цельного и чистого.
«Подарить снежное телевидение и его главные три российские кнопки — Первый Канал, Канал ОРТ и RussiaToday — новому телевизионному пульту «X tv» (Экс ТВ) и соорудить всю эту непростую телевизионно-военную конструкцию с нацелом на Большого лондонского Бена и его фарфоровое пятичасовое чаепитие, может лишь наиумнейшая голова!» — так с восхищением говорили ныне о черном генерале его же подчиненные.
«Был генерал весь черный, да от снежного телевизора белеет даже черт поганый», — шутило его мнимое руководство, выполняющее лишь функцию прикрытия жопы, пока та еще горит.
По снежному телевидению можно было узнать то, что не понять по идеальной четко-выверенной цифровой картинке.
«Блю, блю, блю, канари, квик-квик-квик, сепар, де ленте!» — частенько спевалось итальянским куплетом на французский мотив в генеральской умной голове. И генерал раз за разом ловил тайные знаки сепаров в своей заснеженной Останкинской телепередаче.
Длинный провод или LongLine еще был в техноразработке, но на столе уже теперь стояли аж два проводных курчавых дисковых зверя — так он относился к громоздкому телефонному аппаратному прошлому человечества, кое на генеральском деле своим звоном встало поперек пчелиных колких виброуслуг, оказываемых втихомолку и без спросу.
Сами высшие силы и даже черти помогали генералу совладать — и с ситуацией, и с тихой Московской войною, ведущейся не под прицелом журналистских камер, и даже с самим собою — яблочным огрызком, как он еще недавно сам себя осознавал, лелея пагубную страсть к грузам под двухсотыми номерами, напичканными мобильными аппаратами.
Тачек с номерами «двести» в Москве стало на порядок меньше — яблочные завозы уменьшались от раза к разу, — генерал брал в руки не только идиотов вокруг, но брал и самого себя, страджствовал, переходя от устранений лишь к военным ограничениям, разоблачениям и отстранениям.
«Умный игрок играет на двух полях одновременно — тем самым держа и всё картофельное поле перекопа в своей власти», — так по-новому рассуждал генерал и получал еще бОльшую силу, — » а уж с кем и в какой из углов я срать на том поле сяду, я сам определюсь — по ходу картофельной очистки».
«Кабанов может и из Дубны будет, да ум не стояросовый, гибкий, не идиотический. Анатольич — ракетострел бывалый!» — говорили закадровые генеральские умы про бывшесоветского прапора-держателя химпрепаратов для отбеливания. — «Вечно бухую генеральскую рожу крыть в своей Кабаньей ковровой Химчистке ныне серый миллиардер-прачечник с улицы Милашенкова не станет. Он оттудова уже одну ракету в начале нулевых спустил — на Запад по водам Атлантики на белом пароходе ушла на перекрой по англосакским меркам — совковая, старая, но добротная конструкция была, — а теперь вот генеральскую рожу на люди выводит.
Вверх аж жуть как прет — не химчистка у него, а космопорт. Пылит, как штат Техас!»
«В последнее время генеральская харя хоть и выходила гусем из Химчистки, но уже не по Таймырским часам живет, а на Чукотку к Челси выход отыскал — там его видели», — такие слухи ползли среди генеральской знати, понимающей смысл сего действа.
Полууостров Таймыр был взят вне лондонского времени и генеральское отхимиченное лицо, выходящее из дверей Химчистки на Милашенкова, все чаще выглядело и протрезвевшим, и похорошевшим.
Равно как и внешний вид самого Герасимова из Минобороны, — так и не стопившего в Яузе Му-Мукающую бодатую корову, — по новостному ящику говорил о том же самом — толстые дела у государства хоть и медленно, но шли на поправку, отхорашивались. Да и носик Герасимовский уже не был красным и мог словить даже и рыбку из пруда — голландской крючковатости былая припухлость зацепу не давала соорудить.
Однако ж, никто из знаковых военных так до конца и не понимал, что настоящий, истинный генерал безвылазно отдраивал принесенные Кабановскими хлопцами ковры — внутри сАмой закрытой химической шашни серого московского миллиардера огненным жаром вовсю кипела военная работа! — а схорошевшая генеральская рожа на выходе была лишь его синонимом — двойником, иначе говоря.
«Отыскали ж мне идиота, а!» — восхищался генерал невероятной схожестью самого себя с избранным военным пропойцей! — «Куда только ноги его после девать? В какой ящик складывать такие ляхи? А еще ведь и лопасти, и шпалы надо схоронить!»
Но в военное время мясные вопросы неуместны даже для эшелонного исправленца — как он теперь рассуждал про самого себя, просветляющегося.
Генеральский двойник, выходящий из Кабановской мухопАрни, все более протрезвевал и это обозначало, что скоро будет и место, и время брать прохоровское Заречье кабаньим табуном — то есть всем выводком, попавших в сеть избранных клыков — даст Бог, вместе с Весною! Массово и маршем — под хлыст французских дирижерских барабанных палочек!
Весна была генералу ой как некстати — но совладать по всем правилам тихой Московской зимней войны с про-хоровОй ситуацией и обходиться без цветочного морозильника поодаль от светлого здания культового Пономаря, он пока так и не мог. Слишком много зрителей в Весне – массовость великого классического музыкального мира иногда пугала даже чуткий и прозорливый генеральский ум — своим классом Большого Органа.
«Эка ж невидаль — играют даже ногами!» — восхищался генерал впервые увиденным в зале Большого Органа.
А узремши Хрустальную Пятерочку под самым органным потолком — пять наикрасивейших, поющих хрустальным звоном роскошных люстр! — ему сразу стал ясен смысл будущих концертов на Большом Органе. Такие люстры надо ведь еще и окупить, Боже ж милостивый! Это ж скока надо мячей в ворота загнать?
И знаковое свадебное преображение фамилии главной Весенней органистки класса Большого Органа Пирожихиной в семнадцатимгновенную фамилию Тихонова было настолько нарочитым, что генеральский мозг почти обезумел — пока рассматривал памятную концертную афишу середины девяностых, вывешенную на обозрение в холле на первом — прям при входе Хоровой Весенней музыкальной школы.
Ум военного хоть почти и обезумел от удачи выйти на хорового Шефа и его школьную команду – так называли дети ныне почившего основателя и закладчика истинных ценностей, легендарного Пономаря еще с советских лет, – но из строя не вышел.
«Ноги того стОят», – рассуждал военный чин, рассевшись в зале Большого Органа на стуле, обитом бархатом, и наслаждаясь старинными звуками, издаваемыми Большим Органом на нижней клавиатуре, – «почитателей как я насобирают».
«Хорошо, что хоть Орган большой — места занимает столько, что любуйся всласть сколь хочешь, да и не своровать», — подумал генерал во время первой открытой Органной Мессы.
А когда умнейшая генеральская голова смекала близлежащее с Большим Органом провоенное зелененькое здание Дежнев Плазы и его непростой медицинский расклад — с необозримыми для несведущего, непытливого ока подвалами да гаражным въездом со светофором для избранных, с просторными этажами без бетонных перегородок для аренды под коворкинг, а на деле являющимися будущими светлыми пространствами для больничных коек, — то ум генерала и вовсе поднимался с рогов на задние копыта — столько коек-то да в одном коворкинге пружинить будут!
Выстроить достаточно просторную операционную в ста метрах от Большого Органа — редкостная городская пакость для избранных. Лишь военный заранее мог выгадать себе подобную, сготовленную за десятилетия до войны, проармейскую планировку в трехстах метрах от самоей Чукотки — так назывался закрытый почтовый ящик, расположенный на берегу Яузы на Чукотском проезде еще с заспанных брежневских времен, покрытых простынною закипяченною синькой.
Большой Орган начал лишь недавно издавать открытые звуки и устраивать аншлаговые концерты, а потому планы генеральского воеводы на Весну в Заречье — с бурановой смертью ближайшего генеральского соратника Егора — пока так и не оборвались.
«Где музыка, господа, играет, там и марш поодаль всегда звучит», — знание жизни вовремя вспомогало генералу выкарабкиваться из перепадов — что температур, что давления извне.
«Где Егорка, там и Захарка — знать, чай будет хлебать вприкуску — а хлебая еще и кусаться позволено не всякому, а лишь имеющему сахарок в запасе», – продолжал свои рассуждения военный чин и параллельно со вниманием смотрел снежные новости по пятничному антенному ящику.
Новостной блок Первого сегодня был посвящен продуктовой сводке – дикторствовал за столом Елисеев.- «В Бумер бревенчатый на Николиной Горке мне сразу не залезть», – смекал военный, – «собака в конуре у них даже в мороз сидит, фыркает, доски расталкивает, — а вот прилепиться смогу — надо лишь лес с удалью на псову будку навалить, — и даже без четырех столовых пачек киевской Юлии, с натянутыми цветными резинками обойтися можно.»
«Захарка Захарке рознь», — сказал как-то ему доверенный прапор Тихон. — «Юлия свое возьмет — и даже без Киева обойдется — навалит и на стол, и под него. Думайте лучше, как цветы на Киевском подоле сначала нарисовать, а уж после и взрастить – лучше маргаритки на похоронном холмике не сыскать. Рита-Рита-Маргарита, мы нашли тебе корыто! У нас ведь всё через «Мои документы» малой цифрой пока что перекрывается да покрывается, а там, на Киевском взморье, еще по-старинке живы — пока что лишь займом через паспортные столы обход имеем да удачу сыскиваем.»
«Надо будет центральный паспортный стол поставить на ноги», — размышлял генерал про себя, — «пОверху — через свет. Отбомбим, отключим электрику, уберем старые дубовые генераловы козлы. Где свет гаснет — там и документов нема. Старухи без света в войну хаты сами сдают — тихо заходим, метр за метром берем и старух убираем», — с достоевской уверенностью в очевидном Киевском поражении господина Зе перед тихою военной элитой Москвы генерал продолжал наблюдать падение телевизионного снега на экране, сквозь который иногда мелькали доступные лишь избранным знаки.
Сверху за окном тоже падал снег — крышу серой ковровой генеральской Химчистки чистил военный дворник из новых таджиков — его скосая тень двигалась то туда, то сюда, аккуратно по снежному завалу вдоль стены здания, и всякий раз генерал вскользь осознавал мерное движение жизни, лишь предполагая, сколь времени спустя эта палая тень окажется на холодной земле ничком, обездвиженной, и его зачистит снегом уже кто-то следующий, иной.
«Чистит мерно, ровно, со знанием», — заметил генерал, — «надо будет похвалить — хотя бы перед сугробом зарплату выдать», — так он приучал себя к жизни по новым правилам.
«С уважением к подданым, с уважением к людям надобно», — приучал он себя ко все более просветленной работе.
«Трезубец здесь», — смелькнулось скоро в уме, как только к Химчистке подъехала машина с Никитой. — «Велю чай подать, с конфетами теперь охота — пусть и не Порошенко дело стелет», — рассудил наскоро военный чин и достал вазу со сладким. Шоколадные сказочные названия взавалку — где мишки косолапые, а где и красные шапочки лежат.
«Старуху в Варшаву, а вас оставляем пока у Николы, в бревенчатом Бумере на высоте», — проговорил он про самого себя последнее предложение, приготовляясь к разговору с Трезубцем, и завернул в крафтовую бумагу пакет для передачи из рук в руки.
В пакете была икона — Трифон с соколом на гарцующем конике. Где сокол, там и скол ищи. Снизу Алисина надпись из детской песенки: «Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко!..»
Трезубец еще недопонимал, как они делают свои генеральские дела и где — везде, где есть не только люди, но и даже звери. Иначе говоря, и в лесу, и в зоопарке — и тут, и там, и так, и сяк. И везде, где света нема – кишмя кишат.
Отключи свет и девелопер Трамп соскочит с башни – захват помещений через электрику пойдет. А отключи электрику в Москва-Сити, так там и сам Борисов родственник на шашлык уйдет — отдыхать да крутиться на шампурах.
А где Трамп свою башню потерял, там и Юмашев без башни внучкиной остался. И ведь мало президентскому курьеру, что давно уж как без «Огонька» сидит, так и без стен ведь останется! Все ж говорили ему, учили неразумного — газ есть, да без «Огонька» не зажигается плита!
Как с Трезубцем поступить, генерал еще не знал, не придумал — но отвадить Корону от Старухи он уже был не в состоянии. Корона крепко сидела на материале под названием умная голова.
Правда, тут еще и Шуба у генерала висела — царская, немецкая, у самой двери на кабинетной вешалке, — «однако ж, если с Захаркиным транспортом не удастся сладить», — размыслил генерал, — «придется еще раз за Шубу дергануть да пообщипать за дырочки пуговичные. Уж ежели и раздерет на куски, знать, так и случится — навалим леса после, дров привезем да Шубу прилюдно сожжем. А они уж после сами пускай решают — горят ли рукописи или не горят, а всего лишь тухнут. Сам поинтересуюсь тоже — поодаль. Холм с горою высокий мне пока не по силам — склон французский слишком высок да массою велик, — а вот знамя из Старушечьих рук возьму — лично! — в ЛитМузее Бака будет стоять флагшток, позабыв про всякие там литературные Дали. На самом видном месте будет отодранное по самому краю Московское знамя, что Старуха на углу своей хатенки подняла.»
«Где корона, там и глава», — мысль, поданая ему Старухой, была вполне себе разумной и не подлежала сомнению. Да и было ли у генерала право сомневаться, когда все его вывороты дела наизнанку грозились тут же быть если и не обличены, то уличены.
«И не посрешь ныне при людях-то на картошку в Магните — казюлина вся сразу видна», — осознавал новый мир генерал. — «А еще этот Старухин полоумный отче, что картофель великим бананом земли русской назвал. Надо ж, совсем взбрендил идиот на исходе лет, а ум по чуть все ж гениальное выдает — чрез собственные пословицы да поговорки».
Приближающиеся уверенные шаги Трезубца послышались по коридору Химчистки, и генерал открыл своему будущему дверь.
А на экране генеральского мобильника, мирно отдыхавшего на новом картежном, впервые отпиненном столе, тем временем, цокнуло сообщение, начало которого отображала сама жизнь: «В Заречье переворот — прямо к воротам подьехали…»
Приближенные к тексту лица в высокопоставленном молниеносном беспорядке:
Захарка Прилепленный
Захарка Наваленный
Юлия Наваленная
Юлия Киевская
Никита Трезубец
Егорка Бумер
Кабанов Дубненский
Чукотский Таймыр
Серый Генерал
Казах Великий
Пономарь Светлый, он же Шеф
Пирожихина Тихая
Прохоров Заречный
Шуба Немецкая
А так же картежные пины:
Чукотский проезд (военкор)
Дежнева улица
Декабристов улица
Парк Яуза на Олонецком
Химчистка на Милашенкова (военкор)
Заречье поселок в Московской области (военкор)
Хоровая школа Весна
Почтовый ящик на Чукотском
=======
Я есмь Бродский вер.2.0, обогащенная физикой атома.
Пытаюсь пробиться с Шаргуновской «Юности» и до Холмогоровского «Знамени».
Мои стишки: https://stihi.ru/avtor/bluefalcon.
Мои тексты: https://proza.ru/avtor/bluefalcon.
