Архивы автора: Юлия Лукашук

Одна целая неизвестная жизнь или «тИтова вера»

(повесть)

Nec dues intersit

Глава 1. До и после

– Снова ты?
Голос старика пробудил меня. Он шёл ко мне, а с его песочного цвета лохмотьев сыпалась золотая пыль. Словно до моего появления ему не приходилось двигаться. Интересно, почему? Неужели никто не возвращается?
– Кроме тебя, почти никто. – Ответил старик, хотя я его и не спрашивал. Так он напомнил мне о своём умении читать мои мысли, когда ему вздумается. – Был, правда, недавно один физик. Интересный такой, оранжевый. Должен был изобрести машину времени, но не успел. Времени, сказал, не хватило…
Я промолчал. Мне не было дела ни до каких физиков. Пусть даже и оранжевых.
– И что тебе помешало на этот раз?
Я пожал плечами. Откуда мне знать, не вышло и всё тут.
– Эх, парень, говорил я тебе, что ничего не выйдет? Говорил! Но ведь ты не слушаешь… – поддерживая левой ладонью позвоночник, старик сел на единственный желтый камень и прокряхтел. Как будто бы он был настоящим стариком.
– Что ж, этого стоило ожидать… А знаешь, почему?
– Мне говорили.
Я прошагал мимо старика к воротам. Он встал со своего камня и поплёлся за мной. Похоже, до него дошли мои мысли о том, что я не очень-то жажду выслушивать его нравоучения. Его дело – открывать ворота, а не удобрять наставлениями мою и без того поедаемую сомнениями душу.
– А я всё равно скажу. – Предупредил он мой затылок. – Это всё потому, что ты упрямо считаешь, что знаешь лучше всех, как должен жить. Но ходят слухи…
– Какие слухи? – Я сжал зубы. В местах, подобных этому, раздражаться не полагается.
– Что Он, – старик ткнул пальцем вверх, – не очень-то доволен сделанным тобой выбором.
– Ему бы хотелось, чтобы я полюбил….
– Между прочим, это говорит о Его расположении к тебе. Не каждому предлагают любить. Это почётно. Тебе должно быть лестно.
Но мне не было лестно. Не той я породы. Да и не того пола.
Я остановился, а старик подойдя к огромным золотым воротам, стал медленно и бережно отодвигать засовы. Когда ему удалось справиться с последним, он кончиками пальцев коснулся ворот, и они беззвучно открылись. Я вышел за них уверенно и не оглядываясь.
– И сдалась ему эта голубика… – бурчал старик, закрывая за мной ворота.

Глава 2. 0 лет

Голубика.
Голубика растёт во всех районах северного полушария планеты. Преимущественно в лесах с умеренным и холодным климатом. Ещё на болоте и в верхнем поясе гор. Если искать по странам, то голубика бывает в Исландии, Германии, Румынии, Португалии, Латвии и почти везде на Евразийском континенте до самого Дальнего Востока России. Ещё в Японии, Марокко, Канаде, Мексике и США. Ягоды голубики съедобны. Есть их можно как в сыром, так и в переработанном виде. Из них делают варенье, а также используют для приготовления вина. У ягод голубики приятный прохладный вкус – не очень насыщенный, не сладкий и не кислый. Её употребляют для нормализации обмена веществ, укрепления стенок сосудов и работы сердца…
ТУК-ТУК-ТУК- ТУК-ТУК-ТУК- ТУК-ТУК-ТУК!
Сердце. Каждый миллиметр моего тела дрожит от этого туканья. Оно не прекращается и мешает думать. А я непременно должен думать!
Голубика – это кустарник. Ну, или полукустарник… Листья у него плотные, тонкие, продолговатые…
ТУК! ТУК! ТУК! ТУК-ТУК!
Почему нельзя это выключить!!!?
ТУК-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК…
Ягоды голубики синевато-чёрные с сильным голубовато-сизым налётом и зелёной мякотью… ТУК! ТУК!
ТУТ-ТУТ! ТУТ-ТУТ! Тут я, тут!
Я так напуган и растерян, что начинаю рыдать. Горько, тонко, отчаянно! Мой плач разливается в воздухе и просачивается внутрь земли. Он течёт по узким каменным коридорам, отражается эхом от горячих стен, и пропитывает их во всей их рыхлой толщине. Кое-где, в тех местах, где в стены врезаны железные решётки, мой плач слышен сухим пескам и белому раскаленному небу. Но за песками голодный капкан океана и мой плач тонет в нём.
Железные решетки – не просто моя фантазия. Сегодня я родился весной. На юго-востоке Бразилии. В городе, который называется Рио-де-Жанейро. В тюрьме.
Моя мать – смуглая худая бразильянка лежит на сыром полу и истекает кровью. Она умрёт. Не сейчас. Через пару часов. А я ничего с этим не сделаю. Я беспомощен. Я – младенец.
Кто-то, у кого горячие мозолистые ладони берёт меня на руки и укутывает в колючую, пропитанную потом простыню. Я открываю глаза, но вижу только тёмные, обведенные светом пятна. Я злюсь и снова рыдаю. То, что сразу после рождения людям запрещается видеть, несправедливо. Для чего нужны все эти неудобства? Я и так все забуду. Совсем скоро, как только младенец в первый раз уснёт, мои воспоминания о том, кто я есть и ради чего снова родился, исчезнут.
Но пока я всё помню. Я знаю, что меня ждёт. Жизнь, которую я смогу, хочу и должен прожить. Для этого и вернулся. В который раз…
Я успокаиваюсь, и ребёнок успокаивается тоже. Всё не так уж плохо. Хотя нет, я в Бразилии. В Бразилии голубика точно не растет. Меня засунули дальше некуда.
Женщина, качающая меня на руках, добрая и тёплая. Она что-то ласково шепчет мне и бережно прижимает к своей груди. Мне даже кажется, что я знаю язык, на котором она говорит. Не португальский, другой.
Покачивание в уютных руках убаюкивает и мне приходится сдерживаться, чтобы не уснуть. Пока рано. Сейчас я должен что-нибудь сделать, чтобы выбраться из тюрьмы. У меня есть шанс. Хотя и крохотный.
По дыханию я понимаю, что лицо женщины склоняется надо мной, и я, замолкнув, смотрю на неё долгим взглядом чёрных пустых глаз. Тонкий луч солнца больно уколол их в роговицу, но я не заплакал. Даже не моргнул. Я должен делать вид, что смотрю. Именно сейчас в моих зрачках танцует солнце, а эта медсестра смотрит на меня и видит, как на чёрном их фоне появляются светлые карамельные блики. Если женщина их увидит, то полюбит меня. Я не ошибся. Она крепче прижимает меня к груди и, наклонившись, целует мой лоб мокрыми губами. Жаль, если не получится, но большего я сделать не могу.
И я засыпаю. На целую долгую неизвестную жизнь…

Глава 3. 6 лет

– Алесандро Сантино, вылезай немедленно! – мамин голос звучал так строго, что я чуть было его не послушался. Котёнок же, там, в темноте, жалобно мяукнул.
В канализации было прохладно, но пахло очень плохо. Я шёл на звук, опираясь ладонями на земляные стены. Фонарик выпал из моего кармана почти сразу, как я спрыгнул под люк. Воды было по колено и мои шлёпанцы застревали в тягучей грязи.
– Эй, ты где? – спросил я шёпотом, чтобы не услышала мама.
– Алесандро!!!
Услышала. И в тоне ещё больше твёрдости. Прямо как у папы.
– Будь уверен, я всё расскажу отцу о твоих выходках!
Я вздрогнул, но сделал ещё пару шагов вперёд. Правый шлёпанец остался в рыхлом дне.
– Вот, ты где! – обрадовался я, заметив две звездочки впереди. У котят глаза в темноте блестят, и они всё видят. – Я скоро тебя спасу. Оставайся на месте! – велел я котенку.
Сверху доносились обрывки маминых слов. Я почти ничего не мог разобрать, но был совершенно уверен, что хорошего они мне не сулят.
И откуда она только узнала, что я полез в канализацию? Наверное, это та противная бабка – синьора Лаура наябедничала. Вечно следит за мной из своего немытого окна!
Последние два шага были легче. Без шлёпанцев всё-таки удобнее. И почему я не снял их ещё наверху? Уверен, мама будет ещё больше ругаться, когда узнает, что я их потерял.
Я протянул руки, и котёнок запрыгнул в них, больно вцепившись коготками в мои запястья. Испугался, бедняжка. Я бережно прислонил его к груди, и он тут же перецепился на футболку. Малыш всё понимал и не хотел больше меня царапать.
На обратном пути я нашёл правый шлепанец и обул. Есть совсем крошечная вероятность, что за один потерянный шлёпанец меня поругают меньше, чем за два. Босой ногой я старался наступать на пятку, потому что поранил ступню. Я шёл, а из неё лилась моя горячая жидкая кровь. Быстро лилась. Прямо в грязь.

Глава 4. 9 лет

Жалко, что родители считают папин перевод в новейшую больницу в Мексике, где изучают самые сложные и неведомые болезни, важнее моего счастливого детства. Они почему-то искренне верят, что детская гимназия при этой больнице-институте будет в миллион раз лучше моей бывшей школы при женской тюрьме. А для меня вообще-то это был лучший в мире мир.
Мы летели в самолёте, и я тихо посмеивался над дрожащими от страха родителями. Они сидели с опущенными головами, и хватали друг друга за руки на каждой «кочке». Мне же хотелось одного – высунуться из окошка и посмотреть, откуда же в небе кочки и отчего наш самолёт, который летит выше птиц, так часто подпрыгивает на ровном пустом небе. Но в малюсенькое окошко, у которого я сидел, было видно только кусок крыла самолета. Изредка у крыла появлялись облака, и я вскакивал, чтобы увидеть их лучше и придумать, на что они похожи. Сидящая позади женщина, то и дело «цокала».
– Quem acalmara esta crianca! (Кто-нибудь успокоит этого ребёнка!), – причитала она негромко, но так, чтобы (как она, наверное, думала) мои родители услышали и, конечно, приняли меры. Но родители её не слышали. Они оба так боялись самолётов, что решили уснуть, чтобы не умереть от страха.
После часа полёта мне стало совсем скучно. Я пролез по родительским ногам и стал бродить по проходу между креслами. Я разглядывал пассажиров и их вещи. У одного мужчины было красное толстое лицо, а его живот едва помещался между ним и креслом впереди. И почему нельзя было посадить этого дядьку в самый первый ряд? Тогда бы ему не пришлось так тужиться и втягивать своё необъятное пузо.
Девушка, сидящая через пору кресел от толстяка, увлечённо разглядывала журнал с глянцевыми страницами. Она часто вздыхала: то восторженно, то печально и, то и дело гладила рисунки, нашептывая странные неизвестные мне слова: диор, прада, макквин… Очень было похоже, что девушка повторяет какие-то заклинания. Рони, мой друг, точно бы решил, что она ведьма и занимается ужасным колдовством!
Худая рыжеволосая женщина смотрела фильм в наушниках. В руках у нее была маленькая коробочка из пенопласта с наклейкой, на которой было написано «Mirtilo». Я приподнялся на носки, чтобы разглядеть содержимое коробочки. Mirtilo оказались приплюснутыми темно-синими бусинами, которые женщина быстро, как орешки-кешью, забрасывала себе в рот.
– Хочешь попробовать? – спросила женщина, заметив, что я наблюдаю.
– А что это?
– О, малыш, это ягоды. У нас они очень редко встречаются.
Некоторое время я размышлял, стоит ли поддаваться любопытству и пробовать эти таинственные mirtilo. Мама, конечно, бы это не одобрила, но… Было страшно интересно. Я сверлил глазами протянутую мне бусину, когда почувствовал, что пол подо мной наклонился. Голос пилота сообщил, что наш самолёт начинает посадку и всем пассажирам нужно занять свои места и пристегнуть ремни безопасности.
– Алесандро! Алесандро! – услышал я встревоженный мамин голос. Виновато посмотрев на рыжеволосую женщину, я вернулся к родителям и сел на место.
Самолёт сильно трясло и наклоняло то вправо, то влево. Сначала я испугался, но потом успокоил себя. Наверняка с самолетами так всегда бывает, когда они садятся на землю. Папа, правда, дрожал, а мама не отрывала ладони от лица. Но они всего в самолётах боялись, и я решил, что брать с них пример не стоит. Тем более, что женский голос, раздавшийся по всему самолету, попросил всех пассажиров соблюдать спокойствие. Я послушался, потому что этот голос был очень приятным.
А потом мои уши заложило, точно также, как при взлете, и спустя несколько минут самолёт ударился о землю. Так сильно, что я даже подпрыгнул в кресле. И мы стали не лететь, а ехать. На большой скорости. Мы ехали и ехали…
– Что-то не так, – вдруг прошептал папа. – Что-то не так…
Мы всё ехали и ехали. По салону вместо ожидаемого приятного голоса женщины прозвучало противное шипение, а свет в салоне замигал. Я закрыл глаза, а мама обняла меня так сильно, что мне стало трудно дышать. Я хотел вырваться, но она не отпускала.
Самолёт всё ехал, и я слышал, что люди вокруг начали кричать. Мама крепче прижалась ко мне, закрыла мои уши своими руками и тут сильный толчок отбросил меня на стекло. Я ударился головой, а потом что-то острое порезало мое тело. Стало очень страшно и мои глаза отказались открываться.
Последнее, что я почувствовал – это как моё лицо обдувает ветер и мелкие горячие ручейки текут по моим плечам, рукам и вискам. Моё сердце стучало быстро-быстро. Я вспотел и от этого почему-то замёрзли и задрожали все мои клеточки. А потом я почувствовал боль… Она оказалась такой сильной, что я не смог даже закричать. Я улетел. Потерял сознание. Как девчонка.

Глава 5. 10 лет

«Дорогая донна Мария Петровна!
Пишу вам потому, что эти люди из сиротского приюта наконец-то вас нашли.
Прошу, не сердитесь за это письмо, потому что меня написать его заставили. Сам я этого не хотел. Честно! Эти люди думают, что вы – моя бабушка. И не верят, что вы никакая мне не бабушка. Но я всё знаю. Вы – просто мама моей мамы.
Но мама и папа умерли.
Когда мы летели в эту проклятую Мексику, самолёт плохо сел и взорвался. Так мне сказали, когда я очнулся. А я выжил и теперь живу тут. В приюте для сирот. И никто не знает, что со мной делать. А тут они нашли вас. Вот и заставили написать.
Я бы сам не стал вам писать, но никто во всей этой мерзкой Мексике не знает русский язык. А меня учила мама и поэтому я умею хорошо на нём писать.
Я знаю, что вы старая. Надеюсь, что вы не умрёте от моего письма. Хотя это можно. Я и сам хотел умереть, когда узнал.
Эти люди, видимо думают, что вы приедете и заберёте меня к себе в Россию. Раз вы моя бабушка. Но я бы этого не делал на вашем месте. Меня родители усыновили, и я не настоящий их сын. А моя настоящая мама сидела в тюрьме. Вдруг я тоже сяду в тюрьму, когда стану взрослым? Тем более, что я уже почти взрослый.
У меня даже есть работа. Маркус со свалки готов нанять меня насовсем, как только мне исполнится 14 лет. У меня будет настоящая зарплата и свой собственный трейлер. Я буду жить очень хорошо. На свалке много зарабатывают. А вы, донна Мария Петровна, уже старая, чтобы воспитывать подростка. Тем более, что меня уже поздно воспитывать.
Ладно. Думаю, что это хорошо, что я вам написал. Мама была бы мне благодарна. Она вас очень любила.
Алесандро Сантино».

Глава 6. 13 лет

– Ты снова не голоден?
Она убрала стоящую передо мной тарелку с почти нетронутыми щами.
– Я мало ем. – Ответил я, морщась от жирного запаха. Эта женщина постоянно кормит меня всякой русской дрянью: пирожками, беляшами, чебуреками. И щи эти кислючие… Ненавижу их! А до неё не доходит.
– Ну, как знаешь. – Нервно дёрнув плечами сказала она, и при этом даже не посмотрела в мою сторону. – Ты выучил уроки?
Я промолчал.
– Учитель русского языка недоволен тобой. Он говорит, что старается не быть к тебе слишком требовательным. Он знает твою ситуацию и даёт тебе задания, легче, чем у других…
Я снова не ответил, встал из-за стола и подошел к окну. На форточке сидела бабочка, которую ветер насильно вогнал в квартиру, и теперь она слабыми крыльями упиралась в стекло и не понимала, почему не могла найти выход. Прямо как я. Меня также на аркане, как дикого зверя, втащили в эту холодную серую страну, в эту гигантскую старинную квартиру в плен к этой мрачной старой даме.
– Александр, ты должен учиться, – в стотысячный раз повторила она.
– Зачем?
– Чтобы получить образование.
– Зачем?
Она подняла на меня свои бледные безразличные глаза. У неё всегда был одинаковый взгляд – она была старой, одинокой и несчастной.
– Действительно… Есть ли смысл в образовании? Ты же мечтал собирать мусор на свалке в Акапулько.
Она ушла в свою комнату и включила там телевизор. Я прислонил ладонь к стеклу и аккуратно, чтобы не спугнуть, подтолкнул бабочку к щели в открытой форточке. Бабочка улетела, а я еще некоторое время постоял на месте, а потом взяв ключи от квартиры и деньги, которые она оставила мне на обед, пошёл вон из этого места.
– Не забудь позвонить во время большой перемены! – Услышал я её командный навязчивый голос, когда закрывал дверь.
Позвонить? Она всегда просила ей позвонить. Делала вид, что ей до меня есть какое-то дело.
Я ненавидел эту старуху! Она, Мария Петровна, пол года назад заявилась в приют, где её никто не ждал, и забрала меня. Мол, так хотела бы моя мама. А явилась она на три года позже, чем полагалось потому, что у неё, видите ли, был инфаркт. Ну и что? А у меня были вши! Но я же не ждал три года, пока она сами поуползают?
А эти идиоты из приюта, миграционной службы, правительства, посольства – все они идиоты – страшно обрадовались и мигом оформили все нужные для вытурения меня документы. Конечно! У них небось всё давно ещё было наготове. Запылилось только, пока эта старуха соизволила за мной явиться.
И сразу засунула меня в школу. Хотела, наверное, поскорее выполнить все свои опекунские обязанности. Тем более, что это было легко. Она когда-то была в этой школе директором.
Помимо репетиторов, с которыми я должен был заниматься после уроков, мне навязали ещё и психолога. Я, правда, быстро от него отделался и буквально через три недели он заявил «моей бабушке», что я здоров и не нуждаюсь в его помощи. Конечно, я здоров! У меня с мозгами всё в порядке. Иначе, как бы я понял, чего от меня хотят все эти мудрые, уверенные, что знают тонкости моей психики, характера и душевного состояния люди. Я был спокоен, делился своими трогательными душевными переживаниями (теми, которые якобы должны быть у нормального подростка, потерявшего родителей и переехавшего в другую страну) и несколько раз поплакал. Без слёз обойтись было нельзя, иначе психолог бы решил, что у меня нарушен «эмоциональный фон». А так, со слезами, оказалось, что я чувствую всё как надо. Правда как психологи понимают «как надо» для меня по-прежнему загадка.
Ох, как бы мне хотелось, чтобы меня не трогали с этими сопереживательными беседами и сочувствующими взглядами! Спасибо, наслушался мудрых советов по смирениям и сущностям бытия в мексиканской церкви! Туда меня под конвоем водили каждое воскресенье. Я даже намолился там на десять жизней вперёд. Правда кому молится и зачем мне было до лампочки. Я даже пару раз помолился богу, которому молился Тито (мой «сокамерник» по приюту).
А почему бы и нет? Тито верил очень классную и интересную веру! По ней люди после смерти могли попасть только в рай. А ада никакого не было.
– Но только непременно с одним условием!
– Каким-таким условием?
– Что выполнишь обещание, данное тобой богу ещё до рождения!
– И что это за обещание? – поинтересовался я, а про себя посмеялся (про себя потому, что Тито был гораздо крупнее меня, да и старше на четыре года).
– Сделать что-то… Пока живешь. Ну типа миссии. На то жизнь и даётся. Только проблема в том, что люди, когда рождаются, забывают в чём это обещание состоит.
– Как это?
– Ну, вот ты, например… Ты мог пообещать богу, что станешь музыкантом покруче Моцарта и напишешь каку-нибудь сто-десятую симфонию. И чтобы была она в тыщу раз круче, чем у него. А ты, чтобы стал великим музыкантом. Но ты же не знаешь этого, ты всё забыл. И вот, сидишь тут, работаешь всю жизнь на свалке с Маркусом, а музыкантом так и не становишься. Ну или становишься, но симфонию не пишешь…
– И что тогда?
– Что-что? Умрёшь, вот, предстанешь перед боженькой, а он тебе скажет, извиняй, брат, в рай не положено, ибо обещания ты не сдержал.
Я тогда насупился. Музыку я не сильно любил и симфоний мне писать никаких не хотелось.
– Ну может и не симфонию. – Разрешил Тито. – Вряд ли в рай попадают только великие и знаменитые. Людей много, а Моцартов мало. Дед говорил, что большинство обещает, что попроще: влюбиться в кого-нибудь, например, родить сына, насажать деревьев, искупаться в море или (это уж для совсем для лентяев) увидеть закат. Ну а что? Очень даже разумно: увидел разок, как солнышко скатывается за морюшко и всё – небеса гарантированы!
Хорошо вещал Тито. Прямо как юный пророк – плечистый такой, желтокожий Мухаммед.
– Вот, я почти уверен, – говорил он, – что я пообещал, что буду богатым. И мне же лучше, если так и будет. Ведь если я не исполню это обещание, мне придётся «реинкорнироваться», то есть жить снова и снова, пока не стану как следует богатым. А мне не хочется. Жизнь – вещь поганая, лучше уж в рай поскорее.
Философом, короче был Тито. И вором, конечно. А вера его ему всячески помогала.
– А так называемые грехи – это совсем никакие не грехи. А такие же, как и все человеческие поступки, которые люди совершают для того, чтобы выполнить это самое обещание. И потому не важно, как ты его выполняешь…
Ну вообще, удобная вполне себе вера. Делай, что хочешь и говори, что это всё ради выполнения обещания. Даже исповедоваться не обязательно. С молитвами у Тито, кстати, тоже было довольно просто. Его богу молиться можно было где и когда угодно. Тито, вот, в церкви молился. Я спал, а он молился.
Было время, когда я слушал Тито жадно открыв рот и хлопая ушами (благо уши достаточного размера), стараясь не пропустить ни одного слова. Так искренне Тито верил и оттого так упоенно рассказывал. Это уже потом до меня дошло, что Тито сам эту веру и придумал (хотя и говорил, что это его дед научил). Надо же было ему объяснить себе, для чего ему понадобилось грабить ювелирку на соседней улице.
Я доотбывал свой последний год в приюте, когда мой друг-пророк реализовал таки свой план и укатил на Карибские острова, распевая во всю глотку мексиканско-доминиканские гимны. С тех пор живет он очень даже замечательно. Буквально пол года назад присылал мне фотку своей подружки-красотки. А на прошлой неделе написал, что скоро станет отцом. Миллион восклицательных знаков поставил – видимо и вправду был рад.
Вспомненная радость Тито пролилась на меня холодным ливнем. В этой ужасной стране сейчас поздняя весна, но всё вокруг по-прежнему до мерзости серое и грязное. В очередной раз я пожалел, что не сбежал с Тито, когда тот предлагал. Но тогда же я не знал, что так погано всё обернётся. Тогда я был уверен, что не моё это – мотаться в краденых тачках с колготками на голове за потрепанными бумажками и блестящими побрякушками. И что свобода моя мне дороже всякого-там богатства.
И до того, как явилась эта бабка, я верил, что эта моя свобода у меня будет. Я даже разработал план на будущую жизнь и скопил 50 тысяч песо. Этих денег мне могло хватить, чтобы свалить из интерната по-английски и даже без прощальной записки. Но не успел. А денежки все накопленные пришлось спустить в унитаз. В буквальном смысле.
Ну да, не фанат я денег. Ну, а с другой стороны – на кой мне «песо» в Волгограде? Да и я на кой в Волгограде? Ах, да, «чтобы учиться»… Как мне пояснили сегодня утром старые мудрые люди…
Я был на уроках. Отсидел все, от начала и до конца. И даже исправил кол по русскому. Не потому, что эта бабка так сказала, а потому, что мне самому нравилось учиться. И контрольную я тогда завалил только потому, что Евгений Николаевич дал мне другой текст, не такой, как у всего класса. «Он намного легче, чем у остальных» – заявил он прилюдно. Как будто я нуждаюсь в его подачках? А если он планировал таким образом продемонстрировать свою лояльность к убогим, то пусть ищет для этих целей кого другого. Я лично себя к убогим не отношу.
И я, естественно, не позвонил на большой перемене.
Вернувшись в квартиру (я даже в мыслях не мог называть это место своим домом), я сразу направился к кухне. Хотелось есть. Мне всегда хотелось есть, но в холодильнике было пусто. Совсем: ни чебуреков, ни щей, ни даже сырых яиц.
Из комнаты Марии Петровны доносились приглушенные звуки работающего телевизора. Дверь в комнату была открыта, и я осторожно, стараясь не шуметь, заглянул. Она сидела в кресле и её спина держалась ровно, как подвязанная к палке. Она смотрела какую-то видеозапись.
«Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» – спросил голос за кадром круглолицую светловолосую девочку. У неё было два бантика на голове, а в руках она сжимала большую плюшевую собаку. «Путе..» – девочка испуганного осеклась и покосилась влево, на кого-то за кадром. «Пу-те-шест-вен-ни-ком» – подсказал ласковый женский голос. «Путесестиком!!!» – восторженно провозгласила девочка – «Как папа!». «Правильно, как папа…». В кадре появилась женщина (тоже светловолосая) и обняла девочку.
– Твоя мама с самого детства хотела путешествовать. – Заговорила Мария Петровна, не поворачивая головы.
Значит, она услышала, что я рядом.
– Представляешь, ей было четыре года, а она уже хотела путешествовать? Может, в этом была и моя вина. Может быть, это я поселила в ней это желание – стать как папа «путешественником». Я так ей говорила, когда она спрашивала, где он. Знаешь, я думала, это будет лучше, чем сказать ей, что у него другая семья. А она даже не разозлилась на меня, когда узнала правду. Напротив, сказала мне спасибо за то, что я подарила ей мечту. Ха! Мечту! Подарила…
Она, наверное, усмехнулась в тот момент, но я не смотрел в её сторону. Мое внимание было приковано к телевизору, где моя четырехлетняя мама качалась на качели, подвешенной на яблоне, и боязливо-крепко цеплялась за жесткие толстые верёвки. Мне стало жалко её детские ладошки.
– Я считала её «мечту» глупой, нелепой и незрелой. – тем временем продолжала она. – И велела ей учиться на врача. Ведь это было лучше, правда? Врачи много зарабатывают, их уважают. В конце концов, врачи спасают жизни. А моя Света была очень доброй и постоянно всех спасала. Я была её мамой и лучше знала, о чём ей следует мечтать. Дети – слабые. Они не знают, чего на самом деле хотят, потому что многого в жизни не видели. Ведь часто бывает такое, что они передумывают? А взрослые мудры. Я ей, Свете, так и сказала. А она…. Нашла ту лазейку, которую давал ей медицинский колледж, в который я заставила ее поступить, и уехала. Отправилась лечить людей в африканских племенах и латинских тюрьмах. После третьего курса. Когда была ещё даже не совсем взрослой…
Она наконец-то подняла на меня глаза.
– Света никогда меня не слушалась. Поступала только так, как сама считала нужным. А я хотела, чтобы она делала так, как велела ей я. И даже тогда, когда я узнала, что она….. п-погибла я, знаешь что? Я подумала… Мне было невыносимо, но я все же допустила в своей голове эту мысль… Что если бы она меня послушалась, что если бы не уехала, а стала врачом, как я для неё хотела, то ничего не случилось бы. То сейчас она, Света, была бы жива …
Я изо всех сил сжал зубы. Что такое с этой старухой? Почему она это всё мне рассказывает?! Надо мне это…
– И вот, сегодня ты ушёл, и не позвонил, хотя я тебе велела. Ты не послушал меня. И я поняла, что опять, также, как тогда, решила, что лучше знаю, как следует жить моему ребёнку. Но откуда же мне знать, правда? Я тебя совсем не знаю. Даже не спросила у тебя разрешения, когда увозила. Ты простишь меня когда-нибудь?
Мне стало неловко от этих слёз в её глазах. Зачем она плачет? Я отвернулся, но она позвала меня.
– Алесандро! – Она впервые назвала меня именем, к которому я привык. – Что ты любишь есть?
– Что?
– Почему ты ни разу не говорил мне, что любишь есть? А я и не спрашивала… Готовила все, что обычно готовила и даже не обращала внимания, что тебе не нравится моя стряпня. Ты был сегодня в школе?
Я кивнул. А где мне еще быть.
– Знаешь, если ты вдруг решишь, что школа тебе не нужна, ты можешь туда не ходить.
Мдаа…Эта женщина похоже совсем свихнулась. Неужели не поняла, что я просто психанул утром? Я же подросток!
– Просто я не хочу ни к чему тебя принуждать. С тобой я такой ошибки не допущу. Теперь я научилась. Правда. Вот, если ты захочешь быть художником, я помогу тебя стать художником, захочешь быть моряком, мы переедем жить к морю, решишь стать космонавтом… я… Я сделаю всё возможное, чтобы твоя мечта осуществилась. Я больше не хочу быть брюзгой- мамашей, возомнившей, что раз она прожила больше лет, то может указывать другим, как им жить. Я хочу стать тебе другом, – она подняла на меня мокрое вокруг глаз морщинистое лицо. – Поверь, я старая, я знаю, как надо дружить.
Пока я слушал, поймал себя на мысли, что начинаю чувствовать к ней что ещё, кроме неприязни и жалости. Уважение? Возможно… Ни один мой знакомый взрослый, тем более старый взрослый, никогда не признавал перед детьми своих ошибок.
Я присел на подлокотник её кресла и когда она взяла своими старыми дрожащими пальцами мою руку, я не стал её убирать.

Глава 7. 18 лет

– Сашка-Сашка, идём скорее!
– Куда ты меня тащишь? Ты чего? – Рассмеявшись на бегу, я споткнулся о камень.
– Я тебе не скажу, это будет сюрприз!
Алиса тоже рассмеялась, заметив, как я с болезненной гримасой потираю носок.
– Эх… – Вздохнула она, на манер старухи. – И в кого ты у меня такой неуклюжий? – А потом уткнула руки в бока и с укором покачала головой. – Ну что, ты ещё долго будешь копаться, старикашка?
– От старикашки слышу! – С вызовом заявил я и наклонился, чтобы завязать шнурок.
– Мне шесть! У меня еще вся жизнь впереди.
– Что-то я сомневаюсь…
– Сомневаешься? Почему?
– Не знаю, как долго ты проживешь, если продолжишь обзывать «старикашками» сильных и гордых дяденек…
– Сильных и гордых? Это ты о себе что ли?
– Естественно! – Грозно заявил я, наблюдая за тем, как в удивлении округляются её огромные, в половину лица, карие глаза.
– Ха! И что же ты мне сделаешь?
– О, ты даже не представляешь на что я способен! – Я стал надвигаться на неё. – Я отберу у тебя твои красивые туфельки, искромсаю огромными ножницами все цветочки да ленточки на твоём платье… – Алиса испуганно вскрикнула, прикрыв рот ладошкой. – А ещё разрисую землёй всё твоё милое личико, так, что даже вороны будут облетать тебя за тысячу метров!
Я угрожающе потянул к ней свои длинные руки, но Алиса в последний момент отскочила и игриво, настолько, насколько игриво могут это делать шестилетние девочки, подмигнула мне и бросилась прочь.
– Сначала попробуй меня догнать, верзилина! – Она показала мне язык.
– Думаешь, не догоню?
– Ха! Я в этом уверена! Ты непременно запутаешься в своих гигантских ногах.
Я бросился за ней. Мы бежали по полю в сторону реки. Дом был далеко, и я подумал, что нужно бы успеть вернуться до темноты. Мама Алисы, а по совместительству моя сводная двоюродная сестра будет очень волноваться. Алёна (так её зовут) всегда волнуется за Алису и, нужно заметить, не без оснований.
Эта девочка была ураганом, способным навести беспорядок даже посреди пустынного поля. Неугомонная, жизнерадостная, с дерзко срезанными, как будто самурайским мечом, выше плеч светло-золотыми волосами, она улыбкой зажигала звезды, а смехом расщепляла в пыль все мои плохие воспоминания и мысли. Живая и беззаботная, как все дети, и в тоже время осознано добрая, смелая и честная. Я искренне восхищался Алисой и боготворил её. Она была чудом. Другого слова я и выдумывать не хотел. Как ещё можно называть то, чего по всем законам природы существовать в мире не может, но отчего-то всё-таки оно есть?
Я старался бежать медленнее, чтобы позволить ей убежать от меня.
– Не отставай! Мы уже почти на месте.
– Бегу я, бегу. – Задыхаясь больше от смеха, чем от бега, кричал я ей в след.
Алиса остановилась на берегу реки: широкой и спокойной. Квакали лягушки. Пахло мокрым мхом и водой с грязью. Слева от нас, через реку перекидывался широкий каменный мост, а дальше начинались зелёные и жёлтые поля. Они как гигантские одеяла укрывали собой землю до самого неба.
Алиса забралась на один из высоких булыжников, нависавших над берегом и поманила меня к себе.
– Становись вот здесь. – Она показала пальчиком на место рядом с камнем.
Я, конечно, подчинился. Поскольку Алиса стояла на камне, моя голова доходила ей только до плеч.
– А что мы здесь делаем?
– Тшш… Не шуми, – шёпотом велела Алиса. – Просто смотри.
Я стал смотреть туда, куда смотрела она, но так ничего и не понял.
– Кхм… – Алиса не отреагировала. – Кхм-кхм!?
– Ну чего тебе?
Я подал ей знак, и она слегка наклонила ухо к моему лицу.
– Я не знаю, куда смотреть.
Алиса чуть не задохнулась от негодования. Она надула щёки, схватила моё смуглое худое лицо и развернула его к горизонту.
– Ну как это куда, Саш? На закат!
Я с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться. Я посмотрел на ребёнка, потом вдаль. Огромное красное солнце опускалось на поля и казалось, что ещё мгновение и поля запылают высоким жарким костром. Утешало то, что выше солнца стелилось синее прохладное небо, которое в любой нужный момент должно было потушить его.
Я услышал, как восторженно «ахнула» Алиса и посмотрел на неё. Она уже не стояла, а сидела на камне, болтая носочками над речкой. На её щеках был легкий румянец, а губы растянуты в блаженной, почти даже мудрой улыбке. Как будто она действительно всем своим существом осознавала, что счастлива. Как я, в свои 6 лет.
Я смотрел не на закат, а на девочку, счастливую от этого не такого уж редкого зрелища. Мне вспомнился Тито, и его вера в то, что люди попадают в рай после того, как сделают что-то такое, что пообещали до рождения. И я подумал, что если вся моя жизнь и  вправду проходит по “титовой вере”, то мне бы хотелось, чтобы моё обещание состояло в том, чтобы всю жизнь быть рядом с Алисой? Чтобы я родился только для того, чтобы заботиться о ней и о том, чтобы она никогда не знала никакого горя; чтобы ей не пришлось сомневаться или разочаровываться; и всю жизнь ей для счастья хватало любой мелочи, такой вот как этот закат. А иначе, зачем бы тогда я родился.. Кому я нужен? 
Домой Алиса тоже бежала: собирала одуванчики и искала в траве ежиков. Мы задержали ужин, и Алёна встретила нас, грозно уткнувшись кулаками в бока. Я рассмеялся. Понятно откуда у Алисы такие повадки.
– Не вижу ничего смешного. – Алёна смерила меня убийственным взглядом. – Ты видел, который час?
– Мы смотрели на закат. – Пояснила Алиса тоном, дававшим понять, что причина была весьма уважительной.
– Правда? И ты считаешь, что этим проблема исчерпана?
– До капельки! – уверенно заявила Алиса. Она подошла к матери и, заставив ее наклониться, стала активно рассказывать ей что-то на ухо.
Я же сел на качели, привязанные к старой яблоне, и задумался. Мне нравилось думать и рассуждать. Таким, вот, вырос. В свои восемнадцать я был нелюдимым ботаном-занудой, играющим на фортепьяно и окончившим школу с золотой медалью. И само собой у меня почти не было друзей. Откуда было им взяться, если люди не могли чувствовать ко мне ничего, кроме жалости, разбавленной страхом и брезгливостью.
Даже мои новоиспеченные родственники, с каждым из которых бабушка постаралась меня подружить, не были исключением. Ясно, что они думали, глядя на меня: «чужак-мальчишка», даже не сын их сестры (внучки/ племянницы), которого добрая Мария Петровна пожалела и забрала из мексиканского приюта; «никто – сирота, сын преступницы, потерявший и настоящих и приемных родителей»; «хорошо, что кожа не сильно тёмная»… Я не ненавидел их, но презирал. За их страх передо мной. За глупые лица. И за наигранную, и абсолютно ненужную мне жалость!
Однако, я был не до конца одиноким. Мне повезло, что среди всех этих лиц нашлись те, кто принял меня и кому я даже стал по-настоящему дорог: бабушке, которая действительно была мне не только опекуном, но и другом, и обожаемой мною Алисе.
Когда Алиса закончила своё повествование, Алёна и забыла, что собиралась её отчитать. Вместо этого она широко улыбалась. Я хорошо её понимал, на Алису невозможно было сердиться. Я встал с качелей.
– Она сказала, что ты слишком вырос за последний год. – Сказала Алёна, когда Алиса убежала в дом. – Твои руки и ноги стали настолько длинными, что ты в них путаешься.
Я закатил глаза. И об этом надо было так долго рассказывать…
– А ещё велела мне посадить тебя за ужином напротив неё.
– Зачем это? – усмехнулся я.
– Ей, видите ли, нравится смотреть как ты на неё смотришь.

Глава 8. 25 лет

Она была очень красивой. А ещё несомненно хорошо воспитанной и гордой. Она улыбалась барменам, но всегда очень сдержанно и отстраненно. Я наблюдал за ней уже добрых пол часа, но она даже не взглянула в мою сторону.
– Эй, иностранец! – окликнул меня Игорь – мой друг и бывший теперь уже однокурсник. Друг не бывший.
Мы сидели в баре и пили джин-тоник.
– Чего залип?
Я кивнул в сторону шатенки у бара.
– Ничего себе! – Игорь даже присвистнул. – Ну, вкус у тебя что надо. Только толку-то…
Я не прокомментировал, а просто продолжил пялиться на девушку.
– Хочешь сказать, что подойдёшь?
– Естестнно… – Я залпом опустошил стакан, и поднялся. В глазах немного двоилось, но меня это не смутило. К ней я нашёл бы дорогу даже если бы был слепым. Так я по крайней мере собирался ей сказать…
– И знаете, как я вас нашёл? – спросил я, подвалившись к её плечу. Она не пошевелилась. Нет, она меня услышала, просто решила проигнорировать. Меня это не смутило. Сегодня я был слишком уверен в себе и слишком нераним. Я тронул её за плечо.
– Я ведь не просто так подошел. – Продолжил я. – Дело в том, что я продаю слуховые аппараты. Я их столько уже напродавал, что без труда отличу своего клиента. Когда человек нуждается в моем товаре, я это сразу вижу…
Она повернулась и снисходительно улыбнулась мне. В её взгляде не было ничего, кроме презрения, но он всё равно был шикарен. Я смело встретил его и обворожительно улыбнулся. Точнее, я просто улыбнулся, но мне постоянно говорят, что я обворожительно это делаю. Её же большие глаза (цвета которых я не разобрал), с длинными, чуть ли не до бровей ресницами, были так хороши, что дух захватывало.
– Интересный у вас способ знакомиться с девушками – заговорила она и голос её был красивее даже, чем глаза. – И работает?
– Как видите, идеально – дерзко заявил я. – Саша.
– Марина.
Марина…. Это было замечательное имя. Удивительное. Оно отзывалось эхом в моих мыслях, когда я, обнимая тонкую талию, вел её в гостиничный номер над баром. Мне было достаточно только этого имени. Оно, одним своим присутствием в мыслях, сбивало моё дыхание.
Я не мог не смотреть на неё. Но видел я не только её идеальное тело, большие глаза и глянцевые тёмные волосы. Я видел в ней себя. Она, Марина, была проводником во всю мою дальнейшую жизнь – красивую, легкую, успешную, безрассудную – не моей фантазией или мечтой, а реальностью. Я был влюблен. Влюблён в эту девушку, в её имя, в жизнь, и всего себя целиком. Я гордился. Собой. Свои умом, независимостью, неординарной внешностью, этим гостиничным люксом и этой девушкой, которая была так красива и так недосягаема для многих. Но не для меня.
Реальность прекрасна! Жизнь прекрасна! И пусть глупцы и неудачники говорят, что никакой любви и счастья в жизни нет. Пусть у них и не будет! Я заберу всё!
Дыхание прерывалось поочередно – моё и её, но при вдохе воздух был сладким, как настоящий мёд. Я прикасался к ней, оставляя на её идеальном теле запах собственного успеха. И то, как она подчинялась мне, заставляло меня по-настоящему верить, что я – властелин мира…
Но тут зазвонил телефон, и стало темно и тихо. Слышно было только сердце, тарабанившее в рёбра от ужаса и ещё не покинувшей тело эйфории.
– Она поступила к нам пол часа назад. Сейчас в реанимации.
– Что с ней? – только и мог спросить я.
– Я не буду так долго с вами разговаривать юноша! Мне поручили вам сообщить, что она у нас. Это все, что я должна сказать.
– Какая больница? Говорите адрес? – закричал я в трубку.
– Я бы попросила не повышать на меня голос! – тётка была непробиваемой. – Областная больница. Кто не знает адрес?
Я швырнул телефон на кровать, а он отскочил и упал на пол.
– Что с тобой? – спросила девушка.
Я не ответил. Просто поднялся и стал одеваться. Руки дрожали и у меня никак не получалось застегнуть пуговицу на брюках. «На рынке. Она упала на рынке». Я собирался сегодня отвезти её к Алёне в деревню, но она позволила мне заняться своими делами. Я сказал, что у меня дела… А она собиралась сходить на рынок и купить продукты. Для меня. Вместо меня. Моей бабушке уже три года было тяжело вставать с кресла, не то, чтобы ходить! И тем более по улице.
Девушка подала мне рубашку, и я накинул её, не застегивая. Потом натянул ботинки, выхватил из её рук телефон и кошелёк и рванул к выходу.
Я вышел под дождь и начал размахивать руками, пытаясь поймать такси. Но все машины проезжали мимо. Видимо, их пугал мой убогий вид. Вдруг я почувствовал, как кто-то взял меня за руку. Я обернулся и увидел девушку.
– Ты хочешь поймать такси? – Спросила она.
Я кивнул. Она взяла меня под локоть и отвела в сторону от дороги. Сама же подошла к краю обочины и махнула рукой, проезжающему мимо белому рено. Машина остановилась и она, поговорив с водителем, поманила меня. Она надавила на мои плечи, чтобы я влез в машину.
– Областная больница… – отстранённо сказал я.
– Какой адрес?
– Это областная больница! Кто не знает адрес? – взбесился я.
– Ангарская 13. – сказала девушка.
Уверен, что не я, а умоляющий взгляд моей спутницы убедил водителя и тот не стал выпихивать меня из машины и посылать на три красивых русских буквы. Мой телефон снова зазвонил.
– Саш, я приехала. – В трубке был голос Алисы. Я выдохнул.
– Ты в больнице?
– Да. Врач сказала мне, что всё будет хорошо. Но она ушла обратно в реанимацию, и я не знаю, что они там делают. А когда я хотела её увидеть два гигантских мужика в пижамах вытолкали меня за дверь и сейчас торчат перед входом, чтобы я не вошла.
– Ясное дело, тебя вытолкали. – Хорошо… Врач сказал, что всё будет хорошо. – Ты там, наверное, кидаешься на всех и истерично рыдаешь?
– Я уже не рыдаю! – с вызовом заявила Алиса, а потом всхлипнула. – Ты скоро приедешь? Я долго не выдержу тут одна.
– Уже скоро. А где мама?
– Она дома, собирает Артёмку. Меня привёз папа, но он уехал. Ему нужно в рейс. И я тут одна.
– Ясно.
– От лап этих верзил у меня останутся синяки! – Продолжала хныкать Алиса. – Пожалей меня!
– Ха, ещё чего! Подозреваю, что когда приеду, то мне придётся жалеть медперсонал. Наверняка они убежали в страхе залечивать следы от твоих когтей…
Как всегда моя Алиса заставила меня улыбаться. Паника, не покидавшая меня до сих пор, отступала.
Алиса отключилась, а я повернулся к девушке. Как её зовут? Марина? Точно Марина! Она мне здорово помогла, но теперь, если честно, я не знал, что с ней делать…
Когда машина остановилась я вышел, а она, поблагодарив водителя, вышла тоже. Я смутился.
– Твой пиджак. – Она протянула его мне. Видимо забрала из номера. Я забыл о нём.
– Спасибо. – Сказал я и побежал к больнице. Даже не попрощался.


– А я говорю, что вы нас пропустите как миленькие!
Я ещё из коридора услышал голос Алисы и пошёл на него. Повернув за угол я увидел её. Она стояла с кулаками в боках и ругалась на двух парней в медицинской форме.
– Вот сейчас придёт мой брат и на куски вас порвёт! – угрожала она им.
Моя неугомонная Алиса была в своём репертуаре. А эти парни были действительно огромного роста. И похоже спортсменами – надутые рукава халатов это подтверждали. Алиса явно перестаралась с угрозами. Забыла, что ли, как я выгляжу?
– В чём дело? – спросил я, когда подошёл достаточно близко. – Ты вроде сказала, что тебя пустили?
– Пустили и тут же выставили. – Негодовала Алиса. – У них тут видите ли ночь!
– Но…
– С вашей бабушкой уже всё хорошо, – заявил один из парней. – Но на сегодня посещений больше не будет.
– Я могу поговорить с её врачом? Мне нужно знать, что случилось.
– Она упала на тротуаре, оступилась. Рана на голове открытая…
– Вы её лечащий врач? – перебил я.
– Я? Нет. – Парень обиделся. – Я практикант. Ещё студент, но учусь на…
– Проводите меня к врачу!
– Врач, который осматривал вашу бабушку, возможно уже ушёл.
– Вы в этом уверены или просто предполагаете? – я сдерживался изо всех сил, но нетерпение в моем голосе слышалось отчётливо.
– Уже поздно…
– Вы вроде как обязаны проводить меня к врачу?
– Ничего я вам…
– Матвей, что-то случилось? – Услышал я за спиной женский голос. – Меня хотят видеть?
– Елена Александровна, уже поздно, вам давно пора домой. Можно поговорить утром…
Я обернулся и увидел женщину в белом халате. Я подлетел к ней.
– Сюда привезли мою бабушку. Измайлову Марию Петровну. Она…
– Она сейчас спит. Пройдёмте со мной. – Она указала рукой на дверь кабинета, из которого только что появилась. – Как вас зовут?
Она села за стол.
– Александр. Я… внук.
– Вы её единственный родственник?
– Ещё внучка. Она скоро приедет.
– Хорошо. Я должна вам кое-что рассказать о состоянии вашей бабушки. Мы подождём вашу родственницу?
Я покачал головой.
– То, что случилось с вашей бабушкой – случайность. Она просто оступилась и упала на бордюр. Но этого можно было ожидать. Ей много лет. – Начала врач. – За ней кто-нибудь присматривает?
– Я… Ну до сегодняшнего дня я жил вместе с ней… Только переехал. Новая работа…
Я оправдывался. Это было так противно…
– И вы собирались оставить её одну?
Я не смог заставить себя кивнуть. Просто отвернулся.
– Возможно, вы ещё об этом не думали… – Мягко начала врач. – Вы ещё молоды, но… Вашей бабушке нужен постоянный уход и присмотр. Особенно после сегодняшнего случая.
– И что нам нужно делать? – бойко спросила Алиса. Да ещё так невозмутимо, как будто действительно собиралась что-то решать.
– Что ж… я бы посоветовала нанять сиделку. Но если вы очень заняты, недалеко от города есть хороший пансионат. Это специализированное учреждение для людей её возраста…
– Дом престарелых?! – Я задохнулся. Да что эта врачиха обо мне думает?– Она не поедет в дом престарелых! Я вернусь домой.
– Вы, похоже, не совсем понимаете меня. – Настойчиво перебила врач. – Вы работаете, а ей нужен будет постоянный уход и присмотр. Мария Петровна совсем скоро не сможет передвигаться самостоятельно. Её нужно будет одевать, мыть и кормить.
– Я справлюсь. – Уверенно завил я и тут же сжал челюсти. Весь мой так тщательно спланированный план великолепной жизни рушился.
– Саш… – позвала Алиса.
– Я смогу позаботиться о ней. Вы только напишите мне, что и как нужно делать. Я куплю лекарства, еду… – Мой голос дрожал и звенел, в глазах потемнело, а вновь обретённая паника вызвала тошноту.
– Саша!
– Я буду присматривать за ней насколько…Нет, постоянно!
– Саша, послушай меня! Ты не должен.
– Не говори глупостей, Алиса. – Отмахнулся я. – Ты ничего не понимаешь!
– Я всё понимаю…
– Нет. Ты не можешь. Ты ещё…
– Я не маленькая! – Алиса топнула ногой и зло посмотрела на меня.
– Успокойся и не капризничай.
– Я и не капризничаю! Наоборот, это ты сейчас в неадеквате! Ты не можешь бросить работу!
– Алиса, не будь эгоисткой!
– Я не эгоистка!
– Я сам знаю, что делать. Без твоих советов.
Краем глаза я заметил, что врач выходит из кабинета. Мне стало стыдно, но я был так растерян, что ни сказал ей ни слова.
– Ничего ты не знаешь! – Алиса схватила меня за руки. – А я помню, как было, когда болел дедушка. Я была маленькой. Мы с мамой ездили к нему каждый день. Она убирала, готовила, стирала и много ещё чего делала; а когда мы возвращались домой она без сил засыпала прямо в зале на диване. Она забывала искупать и покормить меня. Это делал папа. Но он тоже уставал. И все мы были несчастными. И так продолжалось очень долго. Очень-очень долго. И мама даже однажды сказала, что ей было бы легче, если бы дедушка умер! Представляешь? Она не хотела так говорить, но она очень уставала… А на следующий день дедушка и вправду умер. А ты…
– Это не одно и тоже.
– Да что ты?
Алиса сверлила во мне дыру, а я молчал, уставившись в пол. Я думал над её словами. Вот, всегда она так – капризничает, топает ногами, а говорит вещи, после которых спорить с ней не бывает никакого смысла.
– Ты не понимаешь…
– Это ты не понимаешь! За нашей бабушкой должны присматривать знающие и опытные люди. Они смогут лучше о ней позаботиться, чем ты. Ты просто успокойся! – Она погладила меня по щеке. – Я буду тебе помогать! Ну, не хочешь в пансионат, наймем сиделку. Слушай, точно! Я перееду к ней в твою старую комнату, а сиделка будет за ней ухаживать! Я ведь – гений, да?
– Опять ты фантазируешь, Алиса? У тебя есть свой дом, ты ещё учишься в школе.
– Школу можно и поменять. Тем более впереди выпускные классы. Мне лучше учиться в городе.
Я покачал головой.
– Ну, или мы можем взять бабушку к себе… Родители сами предложат, вот увидишь.
– Нет! – Снова одёрнул я её. – У вас своя семья. У тебя маленький брат. – Я посмотрел на Алису. Её руки по-прежнему держали мое лицо, а светло-карие глаза изнутри светились желанием спасти меня от всех на свете трудностей. – Какой же ты, Алиса, всё-таки еще ре….
– Уууу, как ты меня достал!
Я не успел ничего сделать. Руки Алисы на моем лице сжались сильнее, а потом ко мне приблизилось её лицо и губы оказались на моих. Её чёлка попала мне в глаза. Она пахла карамелью. Я сначала замер, пытаясь осознать, что происходит, но сообразив, что к чему, схватил её за плечи и оттолкнул.
– Что ты делаешь?! – заорал я в ужасе.
– Мне уже четырнадцать лет!
– И что?!
– А то, что хватит повторять, что я – ребёнок! Я учусь седьмом классе, умею красить ресницы и ношу мини-юбки. У меня есть парни! Куча парней!
Я открывал и закрывал рот как тупая рыба.
– Я – не ребёнок! Может, хотя бы так ты это поймёшь.
Алиса отвернулась, гордо задрав подбородок. Я хотел уже начать отчитывать её. Хотел сказать, что её поступок только подтверждает, то, что я прав; что была бы она такой взрослой, как заявляет, никогда бы не сделала подобную глупость… И передумал. Потому что не имел никакого права относиться к ней и её голосу с пренебрежением.
Ведь Алиса и вправду стала старше. Чуть-чуть… Выше ростом (хоть и ненамного), её фигура уже обрела мягкие женственные черты, а в глазах появился так свойственный недавно мне самому протест. Как и любой подросток она просыпалась, чтобы бороться против всех на свете. Чтобы доказывать всему миру, что он со всеми своими законами устарел и постоянно ошибается, а она лучше и будет становится лучше ещё и ещё. И конечно же, как и в любом подростке, в ней с каждым днём росла жажда новых ощущений. Отличали же мою Алису её обескураживающая смелость и непомерное любопытство.
– Так это ты что, решила поучить меня уму разуму? – с улыбкой спросил я и взяв за подбородок, повернул к себе её покрасневшее от смущения лицо.
– А ты же по-другому не понимаешь! Обзываешь меня ребенком, а сам тогда кто?
– Ну уж по старше некоторых буду…


Мы с Алисой решили оставаться в больнице до утра и Светлана Анатольевна разрешила нам переночевать в одной из свободных палат. Наутро, когда приехала Алёна с грудным Артёмкой, нас проводили к бабушке.
– Вы все ужасно выглядите, дети мои! – заявила нам бабушка с порога. На её щеках, к моему облегчению, был румянец. – Алёна, ползунки на твоём ребёнке надеты наизнанку, Алесандро, твоя рубашка выглядит так, будто ты перед тем, как надеть, ты вязал из неё морские узлы, Алиса…
– А со мной-то что не так? – потирая заспанные глаза пробурчала Алиса.
– Твоя чёлка торчит в разные стороны, будто по ней мыши бегали…
Алиса надула губы.
– Бабуля, ты своими нападками нам зубы не заговоришь. – Перебил я. – Немедленно отвечай, как ты себя чувствуешь?!
– Очень хорошо я себя чувствую! Внук, ты уже вызвал нам такси?
– Такси?
– Не вызвал? – округлила глаза бабушка. – Что ж, тогда придётся ехать на автобусе. Выходите все, мне нужно переодеться!
– Кхе-кхе… Бабуля, прости, но… что за чушь ты несешь?!
– Алиса! – в голос воскликнули я и Алёна.
– А я что? Это же она…
– Бабуля, тебе нужно остаться в больнице ещё хотя бы на пару дней.
– Вздор! – Бабушка нетерпеливо отбросила одеяло. – Мне нужно покормить моих рыбок.
– Но врач сказала, что за твоим состоянием нужно ещё понаблюдать. И ты должна сдать некоторые анализы. Потерпи, это всего на три дня…
– Так, молодые люди, вы мне лапшу на уши не вешайте! Алесандро, минуту назад была пара дней, теперь три…
– Три. Всего три дня!
– Но я отлично себя чувствую.
– Врачу лучше знать. – Мягко сказала Алёна.
– У тебя очень хороший врач. – Закивал я. – Она всё тебе расскажет, назначит лекарства. Она очень внимательная…
– Еще бы! Она же на тебя запала! – заявила Алиса.
– Кто? Врач? – Глаза бабули заблестели.
– Ага! Ей лет тридцать. Я давно заметила, что наш Сашка привлекает всяких старух…
– Бабуля не слушай её, она просто не выспалась и голодная. – Я схватил Алису за ворот платья и отодвинул к себе за спину. – А ты молчи, когда взрослые разговаривают.
Алиса в ответ наступила мне на ногу каблуком. Мне стало так больно, что даже глаза заслезились.

Глава 9. 28 лет

Спустя несколько дней после случая с бабушкой, я нашёл в кармане пиджака бумажку, на которой был написан номер телефона Марины. С тех пор мы встречались.
Марина была идеальной. Сейчас ей было 30, она работала помощником нотариуса и занималась боевыми искусствами (такого экзотичного рода, что я так и не запомнил их названия). А ещё была неизменно, абсолютно всегда красивой. Я перезнакомил её со всеми своими друзьями и таскал на все рабочие корпоративы. Марина была подружкой, которой просто необходимо было хвастаться.
И бабушка её любила. Хотя я и переживал, прежде чем их знакомить. С тех пор, как всеми врачами города ей было велено сидеть дома, её характер испортился. Развлекалась же она тем, что раз в три месяца меняла сиделок и с непримиримым терпением и энтузиазмом воспитывала Алису. Воспользовавшись тем, что последняя в этом году поменяла школу на городскую (и добилась же своего!) и переехала к ней, бабушка тратила всё своё время на превращение шумного, неугомонного подростка в хорошо воспитанную девушку.
И порой, мне даже верилось, что эта затея удалась. Например, сегодня.
– Чего-то их долго нет. Утка остывает. – Разочаровано всплеснула руками Алиса, ставя блюдо на середину праздничного стола.
Сегодня моей Алисе исполнилось 18, и она так захозяйничалась, что даже себе казалась взрослой и самостоятельной. Я, Марина, Алиса и её новый парень Илья уже час ждали Алёну с Сергеем, которые должны были привезти бабушку.
– Ты большая молодец, Алиса.
Илья подошел к ней сзади и обнял за талию. Моё лицо непроизвольно скривилось от созерцания этой сцены, и я отвернулся, сделав вид, что смотрю на часы.
– Да, запаздывают. И не звонят.
Алиса выскользнула из рук Ильи и в очередной раз обошла вокруг стола, поправляя салфетки под тарелками и меняя местами вазочки с салатами.
– Саш, не проголодался? – обратилась она ко мне.
– Я проголодался!
Этот Илья, будто вызывался ответить урок в школе.
– Проголодался, возьми яблоко.
Илья не стал долго думать, он выудил из вазы с фруктами, стоящей на журнальном столике, яблоко и сел в кресло. Ухватив Алису за руку, он увлек к себе на колени. Он опять её трогает! Зачем ему постоянно надо её трогать?
– Саш? – обратилась ко мне Алиса.
– Чего?
То ли увидев мой свирепый взгляд, толи по какой-то другой причине, Алиса встала с колен Ильи. Отобрав из вазы несколько ягод, она положила их на блюдце и поднесла мне.
– Попробуй эту голубику. – Алиса ткнула пальцем на маленькие тёмно-синие ягоды. – В этом году она на удивление вкусная.
Я перевёл настороженный взгляд с голубики на Алису, с Алисы на голубику…
– Зачем это тебе? – Строго спросил я. – Зачем предлагаешь мне всякие подозрительные ягоды?
– А ты что же, боишься? – она игриво улыбнулась.
– Естественно! – Отозвался я. В круглых светло-карих глазах Алисы танцевали золотые смешинки, а я выдерживал паузу. Я специально ничего не говорил, потому что ждал ту самую улыбку Алисы, которая обычно следует за таким взглядом – хитрую, дерзкую, заряжающую воздух. – Откуда мне вообще знать, что они вкусные…
Алиса улыбнулась, и я только этого и хотел. Я смотрел на неё, не в состоянии отвести глаза. Да и зачем.
– Ты что, никогда не пробовал голубику? – спросила Марина, не отрываясь от разглядывания альбома с фотографиями.
– Не доводилось. – ответил я.
Магия ушла. А этот Илья как-то ехидно хмыкнул.
– Серьёзно? – Алиса рассмеялась. – Ну тогда лови. И без рук!
Она подбросила ягоду, а я уже открыл рот, чтобы её поймать, но тут из прихожей послышался шум. Это меня отвлекло, и голубика пролетела мимо. Я поспешил встретить опаздывающих, заготавливая в уме шутливые упрёки, но в дверях увидел только Алёну. Она сидела на коленях, голова её была опущена. Я коснулся её руки, а она оказалась мокрой.
– Что с тобой, Алён? Где Сергей и бабушка?
Алёна, подняла на меня заплаканные глаза и показала рукой в сторону улицы. Я выскочил на улицу. У ворот дома я увидел машину. Все её двери были распахнуты, а рядом, в отчаянии набирал номер Сергей.
Посмотрев на меня, он отступил в сторону, и я увидел на заднем сиденье неподвижную фигуру. Тусклый свет фонаря освещал лишь кисть руки, на которой блестел бабушкин золотой браслет.
– Не знаю я других номеров! – Кричал Сергей в трубку. – Немедленно приезжайте! Умерла, да. Просто умерла…


Моя боль была одинокой и тихой. После похорон я почти неделю просидел в комнате с четырьмя бутылками виски в обнимку. Я не ел. Все мои силы уходили на то, чтобы пережить смерть бабушки быстро и незаметно для окружающих. Я просто сидел в кресле (на полу, на подоконнике, на диване) и вспоминал о ней. С самого первого дня, когда она забрала меня из мексиканского интерната и до нашего последнего разговора по телефону. Каждое сказанное ею слово я заворачивал в свою память, стараясь не забыть ничего и обещая себе исполнить всё, что, как я думал, она бы для меня хотела. Бабушку я не должен забыть, как забыл родилей…
Сейчас кто-то очень сильно тарабанил в дверь. Так сильно, что этот стук отбивал эхо в моих висках. И какого лешего они стучат? Как будто у меня нет домофона? Ну или позвонить можно, если что важное… Нет, телефон наверняка сел…
– Кто там? – попробовал крикнуть я, но услышал только жалкое еле слышное хрипение из горла. Ничего удивительного, вряд ли за последнюю неделю я произнес хотя бы десяток слов.
В дверь продолжали стучать, и я всё-таки решил подняться. Я доковылял до двери и после неудачной попытки найти глазок, открыл дверь.
Передо мной стояли две девушки – сильно накрашенные, с высокими прическами и в ярких коротких платьях. У одной были тёмные волосы, у другой светлые.
– У нас выпускной. – Поспешила сообщить девушка с тёмными волосами. Видимо заметила с каким недоумением я их разглядываю.
– Поздравляю. – пробормотал я, намереваясь закрыть дверь.
– Мы одноклассницы Алисы, она…
– Где она? – Я протрезвел.
– Она внизу, в машине. С ней всё хорошо… – Стала объяснять тёмная
– Ну не совсем же хорошо?
– Она просто подвернула ногу и ей трудно ходить.
– Не из-за того ей трудно ходить!
– Рит, она выпила всего ничего…
– Разве? А чего тогда она умоляла нас отвезти её к брату, а не домой? Боится, что её в таком состоянии увидят родители.
– И вовсе не поэтому!
– А почему тогда?
Пока девушки громким шепотом спорили я обулся и пошёл к выходу. Белая «мазда» у подъезда стояла одна, людей вокруг не было. Видимо совсем раннее утро, решил я, слегка порадовавшись тому, что наконец-то узнал время суток. У машины стоял Илья.
– Разве тебе уже можно водить? – я пронзил его злобным взглядом, не удосужившись поздороваться.
– Мне исполнилось восемнадцать пол года назад. У меня есть права.
Я не отреагировал. На переднем сиденье я увидел Алису. Ее голова была прислонена к окну, а глаза закрыты. Дежавю обожгло мне горло.
– Она спит… – пробормотал парень.
Да. Спит. Я медленно открыл дверь и подхватил упавшую на мои руки голову Алисы.
– Позвонишь её родителям? – Илья пролез в салон и с водительского кресла пялился на меня пока я отстегивал ремень безопасности. – Я не стал звонить. Понимаешь, она настаивала, чтобы я привез её сюда, вот я и подумал, что ты сам….
– Я понял, – прервал эти объяснения я – Пока.
Я поднял Алису и понес в дом. Илья поддержал мне подъездную дверь, но я не посчитал нужным его благодарить. У лифта я столкнулся с подругами Алисы. Они нервно попрощались со мной и выбежали.
Я отнёс её в свою спальню и положил на кровать. Потом сходил на кухню и взял из холодильника бутылку воды (когда Алиса проснется, её будет мучить страшная жажда) и пару таблеток аспирина. Я положил всё это на тумбочку у изголовья кровати.
– Думаешь, со мной все настолько плохо? – Услышал я её шёпот, когда был уже у двери. – Я выпила всего два бокала шампанского. Ну или три…
– А может четыре? – Спросил я, возвращаясь. – И тогда ты можешь смело хвастаться, что прикончила бутылку…
Я присел на пол рядом с кроватью, а Алиса повернулась на бок, поджав под себя коленки так, что её ноги оказались полностью спрятанными под пышной белой юбкой платья. Ладони она сложила вместе под щекой. Она казалась страшно милой и беззащитной с этими своими блестящими от шампанского глазами и растрепавшимися светлыми локонами. Я не мог не улыбнуться.
– Тебе не кажется, что рано начинать познавать прелести студенчества? Подожди уж пару месяцев и тогда можешь полноправно уходить в многолетний запой!
– Очень смешно! – огрызнулась Алиса. – Я вообще-то не такой уж любитель алкоголя. Просто к середине вечера мне стало стыдно оставаться единственным трезвым выпускником в ресторане.
– А Илья? – настороженно спросил я, вспомнив, что этот парень привез Алису на машине.
– А что Илья? – Алиса почему-то рассмеялась. – Илья не мог сегодня пить, ему надо было привезти меня к тебе!
– Хм… Ясно.
– Саш?
– Чего?
– Тебе нравиться мой парень?
– Ты ещё пьяна, да? – Заключил я. – Как мне может нравиться твой парень? Он вообще-то парень! Мне не нравятся парни…
Алиса села на кровати и наклонилась ко мне. Она улыбалась.
– Я не про это спрашиваю! – прошептала она мне в лицо.
– А про что?
– Я спрашиваю, нравиться ли он тебе для меня…. – сказав это Алиса резко втянула воздух и замерла… Я в удивлении приподнял бровь.
– Ты странная.
– Так нравится или нет?
– А ты уверена, что хочешь моего мнения, Алиса? А если я скажу, что твой Илья мне не нравится, что не перевариваю его ,что ты сделаешь? Бросишь его?
– А хочешь, брошу?
– А если хочу?
Повисла пауза. Алиса вздрогнула и отодвинулась.
– Похоже ты похлеще меня будешь пьян. – Сморщив носик, заявила она. – От тебя страшно несет спиртом.
– А от тебя шампанским! – заявил ей я.
– Сравнил сельдерей с бирюзой морей!
Я прыснул.
– И где ты берешь все свои выражения? Это даже не подходит.
Алиса ничего не ответила, и стала серьёзно вглядываться в моё лицо. Я сначала подумал, что она обиделась.
– Что ж, выглядишь ты не так плохо, – в итоге заключила она. – Синячищи, правда, под глазами, но в целом – норм… Думала, будет хуже…
Я перестал улыбаться. Мои ладони, лежащие на кровати, сжались в кулаки. Алиса, заметила это и накрыла мои руки своими.
– Саш, ты не злишься, что я приехала, правда? Я просто хотела тебе сказать…увидеть… Понимаешь, мама запретила даже звонить. Она считает, что тебе хочется побыть одному, что сейчас мы будем тебе только мешать. – Она крепче сжала мои руки, потом глубоко вздохнула. – А у меня это дурацкий выпускной. Как будто мне было в радость ходить на репетиции и петь дурацкие песни, когда мы не разговаривали больше недели, и я не знаю, как ты и что с тобой… Я же эгоистка. Только о себе и думаю. А мне было очень нехорошо. – Алиса грустно улыбнулась. – Нет, ты только скажи. Если скажешь, я уйду хоть сейчас…
В круглых, с золотыми крапинками, глазах Алисы заблестели слёзы. Она моргнула, и они выпрыгнули и стали скатываться по её щекам… Не знаю, что конкретно я почувствовал в этот момент. Может всё дело было в том, что алкоголь, пропитавший все мысли в моей голове, развил там странные фантазии, а может во всём были виноваты избыточные переживания последних дней, которые заставили меня чувствовать неоправданно остро, но… Я отчего-то решил, что такие гигантские слёзы будут чересчур тяжелы и чересчур горячи для нежной кожи моей Алисы, поэтому… Именно поэтому и ещё потому, что обе мои руки были накрыты её ладонями и воспользоваться ими не было возможности… Просто потому, что так было быстрее я, чуть приподнявшись, убрал одну из капель на её щеке губами. Вторая слеза уже проскользнула ниже и, дрожа, застыла в левом уголке губ. Слишком полных, слишком красных губ Алисы. Я убрал её также, как и первую, едва коснувшись. Но слеза оказалась соленой, а губы такими сладкими и мягкими, что я не смог оторваться. Я стал целовать их. Горячее дыхание Алисы тонкой струйкой попало в мой рот, и я раскрыл её губы своими. Наши языки переплелись. В том самом танце, под музыку, с выбивающими бешеный такт барабанами, когда не можешь и не хочешь останавливаться. Она обхватила мою шею и притянула к себе. Ближе. Мои глаза были закрыты, но руки без труда находили тонкую талию, гладили нежную кожу на спине, руках, перебирали волосы, обнимали плечи, сжимали грудь. Алисы…
Моей Алисы?
Я услышал её тихий стон и почувствовал, как она, задрожав, теснее прижимается ко мне.
Моя Алиса?!
Её руки держали моё лицо. Её кожа пахла карамелью. Алиса. Алиса. Алиса…
– Саша…
Она сказала моё имя. Сказала так, как никогда раньше не говорила. Она выдохнула его, прошептала, нарисовала касавшимися моих губ губами…
– Нет! – Я сжал её плечи и отстранил.
– Нет! – Она потянулась обратно. – Пожалуйста…
«Пожалуйста!» – умолял я свою волю. Должно же было хоть что-нибудь от неё остаться. Где-то в глубине моего затуманенного горем, алкоголем и желанием духа у меня должна была быть воля.
– Так нельзя!
Я вскочил на ноги. Я задыхался, воздух душил меня. Я смотрел на Алису. Как бы мне хотелось продолжать смотреть на неё не отрываясь до конца жизни… Чуть-чуть. Я ещё чуть-чуть посмотрю. А потом обязательно уйду. Исчезну. Провалюсь куда-нибудь. Ниже дна.

Глава 10. 35 лет

Тито жил на Кубе. Он жил просто, не обременяя себя делами и деньгами. У него был моторный катамаран, и он проводил дни, устраивая туристам прогулки к дельфинам. Он даже больше не торговал наркотиками. Решил, что такое занятие будет плохим примером для пятилетнего сына. Первый сын Тито несколько лет назад погиб в перестрелке с полицейскими.
Я приехал в Варадеро месяц назад и уже готов был повеситься на пальме от скуки. На Кубе так со всеми. Спустя неделю тут избавляешься от любых желаний. Мне не хотелось ничего: ни плавать в океане, ни есть осьминогов, ни упиваться ромом. И уж тем более мне не хотелось танцевать сальсу. Хотя этого желания во мне не было и месяц назад).
– Ты должен пойти! – Настаивал Тито. – Нельзя пропускать день рождения Сандро. Твоего тезки, между прочим.
Тито назвал сына в мою честь. И не потому, что так уж сильно меня уважал. Просто он верил, что, если назвать ребёнка именем удачливого человека, коим он меня почему-то считал, его судьба тоже сложится удачно.
Сандро или Алесандро, сыну Тито, сегодня исполнялось 5 лет. На это пятилетие Тито подарил ему накопительный счет в американском банке на три тысячи долларов, который собирался каждый год пополнять на эту же сумму. Чтобы его сыну хватило на американский колледж.
– Хорошо, я пойду, – вздохнул я и стал рыться в шкафу, отыскивая свежую футболку. – Хоть какое-то развлечение…
– Ну уж извините, господин русский барон, за скудность нашей анимации!
Я лишь усмехнулся. Сейчас, вкупе с месячным июльским загаром, я на русского походил даже меньше, чем коренастый Тито с его плечами и объёмным пузом.
– Я скоро уеду, Тито. ¬Дня через три.
– В Россию?
Я кивнул.
– Ну и зря! Что тебе там делать?
Тито был отчасти прав. В России у меня было мало дел. Я не жил там уже почти 5 лет. Когда рекламное агентство, в котором я начинал работать, выкупила одна развивающаяся американская компания, я согласился принять участие в их программе переквалификации. Сначала мне пришлось переехать на девять месяцев в США, а потом фирма стала бросать меня из страны в страну, чтобы я изучал их культуры и выискивал не сильно разрекламированные достопримечательности. Работать у меня получалось и пару лет назад меня назначили руководителем нового европейского филиала, и я переехал жить в Лиссабон.
Но к родным я наведывался регулярно. В моей жизни не было бы никакого смысла, если бы я после всего пренебрёг семьёй, которая у меня каким-то чудом по-прежнему была. Алёна, Сергей, подрастающий Артём и, конечно, Алиса. Они не держали на меня обид за то, что я уехал, регулярно звонили и ожидали моего присутствия на всех важных и не очень важных семейных мероприятиях. Одно из таких событий, очень важное, должно состоятся через две недели. И я не мог его пропустить.
– Алиса выходит замуж.
– Та самая? – Усмехнулся Тито.
– Ты о чём?
– А ты что не помнишь, как распинался передо мной в первый вечер? – Усмехнулся Тито.
– Неа. Но готов поверить, что выплеснул тогда на тебя всю замысловатую историю своей жизни. Тогда у меня ещё не было иммунитета на «сантьяго-де-куба».
– Не было. – покачал головой Тито. – Вот поэтому-то я и считаю, что нечего тебе ехать. Если только ты не хочешь что-то исправить?
– Нечего исправлять.
Когда мы с Тито пришли в кафе на берегу океана, праздник был в самом разгаре. Тереза, жена Тито, тут же на нас набросилась. Как все латиноамериканские женщины, она была живой, загорелой и очень громкой.
– Вот, полюбуйся Сандро, как твой папаша рвётся тебя поздравить! Даже старый сосед Гонсалес вручил ребёнку подарок, а он только пожаловал!Хотя бы сегодня мог уделить внимание собственному сыну? Нееет, тебе дороже твой русский дружок!
Боясь попасться на глаза Терезе, я попятился к бару. Я заказал мохито и невидящими глазами уставился на сцену, на которой счастливый донельзя Сандро выполнял задания приглашенного специально для него фокусника. До припозднившегося отца ему и дела не было.
Так значит я всё выложил Тито? Что ж, этого следовало ожидать. Я всегда, когда выпью слишком много говорю и делаю то, чего делать не следует. От этого и идёт в моей жизни всё наперекосяк.
Взять хотя бы тот раз, год назад, когда я, будучи в командировке в Рио выпил пива в местном баре. Кончилось тем, что я три часа наворачивал круги под забором тюрьмы, в которой родился. И долго бы так ходил, если бы не привлёк внимание охраны. Они там все такие подозрительные, что повязали меня как последнего проходимца и поволокли к начальнику тюрьмы. И потом ещё три часа я им доказывал, что не строю никаких планов по побегу товарищей-заключённых. Начальник был терпелив, надо отдать ему должное. В ту историю, что я ему поведал поверить было сложно даже если бы её рассказывал кто-то трезвый. А я мало того, что делал это на трёх с половиной языках, так ещё и в состоянии мало совместимым с состоянием адекватности. Хорошо, что на стене в кабинете висела та фотография в чёрной рамке. На ней рядом с ещё двумя мужчинами в белых халатах были изображены мои родители. У ног отца стоял и я. Мне тогда было 3 года.
Хотя может и не очень хорошо. Потому что потом количество моих шансов покинуть тюрьму в ближайший час округлилось до нуля. Сначала начальник долго расспрашивал меня о катастрофе, которую я почти не помнил, потом о родителях, о которых сам он знал даже больше меня, а в довершении решил добить меня историей моего истинного происхождения. Как будто я просил? Как будто я был к этому готов, раз уже давно не ребёнок? Как будто мне нужно было знать, что мать была известной на все фавелы воровкой; и что никогда не попадалась, до того последнего случая, когда забралась в апартаменты одного европейского миллионера, который оказался дома; и что он был безумным гадом и изнасиловал её, прежде чем сдать полиции; и что от этого и родился я…
Интересно, но эта информация, которая для любого другого человека могла значить крах личности, никак на меня не повлияла. Я как будто бы был к ней готов. Как будто бы я, а точнее мой дух настолько старый и опытный, что переживал и не такое. И не раз, а десяток других жизней подряд.
– О чём думаешь? ¬¬– ко мне подсел Тито. Правая щека его была краснее левой.
– О жизни. – Полушутя ответил я. – Как думаешь, смогу я наконец-то понять для чего живу.
– А на кой тебе это надо? – Прыснул Тито.
– Ну как же… – удивился я. – А кто говорил, что если я не напишу сто-десятую великую симфонию, ни за что не попаду в рай?
– Аааа, но это всенепременно!
– Вот и я о том. – Я осушил стакан. – Кстати, Тито, ты по-прежнему веришь, что должен быть богачом? Не думаешь, что ты ошибся? И что до рождения ты был куда меньшим материалистом, и загадал себе что попроще… Например не дать засохнуть комнатному кактусу в горшке или увидеть всё тот же закат?
– Просто закат?
Я кивнул. Тито пожал плечами.
– Ну, если речь обо мне, то я бы тогда обязательно родился слепым и жил бы в добавок где-нибудь на северном полюсе …
– Это почему?
– Не знаю, что с тобой, но меня создатель не очень жалует… Сделал я ему что…
– Ну это ты просто разуверился. – Отмахнулся я. – Ну, а что, если бы правда?
– Ну, если бы правда, то узнаю я об этом, только когда склею ласты. Дед говорил, что мы только тогда и можем вспомнить о данном обещании. – Ответил Тито и посмотрел в небо. Он и не собирался забывать свою детскую религию. Душа его всегда тянулась к чему-то такому… метафизическому…
Тито осушил стакан с тёмным ромом и посмотрел на сына. Маленький Алесандро восторженно визжал, вытаскивая из шляпы кролика. Он верил, что это было настоящее волшебство.
– Хотел бы я снова верить во что-то подобное…


Что-то погасло в моей Алисе. Неизвестно куда подевались её не унывающий характер и протест, с 13 лет не покидавший круглых глаз. Она отстранённо смотрела в окно и нельзя было понять, слушает ли она захватывающий рассказ жениха о своём последнем полёте в Индонезию. Тогда случилась жёсткая продолжительная турбулентность и трём пассажирам стало плохо. Даниилу (жениху Алисы), который помимо того, что был вторым пилотом, имел фельдшерское образование, пришлось оказывать первую помощь пассажирам.
Мне Даниил нравился, и я, наверное, не мог и не должен был желать для Алисы жениха лучшего. Пустые же пространства, образовывающиеся на месте ударов, пропускаемых моим сердцем каждый раз, когда он обнимал её, дотрагивался до неё руками, губами или любыми другими частями своего тела, я заполнял мыслями о том, что поступаю рассудительно, мудро, достойно и правильно.
– А как обстоят дела в Европе? – спросил меня Даниил.
Мы сидели в гостиной бабушкиной квартиры, где я останавливался, когда приезжал в Волгоград, и пили чай.
– Всё по-старому. Как и сама Европа. Боюсь, что в ней больше не осталось мест, которые ещё нуждаются в рекламе.
– Наверное, –Даниил согласился. – А что ты думаешь про Южную Америку? Насколько я понимаю, с точки зрения туризма, там всё развивается?
– Думаю, ты прав…
– Скучно! – перебила меня Алиса. – Вы что, не можете говорить о чём-то другом, кроме работы?
– Я думал тебе тоже интересно? – Удивился Даниил. – Сама же собираешься работать в турфирме. Как, кстати, прошло собеседование?
Я закивал. Сам как раз хотел спросить об этом.
– Не знаю!
– Но что сказали?
– Сказали, что позвонят.
– Так говоришь, как будто тебе всё равно? – Удивился я.
– Практически.
– Но как так может быть? Ты же так хотела эту работу. Все уши мне прожужжала!
– Милый, – Алиса взяла Даниила за руку и улыбнулась. Но улыбка эта была иронической и ехидной. – Как ты думаешь, что меня больше сейчас может волновать: эта дурацкая работа или всё-таки наша с тобой свадьба через каких-нибудь десять дней?
– Ну так…
– Вот так! – Алиса перевела на меня свой недовольный взгляд. – Это вас ничего, кроме работы не интересует.
– Ну, Алис, – Даниил приобнял её за плечи. – Ты же знаешь, что это не так…
У Даниила зазвонил телефон. Он ответил и долго молча слушал, что ему говорят.
– Что ж, возможно мои действия только подтвердят твои упрёки, – виновато обратился он к Алисе, когда отключил телефон. – Но мне придётся сейчас уйти. Как раз по работе. – Алиса хмыкнула. – Но это же не потому, что мне там больше интересно! Просто снова нашли неисправность в одном из самолётов. Вызывают на внеочередной инструктаж.
– Ну и катись! – грубо сказал Алиса и стряхнула руку жениха со своих плеч.
– Алиса? – с укором произнёс Даниил, вставая. – Это важно!
– Ну конечно!
– Не понимаю, что с тобой происходит в последнее время…
Даниил ушёл, и мы с Алисой остались вдвоём. Она мыла чайные чашки на кухне, а я смотрел на неё.
– Нервы перед свадьбой?
– Видимо, – ответила она, не поворачиваясь.
– Расскажи.
– Что рассказать?
– Что ты чувствуешь? Что тебя беспокоит? Может есть проблемы?
– Зачем тебе это?
Алиса отвечала таким безразличным тонном, что я насторожился. Это же Алиса! Она не могла быть мрачной и бесстрастной. Это было бы против всей её природы.
– Послушай. – Я опёрся о дверной косяк. – Если это предстоящая свадьба делает тебя такой, то я против…
– Какой такой?
– Взрослой! – Я улыбнулся. – Тебе всего двадцать три, тебе ещё рано взрослеть, становиться серьёзной и разочаровываться. Если ты собираешься выйти замуж и стать такой, то я не хочу, чтобы ты это делала.
– Выходила замуж?
– Да.
– Сейчас все выходят замуж, – Алиса положила полотенце и повернулась ко мне.– У некоторых моих подруг уже по двое детей.
– А ты, значит, переживаешь, что не успеешь столько нарожать?
Алиса наконец-то улыбнулась.
– Ну, думаю и тут ты не оплошаешь. Ни у кого из твоих подруг муж не пилот! Уверен, все какие-нибудь экономисты, юристы и строители…
– Так вот почему…
– Почему, что?
– Почему ты не…. Ты правда думаешь, что я выбирала жениха, чтоб было чем перед подружками похвастаться? Что я такая пустая? Думаешь, я не люблю Даниила?
– Ну что ты, – удивился я. – Я так совсем не…
– Я люблю Даниила! Ясно тебе! Он добрый, заботливый и порядочный. Он сделал мне предложение надписью на небе и ни разу не забыл ни про один праздник. Родители его обожают. Его принимает даже Артём!
– Да знаю я, что твой жених отличный парень! – Я улыбнулся, но как-то невесело. – Я же не пытаюсь тебя отговорить. Я просто пошутил.
– Но почему?
Алиса подошла ко мне. Её круглы карие глаза смотрели на меня угрюмо. Я не мог этого видеть и обнял её, положив подбородок ей на макушку.
– Что почему?
– Почему ты не пытаешься отговорить меня? – Она прижалась ко мне – Ты не хочешь, чтобы я была счастлива?
– Совсем глупая, да?
Я улыбался в её волосы и обнимал. Всё крепче. От Алисы уже не пахло детской карамелью. Теперь она пахла фруктами, мёдом и… женщиной. Как бы упорно я не убеждал себя в обратном.
– Тогда запрети мне это сделать! Ты же знаешь, тебе достаточно просто сказать.
– Алиса…
– Тогда, хочешь, скажу я! Прямо сейчас. И всё будет хорошо.
Я хотел. Хотел так сильно, что мне пришлось сжать зубы. Я так отчаянно заставлял себя молчать, что лишь спустя несколько минут осознал, что слишком крепко обнимаю её, что слишком нежно глажу её по спине и слишком глубоко вдыхаю запах её кожи под волосами на шее.
– Так нельзя. – Сказал я и отошёл. Как и в тот раз. Хотя мой зрелый, прошитый рассудительностью и опытом разум, так и не смог мне объяснить почему.

Глава 11. 39 лет

Я всегда получаю то, чего страстно желают другие, но чего я сам никогда не хотел. Наверное, это всё потому, что я мало чего вообще смею желать.
Не тот я человек и не та у меня судьба, чтобы быть к жизни требовательным и притязательным. Это те, другие, кому не приходилось рождаться в тюрьме, быть сыновьями насильников, терять родных и менять страны проживания, чаще чем автомобильную резину, могли иметь мечты, строить планы по их воплощению и даже, в случае их несвоевременной реализации, предъявлять к жизни и Богу свои мотивированные претензии. Или высказывать своё накопившееся за долгое и не очень время недовольство миром, обществом или кем-либо из людей в отдельности. Мне же ни до чего этого дела не было. Так же, как и не было планов добиваться каких-нибудь там высот, будь то предельные высоты карьерной лестницы, деньги или известность. Однако же, всё это у меня было.
– Господин Измайловъ, сомневались ли в собственных силах?
– У меня довольно большой опыт работы в горах. И естественно я проходил обучение.
– Да, но людям свойственно теряться в экстремальных ситуациях. Да ещё при таких сложных условиях.
– Наверное. – Я пожал плечами. – Я не думал ни о чём таком. Просто пытался помочь. Хорошо, что получилось.
– Ходят слухи, что королева собирается вас наградить…
– Это всего лишь слухи.
– Правда?
– Да.
Журналистка в розовом топике меня откровенно раздражала. Я и так не горел желанием тащиться на эту дурацкую пресс-конференцию, организованную мэрией ко дню труда. Интересно, зачем им меня слушать? Чтобы больше детишек захотело стать рекламщиками, когда повырастают? Каролина – мой директор по связям с общественностью была уверена, что я нужен людям, потому что подаю положительный пример. Хотя я и разочаровал её немного, заверив, что за всю свою сознательную жизнь не пожертвовал ни цента, ни песо и даже ни одного рубля на благотворительность.
А начиналось же всё вполне безобидно и бесперспективно.
Год назад мне поручили организовать съёмки новой ТВ передачи о путешествиях. Это было придумано для рекламы фирмы и в съёмках участвовали наши реальные клиенты, большей частью те, которые предпочитали экстремальный отдых. Мы путешествовали на Северный и Южный полюса, по сейсмоопасным островам и пустыням. Много передач мы сняли в горах. Снимали мы в реальных условиях и мало редактировали, отчего передача получилась скучной, серой и не сильно популярной. Я был ведущим и искренне рассчитывал, что в скором времени низкие рейтинги подвигнут моё руководство отказаться от этой затратной и, на мой взгляд, не сильно нужной рекламы.
Но этим моим планам не суждено было сбыться. Месяц назад нашу экспедицию в Гималаях угораздило наткнуться на двух заблудившихся туристов, которых, на тот момент, когда мы их нашли, надо было спасать от обморожения. Туристы были спасены. Вот только были они не сколько туристами, сколько супругами Кэдоган – миллионерами-аристократами, принадлежащими одному из древнейших знатных родов Великобритании. И, как назло, эти Кэдоганы оказались ещё и щедрыми, и благодарными. О своём чудесном спасении они протрубили по всем СМИ Европы и теперь рейтинги моей передачи догоняли новостные, а меня узнавали на улице и даже просили автографы.
Журналистка продолжала засыпать своими вопросами, но я предоставил отвечать на них Каролине, а сам со скучающим видом уставился на старушку на противоположной стороне улицы. Она сидела на табуретке, обставленная разноцветными пластиковыми вёдрами, наполненными ягодами. В лучах смелого предобеденного солнца эти ягоды переливались, как сказочные самоцветы – рубиновая клубника, сапфировая голубика, агатовая машмула…
Мой живот заурчал. Каролина осуждающе на меня посмотрела. Сколько раз она пыталась внушить мне, что нужно завтракать по утрам чем-нибудь большим, чем чашкой эспрессо. Я сделал вид, что не заметил этого её взгляда. Хотя она и была права. Не так давно, оказалось, что у меня есть некоторые проблемы с желудком и врач настоятельно рекомендовал мне стабилизировать питание: пить меньше кофе, есть меньше жаренного и больше фруктов, ягод и овощей. Что ж, если доживу до окончания этого «мероприятия», обязательно поем. И даже куплю на десерт ягод у этой старушки. Каролине же скажу, что жертвовал на благотворительность…
Как только Каролина объявила об окончании пресс-конференции, я побежал через дорогу. Вблизи маленькое тёмное лицо старушки было всё разлиновано морщинами, а её когда-то голубые глаза занавешены плотной белой пеленой. Она набирала ягоды в бумажные пакеты, а эти глаза смотрели на меня, как будто видели.
Я расплатился и уже перешёл дорогу, когда услышал позади себя писк. Посреди дороги сидел котёнок. Черный и худой, он страшно напомнил мне моего первого котёнка. Того самого, которого я нашёл однажды в канализации. Я называл его Вонючка и у него были такие же зелёные глаза и такие же белые кисточки на ушах. Не я, а излишне сентиментальный кризис моего среднего возраста, заставил меня вернуться и взять котёнка на руки. Он вцепился в мою рубашку и начал жалобно мяукать.
Моя ностальгия по Вонючке была такой звонкой, что я не услышал, как мне сигналит грузовик. Я поднял голову и застыл. Грузовик продолжал сигналить, его колёса скрипели, а я стоял. Я знал, что не успею отойти. Единственное, что оставалось мне – это прогнать страх. Я должен был избавится от него, прежде чем ко мне, сбитому грузовиком, станут подходить люди. Они захотят помочь мне и не должны дышать моим страхом. Страх смерти, особенно чужой, смердит как три десятка трупов в столетнем болоте. Ничто в мире не пахнет так отвратительно.


Я проснулся потому, что почувствовал, как мою руку согревают тёплое дыхание и поцелуи. Я открыл глаза и увидел Алису. Родная… Она почти не изменилась внешне с тех пор, как ей было 18. Такая же невысокая, стройная, лёгкая. Самая красивая. Такие же растрёпанные длинные локоны. И светлое платье с широким лиловым поясом, повязанным на талии. Оно очень походило на то, что было на ней в день выпускного.
– Ты? – Я хотел подняться, но её руки мягко вернули меня обратно. – У меня день рождения?
– Практически, – Алиса улыбнулась. – После такой аварии, ты всё равно, что заново родился.
– Но как ты оказалась здесь?
– Саша, врач сказал, что твой мозг не пострадал, так, что ты не имеешь права задавать глупые вопросы. Естественно, я прилетела сразу же, как узнала.
– Ты приехала одна?
Алиса весело закивала. Она сделала долгий глубокий вдох и я подумал, что-то она готовится сказать мне что-то важное. Но вместо этого она сильно зажмурилась и, наклонившись, быстро поцеловала меня.
– Он изменил мне! – Сказала она, а мне показалось, что я никогда раньше не слышал в её голосе столько радости. – Представляешь?
– Только не говори, что со стюардессой?
– С пилоткой!
– С шапкой?
– С уродиной.
Алиса звонко рассмеялась. Я бы рассмеялся тоже, но в горле был ком, а в рёбрах трещины.
– Надо же, – выдавил я. – А я был практически уверен, что он у тебя импотент. Понимаешь, мне давно казалось подозрительным, что вы оправдываете «работой» отсутствие детей…
Я не договорил, потому что Алиса снова наклонилась и поцеловала меня. Я замолчал. Это им, другим, тем кто не моя Алиса, я должен был рассказывать о своих мыслях. Моя Алиса… Моё чудо. Она раскрашивала мои дни, заставляла меня смеяться. Я любил её так, как не любил больше ни одно создание на земле. Я притянул её к себе и провалился. Только не на дно, как всегда боялся, а сквозь небо, через все семь, или сколько бы их там не было небес, составляющих счастье. От этого невозможно и не нужно было отказываться. И я на этот раз не стал.

Глава 12. 44 года

– Саша! Кола?
Алиса строго показала на четыре большие чёрно-красные бутылки через просвечивающиеся белые пакеты, которые я только что поставил на стол.
– Так новый год же! – Весело напомнил я.
Алису это не подкупило. Она продолжала строго смотреть на меня, уткнувшись кулаками в бока. Я невинно передёрнул плечами и постарался не улыбнуться. Мне же будет хуже.
– Увижу, что делаешь хотя бы глоток, заставлю промывать желудок под бой курантов! Сколько раз я тебе говорила, не покупать эту гадость? И врач тебе запрещает.
– Мой врач всё мне запрещает. – Недовольно констатировал я и, позволив Алисе разбирать пакеты, вышел из кухни.
В гостиной было на удивление тихо. Почти трехлетний Максим сидел на полу и, задумчиво почёсывая одно из своих уже довольно больших растопыренных ушей, смотрел девятичасовые новости.
– Папа, – позвал Максим, не поворачивая головы.
– Да?
– Зима в этом году суоовая.
– Точно!
– Долал упал. И нефть… тозе…
– А что еще?
– Пизидент поздавит асиян с новым годом! В поночь!
– Спасибо сын! – Я довольно улыбнулся. Это я научил его. Теперь, когда я куда-нибудь отлучался во время выпуска новостей, он смотрел их вместо меня, а потом всё рассказывал.
Я погладил Максима по тёмной кудрявой голове и упал на диван. После часовой прогулки в вечерний супермаркет и стояния в длинной предновогодней очереди на кассе, я так устал, что мои глаза закрылись сами по себе. А я, хоть и понимал, что нужно помочь Алисе до прихода гостей, никак не мог их открыть. Как-то я пропустил тот момент своей жизни, когда моя воля стала совсем безвольной.
Спустя пол минуты, я почувствовал, что диван у края немного прогибается. Приоткрыв левый глаз, я увидел, что это маленькая Света – двойняшка Максима. Диван был для неё ещё высоким, и она смешно кряхтела, взбираясь на него, и стараясь зацепиться маленькими пальчиками за грубую кожу. Однако же совсем скоро у неё получилось, и она победно вскочила на ноги и запрыгала. Я опрокинул её на диван и стал щекотать.
– Па! Пикати!
Света громко визжала, хохотала и вырывалась, но я не отпускал её. Если бы было можно, я щекотал бы её сутки напролёт. Лишь бы только слышать этот её смех-визг. Самый любимый из звуков в мире.
– Что там у вас происходит? – услышали мы из кухни строгий голос Алисы.
– Совершенно ничего! – Как можно более невинно ответил я и, схватив Свету в охапку, повалился на диван, прижимая её лицо к своей груди. Она по-прежнему визжала, но теперь эти звуки тонули в складках моего шерстяного свитера.
– Тссс! – шепнул я Свете на ушко, и она замерла.
Новости по телевизору сменились «Голубым огоньком» и теперь из него звонко пела «январскую вьюгу» какая-то молодая певица.
Света лежала на моей груди. С того момента, когда я сказал ей «тсс» она не издала ни звука. Сначала она занималась тем, что обводила пальчиком тёмно-синие снежинки на моём свитере, а потом, бросив на меня долгий взгляд, положила свою маленькую ладошку на мою щёку. Моя щека была смуглой и холодной, а Светина ладошка светлой и тёплой. Её как будто бы заинтересовал этот контраст, и она еще плотнее прижала руку к моему лицу, растопырив пальчики. Я снова закрыл глаза. Я старался не шевелиться и не слишком глубоко дышать. Чтобы Света не отвлекалась ни на что и не убирала пока эту свою ладошку с моего лица. Пусть она побудет там ещё чуть-чуть… Одну секунду… Пока мой разум формулирует то, что я сейчас чувствую. Вот же оно! Я зацепился за него, за счастье… Такое, как оно есть в своём истинном обличии.
– Па-па. Па-па… – Светины пальчики барабанили по моей щеке.
Да, я был счастлив. У меня наконец-то появилось имя. И дом.

Глава 13. 69 лет

Просыпаться уже не так легко. Как будто на веки положили два миниатюрных бетонных кубика. Кубики придерживают их (веки), чтобы они не вздрагивали без причины и не заставляли мою Алису с тревогой и надеждой вглядываться в моё лицо. Как бы я хотел, чтобы она перестала так делать. Чтобы смирилась. Ведь уже слишком поздно. Настолько поздно, что два дня назад меня выписали из больницы.

Раку всё равно, а для меня здесь, в деревне, умирать куда приятнее. Летом днём слишком жарко, но зато к вечеру, когда о существовании солнца напоминает только хруст высушенной травы под ногами, Максим выносит меня во двор, кладёт на поставленную там специально для меня широкую кровать и я ночую под звёздами, убаюкиваясь стрекотанием сверчков, кузнечиков и саранчи.
Но пока я не сплю. Маленькая Рита (дочь Максима) держит мою сухую руку и гладит её. Я плохо вижу черты её лица, но знаю её цвет. Она тёплого золотого цвета. Такого бывают души чистые и беззаботные. Максим стоит рядом с дочкой и он оранжевый. Оранжевый тоже хороший цвет. Он для людец самых сильных и самых живых. Людей с мечтой. Максим всегда хотел быть и теперь был космонавтом. Сомневаюсь, что у кого-нибудь из людей на земле есть сын, которым можно гордиться больше.
Рядом с Максимом Лена, его жена. А по другую сторону кровати – Света. Я отличаю их только по цветам. Лена нежно-лиловая, а Света, как и Алиса, белоснежная до слепоты.
– Максим пришёл попрощаться, папа. – Тихо сказала дочка.
– Не попрощаться, а всего лишь сказать «пока», – поправил сын. – Ты дождёшься меня папа? Я прав? Тебе ведь хочется из первых рук узнать, каково Там? – Максим поднял вверх указательный палец и на его кончике загорелось маленькое белое солнце.
Алиса, Света и Лена дружно зашипели на Максима. Они, к собственному ужасу, расслышали в его словах тот самый второй смысл. Максим же не отреагировал. Он крепко, как это всегда делал раньше, пожал мою руку, и я также крепко пожал её. Мне хотелось одного, чтобы сын не понял, что я потратил на это рукопожатие последние свои силы.
Максим отпустил мою руку и я поднёс её к своему лицу. Чтобы увидеть, наконец, какого цвета сам. Да, всё правильно, я синевато-черный с голубавато-сизым налётом, цвета голубики и проигравшего бунтаря.
Лена погладила меня по волосам, Рита поцеловала в щёку, и они ушли. Время тоже уходило. Я дышал прерывисто – трусливо-неглубоко и смотрел слепнущими глазами в небо. А рядом со мной оставались два белоснежных ангела.

Эпилог. До и после.

Если вы – душа упорная и старательная, то вы обязательно, перед тем, как родиться, пообещаете себе и богу сделать что-нибудь значительное: открыть какую-нибудь комету, изобрести нечто ранее не существующее или спасти какую-нибудь человеческую (а можно и не человеческую) жизнь.
Если вы высокомерны и эгоистичны, то скорее всего поручите себе добиться признания и славы.
Если же вы – душа смиренная и тихая, жаждущая рая, то вы наверняка захотите прожить свою жизнь размеренно и спокойно. И тогда вы пожелаете, чтобы для рая вам достаточно было бы помолиться в церкви, послушать хорошую мелодию или заглянуть в глаза кого-нибудь очень вами любимого.
Но если ваша душа, подобна моей – и упорна, и упряма, и эгоистична, да еще и со скрытыми мазохистскими наклонностями, то вы непременно заречетесь никогда не отправляться в рай, пока не сделаете нечто такое, чего нормальной душе даже в голову не придёт. Например? Ну, например, пока хотя бы раз в жизни не попробуете голубику. Зачем? Просто так. Потому, что до вас, до такой чуши никто не додумывался. Потому что, нет ничего абсурднее и забавнее этого.
Так я думал. И всех веселил своим тщетными попытками. А потом всем надоел. Однажды ко мне явился Его слуга и предложил изменить данное мною обещание. Так можно. Он намекнул, что им всем, там, в раю, кажется, что я не справляюсь; что возможно, интуиция у меня (что у человека, что у духа) настолько слабая, что не в состоянии узреть необходимость в чём-то настолько простом, но тонком, как ненавязчивый вкус голубики. И заканчивал бы я лучше тратить впустую силы и изнашивать душу.
В какой-то момент я стал даже подозревать, что они там все сговорились против меня и намеренно строят мне козни. Как Афина Гераклу в древнегреческих мифах… Взять хотя бы ту, мою двенадцатую жизнь. С ней я попрощался в таёжной глуши в должности лесника. Без результата…
Но я ведь говорил, что упрям. Неудачи только закаляют меня. И пусть хоть всё небо со всеми его создателями и пребывателями убеждают меня, что надо бы по-другому, что глупо жить столько раз ради того, что попробовать голубику, когда мне так хорошо удаётся любить, спасать котят, бабочек, аристократов и смотреть на закаты, я не отступлюсь. Потому что решил так ещё четырнадцать жизней назад…
– И сколько у тебя было времени? – спросил старик.
– Шестьдесят девять лет.
– И все равно не получилось?
Я передернул плечами. Зато было хорошо.
– Слушай, а может Он прав и тебе просто нравится жить?
Я усмехнулся. Может, так оно и есть.
– И сколько лет тебе отвели на этот раз?
– Одиннадцать.
– Так мало?
Да. Но тут мне выбирать не приходится.
– Не приходится.– Старик вздохнул. Я знаю, ему жаль меня. – Но послушай… В первый раз тебе удалось прожить всего десять дней. Я помню, ты замерз забытый в хлеву. Во-второй раз – четыре года, в третий – шесть. Твоя одиннадцатая жизнь была самой долгой. Ты прожил целых восемьдесят пять лет. Правда никогда не выезжал за пределы родного Эквадора. Потом было восемьдесят, семьдесят пять, и шестьдесят девять. Теперь будет – одиннадцать. С чего ты взял, что у тебя получится на этот раз?
Он взял мою ладонь в свою и провел через ворота. Он смотрел на меня и его сморщенное лицо в который раз показалось мне странно маленьким в сравнении с огромными круглыми белками глаз. Даже нет, в этот раз они были ещё больше. Они раздулись, как две бездны. Глубокие белые бездны. Что мне полагалось увидеть в них: презрение, разочарование, надежду? Может быть, я должен был испугаться и вернуться, приползти на коленях? Ну уж нет!
Я уже вышел за ворота, а значит окутывавшие меня безразличие и смирение остались позади. На смену им пришла дерзкая, зарождающая во мне жизнь мысль. Она гордо вздернула мой подбородок и заставила обернуться. Я с вызовом посмотрел в белые дыры на лице старика. Он там, я знаю. Пусть слышит!
– Не получится в этот раз, попробую в следующий… – сказал я и золотые ворота закрылись за моей спиной в пятнадцатый раз.

Loading Likes...
Рубрика БЛОГИ | Добавить комментарий

Добро пожаловать в ад (ред.)

Часть I. Женька

– Вон там у нас камера пыток, впереди – пещеры с удушливым газом, а на левом берегу реки площадка для казней. Сходим? Виселицы, гильотины, электрические стулья….
Летучая мышь говорила радостно и торжественно. Каждое её слово сопровождалось шуршанием больших чёрных крыльев, таким громким, что худой лохматый мальчишка, над головой которого она это проделывала, испуганно вздрагивал и спотыкался.
– Как звать-то тебя?
– Женька, – тихо ответил мальчик. Читать далее

Loading Likes...
Рубрика ПУБЛИКАЦИИ | Добавить комментарий

Один день из жизни аллергика (ред.)

07:00 ч.
Лиза отчаянно рылась в сумке в поисках наушников. Сонливость раннего утра стерла барабанившая по вискам паника.
«Ну, где же вы? Беленькие. Маленькие. Миленькие. Наушники, наушнички любименькие, ау!»
Но наушнички не отзывались. Не было их нигде в сумке: ни на дне под книгой, блокнотом, паспортом, ни в дырке под подкладкой, ни во внешнем боковом кармане, ни во внутреннем; ни прощупались наушники и в карманах плаща. Ни в одном. Поплакать что ли? Может тогда наушники материализуются? Или может быть какой-нибудь очень-очень усидчивый и добрый человек в электричке увидит, как горько Лиза плачет и догадается, что она плачет, потому что у нее нет наушников и подарит ей свои? Читать далее

Loading Likes...
Рубрика БЛОГИ | Добавить комментарий

Наблюдатель

Утро. Четвёртый день подряд идёт дождь. Ветер, мстительный и озлобленный, швыряет его людям под воротники плащей, выплёвывает в глаза, перепутывает с волосами… Однорукому нищему, сидящему на бордюре у автобусной остановки с картонкой «ПОМОГИ» у костлявых ног, дождь промочил джинсы и залился через дыры в подошве в носки ботинок. С просаленных, крысиного цвета, волос нищего капает вода. Читать далее

Loading Likes...
Рубрика ПУБЛИКАЦИИ | Добавить комментарий

ДЕНЬ ОХРАНЫ ТРУДА

16 января

Охрана труда – система сохранения жизни
и здоровья работников в процессе трудовой
деятельности, включающая в себя правовые,
социально-экономические, организационно
-технические, санитарно-гигиенические,
лечебно-профилактические, реабилитационные
и иные мероприятия. См. часть первую
статьи 219 Трудового кодекса Российской Федерации

Василий Николаевич Торжецкий – начальник Паласовской дистанции пути – структурного подразделения Приволжской дирекции инфраструктуры – структурного подразделения Центральной дирекции инфраструктуры – филиала открытого акционерного общества «Российские железные дороги», а если пользоваться корпоративным сленгом – просто ПЧ-13, соответствовал занимаемой им должности всем своим внешним видом. Читать далее

Loading Likes...
Рубрика БЛОГИ, ПУБЛИКАЦИИ | 3 комментария