Заблудившийся трамвай

Заблудившийся трамвай

В лавке полуцерковных и полумистических вещиц рядом с Лаврушинским переулком торговали тонюсенькими свечками из воска, будто бы посыпанного солнечными слезами. Иногда богомольные старушки покупали их, выискивая в тканом кошелёчке затерявшуюся ржавую копеечку, пробирались в заброшенную, закрытую правительством церковь и ставили свечку перед разграбленными образами. А когда уходили, чья-то тень отделялась от распятия и обнимала испуганные огоньки. Иногда в лавку входили женщины, закутанные в выцветшие платки, боязливо озирались и просили волшебные порошки: кто от нежелательного зачатия, кто от срамной болезни, кто от болей в суставах, а кто – для удачи. Иногда прохожий – чаще в отцовской, потёртой на локтях куртке, реже в собственном пальто – заходил, согнувшись и пряча лицо, но затем вдруг распрямлялся и уверенным голосом спрашивал о защитном амулете, который заказывал недели две назад.

И Марьяна выдавала товар.

Десять свечек, набор – три копейки, мешочек трав – от пяти копеек до трёх рублей в зависимости от сбора, настойка – от двадцати копеек. Амулет от пяти рублей. Ещё, бывало, покупали наборы открыток со старинными церквями, камни от сглаза, мешочки с чьими-то мощами (выкопанными на Смоленском кладбище), щепки от креста (сосновые пользовались особым спросом), самиздатовские книжки, грубо прошитые сборники стихов репрессированных поэтов. Иногда покупатель сгребал товар в сумку или прятал по карманам, а затем, воровато сверкнув глазами, протягивал записочку, сложенную квадратом: «Передайте-ка такому-то, он зайдёт тогда-то». Марьяна понимающе кивала. Записок никогда не читала, но думала, что это подпольные революционеры, те, у которых явки, пароли, тайные квартиры, незарегистрированное оружие и большие кровоточащие сердца.

Лавка, притулившаяся в тени художественной галереи и дома писателей, принадлежала старцу, а Марьяна была его внучкой.

Сколько ему лет, никто не знал, может, чуть больше века, может, намного меньше. Говорят, он был старцем ещё до Революции. Когда-то монах, читал молитвы, затем рясу сменил на солдатскую гимнастёрку и пошёл за красных, комиссаром расстреливал по спискам. А, может – не он. Может, он осиротел в Москве под фашистскими бомбами, аспирантом изучал фольклор, а во время одной из экспедиций вдруг уверовал во что-то, и алтайские шаманы научили его колдовству и таинствам веры. Когда его спрашивали о молодости, он всегда шутил и придумывал новую историю. То путешествовал через Абиссинию к озеру Чад, то жил и пьянствовал в Бейруте, то искал Шакьямуни где-то в Индии Духа, то… В общем, дети, что стали сиротами и беспризорниками при живых родителях, пропадающих на двух-трёх работах, эти дети любили слушать сказки старца, особенно про чёрную деву и страсть молодого вождя.

После школы горемыки потихоньку стекались к лавке. Некоторые подбирались со стороны заброшенной церкви, пролезали через дырки в двух заборах, широким шагом переходили клумбу неизвестных фиолетовых метелок-цветов, посаженных ещё при покойном царе. Другие бодрячком шли мимо галереи, дразня дворника и петлями убегая от его ругани, и, казалось, уже торопливо бежали в сторону метро, но в последний момент заворачивали к лавке.

К пяти часам старец заканчивал дневную работу, возвращался на секунду в коммуналку, брал из тарахтящего холодильника котлету и варёную картошку, разваливающуюся на две неравные половины, и садился на ступени лавки. Детвора тотчас же его окружала. Старец неторопливо отламывал вилкой кусок котлеты, медленно пережёвывал, запивал травяным чаем, но рассказ никак не начинал.

— Ну, чего столпились? — обыкновенно спрашивал он.

— Расскажи нам что-нибудь, — отвечал самый бойкий, и остальные кивали.

Старец ещё немного ждал. И медленно:

Далёко-далёко есть страна, где воздух как будто лёгким, ароматным маревом растекается над саванной, — Марьяна тоже слушала, в блаженстве прикрыв глаза. — Знаете, что такое саванна? Солнце почти никогда не исчезает за горизонтом, и небо розовое и разливается над землёй ягодным соком. И песчаная земля, покрытая травой, тянется так далеко, как только может видеть глаз. И горы вдалеке, похожие на вырастающие в тумане пирамиды, тянутся ввысь, сливаясь с небом-облаками-звёздами.

У озера-серебра, что пересыхало в сезон засухи, но возрождалось в сезон дождей, жило племя. Чёрную кожу тех людей покрывало маслянистое золото, и она сверкала в полуденном солнце. Глаза их напоминали переспелые оливы, — Марьяна сидела на низеньком, детском стуле, прислонившись к двери, и представляла, как входит в деревню. Навстречу ей выбегают дети с блестящими огнём глазами. Хватают за руки и ведут к молодому вождю, который сидит на троне. Под его ногами шкуры мёртвых гепардов, на голове – корона из звериных черепов и страусиных перьев.

Звали его Нкозана. Молва о нём разлетелась далеко-далеко, и о вожде слышали не только племена, но и белые европейцы, что на верблюжьих караванах прибывали посмотреть на того, кто мог руками разорвать пасть льву, кто мог поднять гиппопотама, кто заклинал ветер и дождь. И молодой вождь охотно рассказывал обступившим его гостям о том, как сражался с десятью аллигаторами, как три ночи в ущелье бился со львом, и как грозным кличем призвал дождь в разгар засухи. Но пуще силы и храбрости Нкозана гордился молодой женой.

Теперь Марьяна, улыбаясь, представляла себя женой вождя. Вот она идёт под руку с вождём, а за ними по пятам следуют два ручных гепарда; и приходят на священное место и начинают заклинать дождь, раскачиваясь в стороны точно паруса корабля…

Прекрасная, как незримый дух, жена Нкозана была грациозна и легка в неге своей. По воде ходила и знала язык зверей. И зверь, с каким говорила, внимал и шёл за ней. Говорили, та дева однажды вышла нагая из джунглей. Говорили, что Нкозана во сне видел духа горы, который пообещал ему жену-колдунью… Луна, дробясь и качаясь на влаге широких озёр, волшебным узором поцеловала спину красавицы. Говорили, она когда-то была жирафом, что приходил каждый вечер напиться из озера, но духи саванны разгневались на неё и превратили в человека. Говорили, ей – место среди зверей; ибо зверь среди людей лишь беды с собой принесёт, чёрную засуху и мор, и белые кости станут как жёлтые глаза гиен.

Злые языки шептали, но вождь, муж её, не слушал.

В то время в европейскую миссию в Аддис-Абебу приехали новые гости. Освоившись в городе и поохотившись, они пожелали посмотреть на племена. Наняли проводника, переводчиков и отправились в путешествие по саванне.

Был среди приехавших один господин, не то Н.С., не то В.А., ну пусть его звали господин В. Говорили, у него осталась дома беременная жена. Или, может, так про кого-то другого говорили. У господина В. были чуть косящие глаза, прямой нос и тонкая полоска губ. Черты лица – острые. Впрочем, к старости это лицо располнеет и осунется как влажный насквозь мешок, — Марьяна всегда чувствовала лёгкий холодок по спине, когда старец доходил до появления господина В. И ей казалось, что голос старца на секунду, на мгновение вздрагивает, чуть взлетает ввысь, мелко-мелко дрожит и успокаивается.

А европейцы приехали в деревню. Через переводчика разговаривали с вождём, тот рассказывал о подвигах и обещал показать новым друзьям чёрных львов с красными глазами, которые выходят, только когда месяц едва занимается.

Только господин В. рассказов вождя не слушал. Он во все глаза смотрел на молодую жену Нкозаны. И вот, улучив момент, когда та отправилась за особой водой, чтобы угостить гостей, ускользнул за ней. Догнал у грота, где их никто не видел, и заговорил на её родном нгамбайском языке.

Он обещал показать неведомые чудеса, показать стеклянные города – стекло похоже на воду, только в нём не утонешь, показать море – это в сотни как раз больше твоего озера. Тебя боятся из-за шкуры жирафа на спине? Не бойся, в том мире тобой будут восхищаться, и никто не посмеет тебя обидеть, ведь я, знаешь ли, тоже немало подвигов совершил… А хочешь, я покажу тебе священные места, где обитают духи, с какими ты раньше ни разу не говорила? — Марьяна слушала, чуть приоткрыв рот. Она не знала, как звучит нгамбайский язык, но чары его касались и её чела. Ей казалось, что дует сладостный ветер и приносит лепестки фиолетовых цветов. «Ах, если бы мне кто-нибудь обещал…»

И кружил он вокруг неё, осыпая словами, и руки твои так тонки, и кожа твоя нежна, как самый долгожданный поцелуй, и глаза сверкают словно единственное солнце, и о, если бы я только мог… молю тебя хоть о взгляде, хоть о полу-взгляде любви.

И у Марьяны, как и у чёрной девы, в груди горело сердце, и сладостно ныло тело.

Что тебе твой муж? Смотри, он не любит тебя. Поверь, он забудет тебя сразу же забудется и возьмёт в жёны другую.

Шептал господин В., и, наконец, чёрная дева согласилась с ним бежать.

Дети слушали внимательно. А старец, совсем уйдя в воспоминания, говорил неторопливо, иногда умолкая, точно затухая. Рассказывал о несчастной любви чёрной девы и о господине В., будто бы его бывшим другом… Проходила мимо чья-нибудь мать или бабка и требовательным рыком разгоняла собравшуюся компанию по домам. Уроки делать. А старец продолжал сидеть молча на ступенях. Потом, если у него лежали заказы, он работал в мастерской. А если заказов не было, то уходил в коммуналку. И пока он так тихо сидел, Марьяна бесшумно поднималась с низенького стула и убирала его с прохода. И когда старец, наконец, возвращался, Марьяна сидела за прилавком, склонившись над потрёпанным выпуском «Аполлона» и едва шевелила губами.

Марьяна не знала, была ли она внучкой старца или тот взял её из приюта, но сколько девушка себя помнила, она всегда жила с Савлом Иоанновичем и называла его дедушкой. И Савл Иоаннович всю жизнь работал в мастерской церковно-мистических безделушек, всю жизнь жили в коммуналке, и уж конечно, ни в какую Африку не ездили. Впрочем, Марьяна однажды нашла у него старую шкатулку из смолянистого чёрного дерева. Внутри хранились пожелтевшие листы бумаги, перевязанные ожерельем из белой кости. Узкий экономный почерк – но ничего не разобрать, язык оказался странным, непонятным, и чем дольше Марьяна вглядывалась в письмена, тем больше ей казалось, что неизвестные буквы шевелятся, расползаются как змеи, переплетаются лианами, струятся реками. Затем Марьяна убрала шкатулку с письменами на место. Несколько дней или, может, неделю думала об увиденном, а когда решила взглянуть ещё раз, то шкатулки уже не было. Может, и Африки никакой нет. Кто знает, что там за пределами атеистической страны?

Марьяна работала в лавке.

Марьяна – пшеничные волосы, светло-черничные глаза, нос горбинкой, рот небольшой с родинкой у левого уголка. Словом, внешность как у языческой иконы.

— Здравствуйте, — вошёл мужчина. В чёрных волосах блестела редкая седина. Кожа загорелая, а не бледная, как у жителей хмурой столицы, глаза чуточку раскосы, и левое веко поднято лишь на половину, отчего взгляд делался утомлённым. Говорил с акцентом, будто что-то сдерживало в нём слова, но они всё равно вырывались и со свистом улетали как можно дальше.

Марьяна прищурилась, поздоровалась. Вспомнила. Несколько дней назад гость разговаривал со старцем. Савл Иоаннович сидел у клумбы и держал табличку «починка и чистка обуви». Тень от старой церкви падала поперёк улицы, и лица людей были серыми как пепел, а уголки губ скользили вниз. Небо затянула вязаная шаль туч. Фонтан с перебоями выбрасывал воду, заглушая голоса. Марьяна не умела читать по губам.
Тем же вечером, когда дождь развязно постукивал в окно, старец вернулся угрюмым в их комнатушку в коммуналке. Лёг за ширму и напряжённо думал. Марьяна всю ночь слушала его недовольное дыхание. Ей казалось, что даже муха, обычно беспокойно мельтешившая под потолком и не желавшая приклеиваться к клейкой ленте, испугалась старца и спряталась. Впрочем, может, её поймал паук, которого недавно видели соседские дети.
Всю неделю старец работал. Дети несколько раз собирались у входа в лавку, но никто не вышел рассказывать об Африке. Марьяна видела в мастерской горящую тень старца и всполохи искр. И иногда из-под неплотно закрытой двери выскальзывали белые снежинки, затем таяли и впитывались в скрипучий деревянный пол.

— Савл Иоаннович должен был оставить для меня пакет, — сказал мужчина с не поднимающимся веком. Казалось, наполовину спит.

Марьяна пошарила под прилавком и нашла – шароподобный свёрток жёсткой бумаги.

— Тяжёлый. Ого! Двадцать пять рублей. Что же там? — удивилась девушка.

Мужчина улыбнулся, носогубные складки стали отчётливее, лицо вдруг осунулось утомлённо. «Наверное, очень много в жизни повидал и оттого устал?» И стало его немного жаль.

— Вам интересно?

— Ну, — Марьяна пожала плечами. — Я не могу чужие покупки вскрывать.

Мужчина рассмеялся. Задрожали морщины на лице.

— Приходите завтра в ресторанчик на Тверской, «Путь конквистадоров». Я вам расскажу.

Гость расплатился хрустящими банкнотами. Марьяна со страхом их приняла, такие красивые и яркие, точно недавно отпечатаны, неужели их примут в продуктовом магазине? Ах, нет, такие никому нельзя показывать. Скажут, что сами напечатали, что фальшивка, а если повезёт, то ещё и донесут анонимно.

С доносами сложно, никогда не знаешь, кто побежит строчить кляузу, а кто на самом деле свой. Недавно на рынке Марьяна слушала историю о двух молодых людях, что жили в доме писателей напротив галереи. Юноши поссорились из-за молодой поэтессы, которая печаталась под псевдонимом и, кажется, была в сговоре с одним из молодых людей, морочила кому-то голову, а второй обо всём узнал и стал насмехаться, заспорил с первым, слово за слово, пощечина – дуэль на чёрной речке. Никто не был даже ранен, всё как-то обошлось, но кто-то из тех, кто знал наверняка или даже был свидетелем дуэли, донёс. Ночью, когда Марьяна задерживалась и поздно закрывала лавку, видела, как по Лаврушинскому проехали два чёрных фургона с выключенными мигалками. Марьяна замерла, затаила дыхание и ждала, когда те скроются во мраке и потухнут звуки колёс.

Получив двадцать пять рублей новыми банкнотами, Марьяна спешно закрыла лавку – «технический перерыв». Надо непременно поменять на старые! На настоящие, на обычные! Что-нибудь купить, получить сдачу.
Проклятые деньги прожигали карман. Марьяна обливалась потом и, чтобы никто ничего не заподозрил, бежала и делала вид, что опаздывает на свидание.

На рынке долго ходила по рядам, но смотрела не столько товары, сколько вглядывалась в лица продавцов и пыталась понять, кто из них не придаст значения деньгам. Но чем дольше ходишь – тем больше подозрений вызываешь. Пора уже что-то купить! У Марьяны чуть тряслись ноги, колени сами собой сгибались. И вдалеке мерещились снега и бетонные шлакоблоки, которые нужно будет класть и промазывать цементом под бесчеловечным взглядом офицера, телогрейка непременно будет с дыркой, в которую будет задувать щиплючий ветер, ночью крошка за крошкой можно будет кушать схороненную днём половинку хлеба.
А на рынке торговали всяким. Каким-то сомнительным молоком (не сомнительное – в магазине по талонам и очередь нужно занимать заранее), яйцами, на которых не было штампов о дате сбора, так что они могли оказаться и годичной давности (свежие опять же в магазине), колбасой сырокопчёной и докторской (эти вроде ничего выглядели, но Марьяне не понравился черноусый продавец с быстрыми глазами). Говядину продавали, большие, на вид свежие куски, но дорого – этак получится не разменять, а все деньги просадить.

«Или, может, не мучиться и просадить?» Нет денег – нет проблем. К чёрту проклятые деньги? За что косой решил так пошутить? Впрочем, ещё неизвестно, что хуже.

Ряды с продуктами кончились, теперь ряды с одеждой. На прилавках всякое тряпьё, под прилавками немного из-за границы, чаще – американские джинсы или сэконд-хенд из Европы, что удалось провести через таможню. Джинсы очень дорогие. Отечественная одежда Марьяне не приглянулась.

Вернулась в мясные ряды. Оставался только один вариант – продавец свинины, товар немного заветрился, мухи уже покруживали рядом, но недорого, покупатель только что отошёл, расплатившись под расчёт, а значит, может, получится, хоть одну банкноту разменять. Выбрав небольшой кусок бедра, Марьяна протянула хрустящую купюру. Продавец едва скользнул по Марьяне взглядом, немного помял бумажку, и протянул сдачу.

Марьяна схватила деньги, пакет с мясом и побежала домой.

Вечером Марьяна и Савл Иоаннович сидели в комнате-коммуналке. Марьяна приготовила голубцы. Они, как обычно, немного развалились и напоминали скорее кашицу.

— Дедушка, а кто тот человек, который приходил за пакетом в двадцать пять рублей?

Старец помедлил с ответом.

Окно занавешено тяжёлой красной шторой, чуть дует: стекло треснуло и заклеено пластырем. Лампочка на чёрном пыльном проводе свисает низко. Скрипнул диван, когда Марьяна забиралась на него с ногами. Старец полулежал в таком же разбитом, как и вся страна, кресле.

Наконец, ответил:

— Он не то, что мы.

— Что ты имеешь в виду?

— Шаманы учили меня, что добро и чудеса идут от сердца. А его чудеса идут от злобы и черноты.

— Зачем же ты продал ему вещь?

— Дорогая моя, — усмехнулся старец, — нам же нужны деньги. Думаешь, свечками для разграбленного алтаря мы себе еду и прочие нужности покупаем? Эх, скорее бы Павл вернулся.

Помолчали. И уже засыпая, старец добавил.

— К тому же я дал ему не совсем то, что он просил. Да и всё равно ему, на самом-то деле. Он ведь меня пришёл проверять, прощупать, убедиться, что я – это я…Эх, скорее бы Павл вернулся.

Весь следующий день Марьяна гадала, идти ли ей на свидание в «Путь конквистадоров». Да и старец, вскользь упомянув о Павле, разбередил ей душу.
Когда Марьяна познакомилась с Павлом, ей минуло двадцать пять, ему – около тридцати, впрочем, он возраст не уточнял и паспорта не показывал. Но на вид был уже далеко не юноша, но ещё без закрывающих глаза морщин.

Марьяна не помнила, как именно познакомилась с Павлом. Он просто вдруг появился в воспоминаниях, точно был там всегда. Савл Иоаннович учил Павла, но не так, как учил Марьяну. Марьяна скорее знала о делах старца как о нечто само собой разумеющимся, она как будто просто существовала в его орбите. А Павла Савл Иоаннович учил специально. Кажется, теперь Марьяна начала припоминать. Павл прочёл одну философскую работу старца, которую Марьяна не читала, потому что старец о ней не упоминал. Работа та была напечатана подпольным издательством и распространялась во всяких кружках, о существовании которых Марьяна только слышала иногда краем уха. Павл заинтересовался, через руководителя кружка, ныне уже расстрелянного профессора филологии, нашёл издателя, а через него – Савла Иоанновича. И стал бывать в лавке. Они со старцем часто сидели в мастерской до глубокой ночи и разговаривали.

С Марьяной Павл поначалу только здоровался и спрашивал, здесь ли Савл Иоаннович? У Марьяны вздрагивало сердце. Опускала глаза, отвечая, и румянец заливал бледные щёки. Затем Павл приглашал гулять по набережной. Они шли, едва касаясь руками, иногда задевая друг друга случайно ладонями. В греческом зале Пушкинского музея по кругу обходили Давида, в Эрмитаже застывали перед Данаей. И порой Марьяне казалось, что бродят по золотому дворцу в Аддис-Абебу, спускаются в сад с павлинами, или едут на берег сверкающего озера и к ним выходит грациозный жираф.

Павл много рассуждал о счастье для всех людей и о чудесах. И вот пять лет назад покинул лавку у разграбленной церкви, попрощался с городом газированной воды с сиропом за три копейки и ушёл куда-то в горы, испить алтайской чистой воды, сразиться с барсом, и найти секрет счастья для всех людей, некий корень жень-шеня. Несколько раз присылал Марьяне открытки – пожёванные уголки и скупые надписи на замусоленном жёлтом обороте. Затем перестал.

Первое время Марьяна верила в его скорое возвращение и радостную жизнь, где они из коммуналки переедут в собственную квартиру, заведут двух детей, двух девочек с пшеничными косичками. Через год Марьяна перестала ждать. Пробовала восстановиться в университете, но учёба не заладилась, ходила на курсы телеграфисток, но со всеми рассорилась и ушла. Кто знает, что с Павлом? Может, давно на Магадан сослали. И представляя Павла где-то там, в снегах за колючей решёткой, Марьяна беззвучно плакала о себе и даже думала отслужить панихиду. Ей хотелось… ей чего-то хотелось, чтобы прошла неизбывная тоска, ноющая в груди. Но тоска по жизни свернулась уютным котёнком и тихо мурлыкала.

Марьяна привыкла сидеть в церковной-нецерковной лавке и ждать, не войдут ли люди в погонах. Люди в погонах – ведь то, чем они торговали со старцем под вывеской «Чистка обуви и прочее», не было полностью законно. Впрочем, вели себя тихо, и их не трогали. Может, их кто-то оберегал. Кто-то без лица, без фигуры, одни очертания, которые расплываются в блеклом свете фонарей. Несколько раз, когда Марьяна поздно возвращалась домой, ей казалось, что кто-то идёт рядом. Нет, не злой бабычащий горец, не волкодав, а кто-то светлый, как пролитое на солому парное молоко. Но когда Марьяна оборачивалась, мучительно всматривалась в ширину и глубину улицы, то никого не находила.

Когда-то очень давно, сразу после школы Марьяна поступила на филологический, но через полгода Савл Иоаннович заболел, и девушка бросила университет, чтобы ухаживать за дедушкой и готовить заказы для посетителей лавки. Мало-малу он учил её премудростям, которые ему рассказывали шаманы. Марьяна умела делать кое-какие заговоры, нагонять и снимать порчу, знала, как говорить с мёртвыми духами. Но к этому у неё не лежала душа. Томило сомнение, мысль о том, что есть что-то ещё, ей пока недоступное и непонятное. И день за днём, день за днём, она чего-то ждала, о чём-то грустила и улыбалась лишь, когда слушала о чёрной деве и молодом вожде.

Несколько лет назад, уже после ухода Павла, к ней приходила ведьма и предлагала вступить в ковен. Ведьма была красива, черноволоса, бледна. Лицо выражало строгость, глаза внимательно следили за каждым движением. Она носила чёрное пальто и в руках сжимала ветку жёлтых мимоз. Но её прогнал старец: «От дьявола ваше искусство, Рита». «А у вас от бога?» — усмехалась ведьма. «У нас от природы!» — «Ну так и у нас от природы».

Так Марьяна и не стала ведьмой. Несколько раз подходила к дому Риты, топталась на месте, обменивалась с нею взглядами. Но, вздыхая, подойти так и не решалась. Сердце рвалось куда-то, где гиены и антилопы бегут, где ветер надувает цветные паруса корабля, где танцуют арлекины, где бежишь босиком вверх по горе, и с вершины открывается вид на запретную долину. Сердце рвалось, а Марьяна, пождав губы, только кивала Рите, иногда робко поднимала руку в знак приветствия. Рита замирала на той стороне улицы, улыбалась, ждала, и Марьяна шла дальше.
«Это всё, конечно, сказки… Нет там ничего, наверное. Да даже если есть, разве это для меня?»

В восемь вечера Марьяна вошла в ресторанчик на Невско-Тверской. То ли дым от сигарет, то ли туман смешался с воздухом, и на всё приходилось смотреть точно сквозь рябь. Зал полнился людьми, которых при дневном свете не встретишь. Все казались тенями, отражёнными в зеркале: истина в вине, перья страуса качаются в мозгу, свет расплывается липкими пятнами изоленты.

Мужчина с не поднимающимся левым веком ждал Марьяну у окна, за которым уже опускалась сырая ночь.

Его звали Виктор Аркадьевич.

Они говорили о Марьяне. Мужчина расспрашивал о детстве, о поездке в Крым, о школе, даже о Рите в чёрном пальто и о жёлтых мимозах, «Она всё ещё таскает эту ветку?». О себе – молчал.

— Я вижу, что у вас есть способности. Правда, очень глубоко, совершенно не развиты. Что даром таланту пропадать? Приходите на наши субботние посиделки. Всему научим!

Марьяна ответила не сразу. У неё мурашки пробежали по телу. Дрогнули колени. Струйка дыма проплыла над столом, между их лицами. И Марьяне показалось, что не поднимающееся левое веко собеседника открылось, поднялось, и под ним свернул огненно-чёрный глаз, в котором отразилась метель, горящие костры, где валились с мостов кареты. Грянули на сцене музыканты, и гул разнёсся по залу, мелькнули Пьеро и Коломбина, ведомая Арлекином.

— Я приду.

Марьяна знала, что старцу это не понравится. По субботам Савл Иоаннович и Марьяна помогали бывшему священнику (ныне – начальнику цеха на хлебокомбинате) реставрировать заброшенную церковь. Дело было непростым само по себе, да ещё осложнялось тем, что правительство запретило церкви: какие-то просто закрыло, какие-то взорвало, оставив камни для детских рыцарских игр, какие-то перестроило в дома для собраний партии. Но, тем не менее, каждые выходные начальник цеха на хлебокомбинате превращался в священника, надевая потертую рясу, что нашёл в сундуке, а прихожане под разными предлогами уходили из коммуналок и незаметно протискивались в церковь. По субботам – ремонтировали. По воскресеньям проводили службу. Марьяна всегда стояла в конце зала, у двери, и видела, как от образа распятого отделяется тёмная тень и, незримая, скользит между согнутых спин прихожан, к каждому прикладывает руку, некоторых целует в макушку. К Марьяне тень ни разу не подходила. Только в чаду свечей иногда поворачивалась, будто хотела поднять руку, но затем раздумывала и опускала.

К старцу сначала относились настороженно. Считали язычником и шаманом. Но Савл Иоаннович знал наизусть несколько строк из сибирских стихарей и названия всех икон, умел вырезать новые оклады и обещал позолотить их солнечными слезами.

В эту субботу собирались ставить новый иконостас. Марьяна и несколько других женщин должны были вымыть окна и пол. По вечерам проклятых будней в заброшенной церкви собиралась молодёжь сомнительного поведения. Били стёкла, ссали в углах, исписывали старый иконостас матерными призывами, только сами лики не смели тронуть, в последний момент, испугавшись некой высшей силы.

Марьяна знала, что нельзя говорить старцу о планах, иначе не отпустит. Откуда знала? Это чувство жило в Марьяне подспудно. И да – ей хотелось вдруг иметь некую тайну, нечто своё собственное, отличное, отграниченное от человека, которому посвятила жизнь.

«Да я всю жизнь делаю, как он просит. Что же, я не имею права сделать что-то для себя?»

Поэтому отмыв несколько некультурных надписей о правительстве и Генсеке – его толстые пальцы, как черви, жирны, а слова, как пудовые гири, верны, тараканьи смеются усища, и сияют его голенища – отмыв, Марьяна огляделась и, увидев, что старец слишком занят, чтобы обратить на неё внимание, выскользнула на улицу.

За порогом Марьяна остановилась. Вдруг закружилась голова. Никто не знает, куда и зачем она пойдёт. И как это странно, только полдень миновал, улицы полны людьми, и вот сейчас выбраться через дырку в заборе, заложить её ветвью плюща, смешаться с толпой… «И никто не знает, куда и зачем я иду… А, может, не идти? Вернуться, дедушка не заметит, что я отходила, а если заметит, скажу, что просто вышла воздухом подышать…»
Марьяна спустилась со ступеней, а ступени похожи на выступающие из земли кости в трещинах, и между камней трава растёт, такая чахлая, примятая, а верхняя ступень покрыта деревянным настилом, но от дождей времени уже сгнившим. И тропинка от церкви к забору… Ещё не поздно вернуться, передумать, или поздно? Будут вопросы задавать… Ну и пусть!

Уже у забора Марьяна обернулась. Из приоткрытой двери вышла тень, отделившаяся от распятия, села на пороге и закурила.

А Марьяна уже бежала по узкой улице к широкому проспекту, не зная, что с последнего, восьмого, этажа дома писателей, за церковью наблюдает критик, только не видит, как на пороге сидит и курит тень, сошедшая с распятия.

Виктор Аркадьевич проживал на Малой Бронной-Каретной. Около дома засохшая сирень топорщилась в небо обломанными чёрными ветками и пахла кладбищем, как пахнет всякая сирень в горе, заклятом царицей Авдотьей. Стоял плачущей жарой август, а на обнажённо-чёрных ветвях сирени ещё болтались засохшие гроздья пятилистников.

Ни секунды не раздумывая, Марьяна забежала в нужный подъезд и взлетела по лестнице к нужной квартире. Перед тем, как позвонить, Марьяна глубоко вздохнула. Ещё не поздно вернуться. Можно сказать дедушке, что ходила за водой.

Марьяна надавила на кнопку звонка.

Дверь открыла высокая чернобровая девушка с миндалевидными глазами.

— Вы – Марьяна? Очень хорошо. Мы вас ждали.

Коридор в тёплых земляных тонах показался Марьяне утомительно длинным. Успела насчитать десять дверей, пока дошла до конца – до занавеса из тростниковых трубочек, за которым скрывалась последняя комната. Тихо играл патефон.

В просторной комнате за овальным столом собралась компания. Во главе стола сидел седой мужчина с выбритыми висками, с длинной бородкой-клином и с узкими чёрными глазками; взгляд у него был ясный и цепкий. По правую руку от него – Виктор Аркадьевич. За ним возвышался шкаф с ровными рядами серых книг, только на одной полке стоял стеклянный шар, в котором на город падал снег, и в маленьком окошке ярко-ярко горела единственная свеча. Метель мела, метель мела.

Слева за столом – немолодая женщина, крашенная в бледно-фиолетовый цвет, словно кричащий: «Это я!», поджимала губы и, казалось, постоянно что-то жевала. Было ещё двое молодых, может, брат с сестрой, оба рыжие, как солнечный поцелуй. Марьяна подумала, они похожи на церковные свечи, вспыхнут – догорят, оставив чувство светлой грусти.

За столом оставалось ещё несколько свободных мест. Марьяна села с краю.

— Сегодня у нас пополнение, — то ли вопросительно, то ли утвердительно произнесла рыжая, пристально глядя на Марьяну. Голос звучал ласково.

Ответил седой мужчина с выбритыми висками:

— У Марьяны, безусловно, есть способности. Но прежде, чем принять её в ковен, мы должны её испытать.

Марьяна не смогла выдавить из себя ни звука. Слово «ковен» пугало и будоражило. До конца не понимала, но что-то влекло её, подтягивало к краю омута, манило сладостью. «Конечно, дедушка ничего от меня не скрывал, чуть-чуть рассказывал, чтобы я могла помогать в лавке, но и не посвящал в тайны, я как будто просто была… Разве это честно?» И Марьяна вспомнила далёкое озеро, покрытое серебром луны, и город Аддис-Абебу между солью океана и жаром раскалённого песка… «А что я в жизни знала? Только лавку да свечи проклятые… Хоть бы на мир посмотреть!»

— Вот и славно, — председатель улыбнулся, показывая щель между зубами.

— Какое испытание ей назначить? — спросил Виктор Аркадьевич.

— Пусть корону российской империи украдёт, — нервно хохотнул рыжий брат. И солнечный диск, которым он был, дал трещину.

— Цыц, — цыкнула на него леди с фиолетовыми волосами. — Что ты к этой короне пристал? Пусть лежит в музее. На кой она нам? Дух Николая вызывать?

— Да ты знаешь, за сколько её можно продать! Ну, тогда пусть посмертную маску Булгакова. Как-никак человек с Тем говорил и знал его хорошо, может, с нами мудростью поделится.

— Нет, — слегка стукнул по столу председатель. — Мы не занимаемся ерундой. Марьяна, вот испытание для вас. У Сувдаа, жрицы Южного ковена, есть некий артефакт, перчатка с левой руки. Мне известно, что вы и Сувдаа в некотором роде знакомы. Добудьте у неё этот артефакт.

Марьяна кивнула.

Когда вышла на улицу, её била мелкая дрожь, голова кружилась туманом, и было так жарко, так душно, господи, как душно. Солнце ядрёно отражалось от окон, от витрин, от оставленных у скамейки бутылок, отражалось и пьяняще било по глазам.

«А сегодня же и сделаю!» — Марьяна почти бежала, не осознавая, как колотится сердце и как сбилось дыхание.

Сувдаа появилась на следующий месяц после Риты, той ведьмы с мимозами. Узкие глаза, чёрные смолянистые волосы, строгая мужская шинель с заплатками на локтях – женщина вошла в лавку. Марьяна никогда первая не заговаривала с посетителями, боясь смутить их или сбить с толку, ведь часто люди приходили немного стесняясь. Сувдаа долго всё рассматривала, листала книги, принюхивалась к травам, долго-долго стояла склонившись над пачками свечек. Наконец, пришёл Савл Иоаннович. Гостья улыбнулась ему.

Сувдаа долго шепталась со старцем в мастерской, особо не таясь. Марьяна слышала их полушёпот. Голос Сувдаа был мягкий, обволакивающий. Сначала обсуждали совместную торговлю. Гостья нашла человека, схимника, который из глухой Сибири будет поставлять травы. После заговорили на непонятном языке. И голос Сувдаа преобразился. Стал чуть жёстче и ещё очаровательнее. Марьяна слушала, не понимая, и сердце у неё вдруг тосковало. Затем гостья ушла.

Раз в месяц или полтора с почты приходила квитанция, и Марьяна забирала посылку из Сибири, и вместе со старцем делали амулеты.

Может, через неделю после появления Сувдаа Марьяна и обнаружила, что пропала та шкатулка с письменами и ожерельем из кости.

«А вы с ней, с Сувдаа, были знакомы раньше?» — спрашивала Марьяна.

«Да, мы когда-то вместе путешествовали. Затем разошлись», — отвечал Савл Иоаннович, но Марьяна никак не могла представить, чтобы он где-то и с кем-то путешествовал, кажется, он так и родился стариком и всю жизнь провёл в лавке, и по-другому быть и не может.

Ещё Сувдаа приходила за день до ухода-исчезновения Павла. Они тогда беседовали втроём, Павл, старец и гостья. А затем Павл ушёл. И с тех пор Сувдаа ассоциировалась у Марьяны с потерями и пёстрым шёлковым халатом, который носила, накинув сверху потрёпанную гимнастёрку с чужими медалями, может, отца или деда.

Так она выглядела в ту встречу.

Сувдаа вообще имела привычку одеваться немного невпопад и вне моды, часто говорила странные вещи. Иногда на шее десятки длинных бус переливались всеми оттенками жемчужной воды – или висела только лёгкая нить воздушных черепков. Порой широкое платье-халат окутывало тело, точно красная ткань древнегреческую статую. Временами она носила широкие шаровары, по низу стянутые толстой резинкой. Ходила и в сапогах из оленьей шкуры, и в лёгких босоножках на невысоком каблуке. Иногда – старая шинель или военная гимнастёрка.

Иногда Марьяна видела её во всём чёрном. Значит, Сувдаа пребывала в мрачном настроении. И в этом мрачном настроении предавалась странным мечтам-воспоминаниям. Марьяне нравилось слушать, как Сувдаа парила в небе с вековым орлом. Тогда Марьяна тоже ощущала холодный ветер, бьющий в лицо, и, закрывая глаза, поднималась всё выше и выше над землёй, выше облаков, и парила, парила, а внизу тянулась дымка гор.
Но рассказывала Сувдаа и о молодом вожде, чёрной деве и господине В.

Первый раз Сувдаа заговорила об этом, когда старец отправил Марьяну передать ей конверт с потрёпанными, иногда чуть надорванным рублями. В тот день Сувдаа замоталась в чёрную ткань, точно закрыла себя сложенными орлиными крыльями, а сверху накинула гимнастёрку. Из недр чёрной ткани протянула руку, схватила Марьяну и втянула в квартиру. И заговорила о горе молодого вождя. О том, как он гнался через пустыню за ушедшим караваном, но звёзды обманули, и он заплутал, упал в ущелье, его раздирали голодные гиены с получеловеческими глазами, и он разорвал их шкуры, выполз, полз дальше, и от жажды умер, не добравшись до Аддис-Абебу всего несколько получасов.

И Марьяне казалось, что в уголках чёрных глаз Сувдаа блестят слёзы. И самой Марьяне хотелось опустить взор и немного подумать о судьбе несчастного, что любил и умер за любовь. Марьяна представляла, что это её похитил коварный господин В. и увозит на средиземноморском корабле, её нарядил в шелка и сапфиры, и это за неё, за Марьяну, умер прекрасный молодой вождь, её имя он произносил сухими от жажды губами, её видел ослепшими от раскалённого солнца глазами, и её предательское сердце жаждал пронзить кинжалом из бивня.

А пока Марьяна думала о мёртвом теле вождя, взбухающем под солнцем пустыни, Сувдаа рассказывала, что господин В. привёз прекрасную чёрную деву в Европу. Обольстительный, говорил слова, каких ни одной женщине никто ни разу не шептал в пылу страсти. Взял её на руки, перенёс по трапу, посадил в сверкающую карету… У чёрной девы кружилась голова. Вдруг столько всего! После морской качки её немного укачало. А запах моря! Запах моря был столь неожиданным, ни на что непохожим, разве что на запах, когда озеро пересыхало и на поверхности оказывались переплетения водорослей. А люди? Вокруг ходили белолицые люди, кто в шляпах, кто с непокрытой головой, кто одет, как и европеец, в чистый, выглаженный костюм, кто как будто проще, и даже пах потом, эти грузили ящики с товаром и багаж. Ещё пахло лошадьми. Чёрная дева никогда не видела столько лошадей. Потянулась к одной, чтобы погладить, но лошадь в ужасе отшатнулась. И у бедной девы вдруг сжалось сердце. Спёрло дыхание. Как же так? Большой, чужой, чужой мир!

И на этом моменте Марьяне тоже становилось страшно. Несчастная дева! Догадалась, что угодила в ловушку, что отправилась в озеро к крокодилам! И ведь уже не убежишь, не улетишь… И одинокая холодная рука до боли сжимала горячее сердце, выдавливая горькую слезу.

Господин В. Привёз пленницу в дом на берегу моря. Там пахло тиной и моллюсками.

Каждое утро чёрная дева просыпалась на рассвете. Не дожидаясь, пока служанка придёт одевать её, выходила на террасу и душой вместе с волнами билась о каменный берег. Ступала босыми ногами по гальке, смешанной с песком, и смотрела вдаль, гадая, далеко ли отсюда до её родной земли, и можно ли добраться вплавь, и дует ли дома ветер. И идёт ли дома дождь, и простил ли её вождь – ах, ведь она никогда не узнала его бесславной гибели, – и кто сейчас заклинает погоду.

Тяжело вздыхала. Опускалась на песок и сидела, пока за ней не приходила служанка. И волны тут же съедали её след.

Затем её одевали, и чёрная дева шла в другую половину дома, где жил европеец, и там завтракали. Затем гуляли по берегу моря.

На долгие дни, бывало, господин В. уезжал, и чёрная дева оставалась одна. Тогда весь день сидела на берегу и в стонах моря слышала, как говорит далёкая родина, слышал бег антилоп и степенную поступь пятнистого жирафа.

Марьяна тоже закрывала глаза и представляла море. Море видела лишь однажды, в Крыму, море, так далёко закопанное в воспоминаниях, закопанное под слоем чадящих свечей, шумных коммуналок и крещенских морозов. Но вот с него спала пыль паутины, и из синей, точно глоток воздуха, пучины Марьяне чудился голос далёкой, незнакомой страны, что зовёт и ждёт.

Господин В. всё чаще уезжал, и чёрная дева оставалась одна.

Наконец, спросила, когда они поедут в город вместе. В тот прекрасный, сказочный город, небывалый, неведанный – сладкая приманка! Божественный обман!

О, он не хотел её никуда везти, не хотел показывать друзьям, хотел заточить её в золотой клетке и изредка, по настроению, наслаждаться обладанием.

И всё же уступил мольбам, слезам, истерикам. Уступил или, быть может, надеялся так положить конец этим уже начавшим тяготить отношениям. Ведь он желал узнать её секрет, желал узнать, что означают пятна жирафа на спине, желал узнать, каким колдовством она владеет. Но чёрная дева ничего не говорила.

Когда он привёл её в театр, чёрная дева пожалела о мольбах и прокляла день их встречи. Все смотрели на неё, шептались, женщины подходили к ней, что-то говорили на чужом языке, смеялись, затем уже бесцеремонно хватали её пышные кудри, толкали, вертели, рассматривали и смеялись над блеском рабской чёрной кожи.

Всю ночь дева плакала. Совсем чужая! Совсем непонятая! Никем! Ах, как хорошо было жить на озере Чад! Как хорошо было наблюдать за изысканными жирафами. Но разве кто ждёт там? Все уже забыли, и молодой Кнозана женился на другой. Тоска по родине – давно разоблачённая морока! И чёрная дева закрывала лицо руками, но слёзы скатывались между пальцев.

«Отвези меня обратно», — говорила она. Но господин В. лишь смеялся.

«Нет. Ты будешь моим сокровищем, моей пленницей, дева со шкурой жирафа на спине».

«Отпусти хоть куда-нибудь! Мне совершенно всё равно, по каким камням брести домой, в дом и не знающий что мой!»

И тосковала чёрная дева. И плакала ночами и днями. Лишь одно связывало её с родиной. Из Африки чёрная дева привезла шкуру антилопы, которую убил для неё чёрный вождь накануне побега. Уже в Европе из этой шкуры сделали перчатки. Мягкие, безупречно облегающие руки, ни у одной белой женщины не было такого сокровища. Чёрной деве даже казалось, что перчатки ещё сохранили запах саванны, чуть горьковатый, чуть пыльный вкус.
Однажды к чёрной деве пришла одна из тех блистающих женщин, что толкали и щипали её в театре. Сначала та заговорила быстро-быстро, и чёрная дева едва понимала. Тогда женщина стала говорить медленнее, и от этого голос стал желчным, как яд самой большой змеи из джунглей. У чёрной девы пробежали мурашки по спине. Она хотела бы выставить гостью вон, да не знала как. Женщина в прошлом была невестой господина В., но помолвка распалась из-за того, что тот предпочёл уехать в Африку. В конце пламенной речи женщина зашипела, выхватила кинжал и бросилась на чёрную деву. Та боролась как зверь, вспоминая, как и в Африке ей доводилось биться со зверьми, не на жизнь, а на смерть, обороняясь от острых когтей. Чёрная дева перехватила кинжал и ударила им женщину чуть выше груди. И гостья, удивлённая, осела на пол.

Перчатка – в крови. Чёрная дева с отвращением стянула с руки и бросила на пол.

И бежала. Бежала. Так далеко и быстро, как только могла. Ей казалось, если остановится, что задохнётся, сердце разорвётся, и всенепременно случится ужасное, пересохнут все реки и дождь никогда не прольётся на грешную землю.

Обычно на этом месте Сувдаа замолкала. Удалось ли чёрной деве сбежать или господин В. её настиг, смогла ли она вернуться в Африку?

Часто, дойдя до этого момента, Сувдаа доставала старый, будто бы немецкий портсигар, вынимала самокрутку и курила. И тогда Марьяна уходила, тихо прикрыв за собою дверь.

Марьяна давно не навещала Сувдаа. В последнее время к ней чаще всего ходил Савл Иоаннович и приносил от неё порошки и травы.

Сувдаа проживала в большом доме недалеко от Лубянки. На первом этаже – огромные витрины магазинов и ресторанов, окна уставлены живыми пионами. В витринах горит яркий электрический свет и отражается от хрустальных люстр. И, если приглядеться, то в магазине ходят счастливые, улыбающиеся люди в красивых пальто с широкими воротниками и ведут за руку розовощёких детей. Но Марьяна обычно не приглядывается. В магазины, где каждый угол залит электрическим светом, не пускают публику, подобную Марьяне в стоптанных ботинках и в вышедших из моды пальто.

Сувдаа жила в собственной квартире над кондитерской, где пахло мёдом, заморским какао и тульскими пряниками. Чтобы попасть на жилые этажи, нужно было быстро проскользнуть через сладкий зал, затем подняться по широкой лестнице, с пыльными периллами на второй этаж.

Дверь Сувдаа открыла с улыбкой, чуть посторонившись, впустила Марьяну. Сувдаа – монгольские черты лица уже чуть тронуты морщинками, волосы собраны в высокую прическу, из которой торчит острая агатовая заколка, узкие глаза хитро улыбаются. Халат небрежно запахнут, перетянут кожаным ремнём от чужих брюк.

— Я ждала тебя.

Марьяне стало чуточку не по себе.

— Садись. Посмотрим твоё будущее.

Сувдаа отодвинула стул, приглашая гостью сесть. На круглом столе лежала потёртая колода карт, пучки трав и коробок спичек с истёртыми коричневыми боками.

Пристанище Сувдаа не было похоже на чопорную квартиру Виктора Аркадьевича. Здесь всюду громоздились книги, из них ворохом лезли посеревшие страницы, стопки журнала «Гиперборей», связки бусин, бархатные мешочки трав, разбросаны были халаты и ночные рубашки, из-под дивана выглядывал лакированный мужской ботинок, мундштук лежал на съехавшей с телевизора салфетке. Костяные фигурки, заиндевевшие флаконы одеколонов, засахаренные мухи, крысиный скелет, разбухшая от воды книга «Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд…»

— Беда тебя ждёт, — мягко взяв ладонь Марьяны, сказала гадалка. — Беда уже случилась, а ты не знаешь.

— Я немного не за тем пришла…

— Знаю, милая. Тебя прислали ко мне за артефактом, за перчаткой. Только я тебе не отдам, потому что его у меня нет.

— Но председатель сказал…

— Знаю, дорогая. Он ошибся. Да и неужели ты думала, что придёшь, попросишь, и я просто отдам?

Марьяна пожала плечами.

— А как надо было?

Пробраться тёмной ночью? Вскрыть замок? Придумать уловку? Подкараулить, когда Сувдаа уйдёт из дому и учинить обыск? Щёки Марьяны покраснели. Стало жарко. В самом деле – как это глупо! Опустила взгляд.

Ведьма звонко рассмеялась.

— Ох, вы люди такие простые и наивные. Ну, беги. Тебя беда ждёт. Но не волнуйся, через беду будут перемены к лучшему.

Сувдаа привстала, перегнулась через стол и поцеловала Марьяну в лоб.

— Всё будет правильно. Беги, давай. А об артефакте не беспокойся. Может, его и вовсе не существует.

Дверь за Марьяной закрылась.

В груди – странное чувство. Сдавливает, подташнивает. И холодок по спине, а в голове море чёрное витийствует.

Марьяна пробежала мимо кондитерской – ароматы шоколада, корицы, сахарной пудры; и счастливые дети, взором поедающие пёстрые леденцы по пять копеек. В детстве Марьяна тоже приходила поглазеть на леденцы. Растопырив пальчики, прижималась к витрине и смотрела. Вдруг вспомнила, что однажды Сувдаа купила ей горсть леденцов, бумажный кулёк, Марьяна жадно схватила и, едва поблагодарив, побежала искать место, где другие дети не увидят и не отнимут сладости. Вдруг вспомнив, Марьяна затормозила, вернулась в кондитерскую, нашарила в кармане три рубля и на все деньги купила леденцов, которые тут же раздала голодным беспризорникам.

Марьяна пробежала по Мясницкой-Лиговской, через площадь, мимо Политехнического, вниз, по Варварке, — «А собственно, разве то Сувдаа была? Разве она мне леденцы купила? Ведь мы тогда не были ещё знакомы?» — через широкую реку, осеннюю, покрытую белой рябью, по Ордынке – в Замоскворецкие дали.

Родной подъезд, вбежала в коммуналку.

— А, пришла! — с кухни выбежала соседка, краснощёкая и бойкая. — Забрали его!

— Кого?

— Да деда твоего, Савла Иоанновича.

— Куда?

— Куда-куда. В кгбэшный подвал, куда ж? Да остальных забрали, прямо из церкви. Накрыли ваши собрания.

Марьяна неразборчиво что-то прошептала и опустилась на низенький табурет в прихожей.

— Передачку собирай. Продукты, рубашку, ему, поди, в подвале-то прохладно. Иди, в очередь вставай, может, получится свидеться.

Марьяна как кукла закивала.

Соседка взяла её за руку и попыталась поднять. Марьяна вяло подчинилась.

— Вот, молодец. На стульчике не сиди. Скоро Севушка из школы придёт. Ему надо будет присесть, чтобы шнурки развязать. Иди к себе, бедовая.

Марьяна только и успела подумать: «Какой Севушка? Какая школа? Вечер же субботы»… Покорно освободила стул и побрела в свою комнатушку. Упала на диван.

И с тех пор Марьяна стояла в очереди мрачной и длинной, как журавлиный клин в чужие рубежи. И с ней стояла женщина-поэт с передачками для сына и мужа, и тени, что пришли с двадцатым веком, и бледные, и худые, с острыми лицами, с чёрными выплаканными провалами глаз. Всё женщины, умершие раньше времени. Женщины, переставшие быть женщинами, но ставшие камнями, которыми выложена тропа к красной, ослепшей стене «Крестов».

— Что же будет? — спрашивала Марьяна.

Те, кто в очереди не первый месяц, те на неё внимания не обращали. Между замершими в ожидании телами сквозил холод, гуляли шепотки и мелодия реквиема. Повидаться с Савлом Иоанновичем не удалось, но сотрудник в погонах забрал передачку. Марьяна лишь надеялась, что тёплая одежда доберётся до старца. Вздымались воды реки, гул нарастал, хотелось пойти в заброшенную церковь, посидеть рядом с тенью от распятия. Но церковь опечатали, и Марьяна боялась туда подходить.

Вечером возвращалась домой. Ветер продувал осеннее пальто без подкладки. Девушка поднимала повыше воротник, но через несколько шагов он падал, и ветер ледяными руками прикасался к шее.
Она прошла мимо дома, где жили писатели. В окнах иногда горел свет. О чём пишут? Запишет ли кто-то истории об Африке, черной деве с пятнами жирафа на спине? Или, может, кто-то сможет описать всех тех, кто без лица, с передачкою стояли у «Крестов»?

Марьяна вздохнула.

У подъезда ждал тот, кто пешком исходил все далёкие горы и хребты, кто на ночевал на туманных склонах, кто звёзды с неба доставал, и чьё лицо на выцветшей фотобумаге Марьяна хранила в кошельке.

— Павл!

Но то был другой Павл. Уходил весёлый, вдохновлённый, вернулся – усталый и разочарованный. Седина блестела в молодых волосах, а глаза превратились в капли мутного воска.

— Что ты нашёл в той далёкой стороне?

Молчание.

— Там нет ничего, — очень тихо.

— Как?

— Там нет ни сокровищ, ни истины. Я ничего не принёс с собой. Это всё миф. Нет там никаких чудес.

Марьяна села рядом на ступень. Иногда дверь подъезда открывалась, кто-то входил, кто-то выходил. Обходил двоих, притулившихся на ступенях, недовольно косился и шёл своей дорогой.

Марьяна рассказала Павлу, что случилось со старцем.

— Гадалка мне так предсказала. Ещё сказала, что через беду будут перемены к лучшему. И что ты вернёшься.

Павл долго не отвечал.

— Это всё ерунда, то, что сказала гадалка. И артефакты волшебные – ерунда, и травы-заговоры – ерунда, всё ерунда. Человек мал и сделать ничего не в силах. Если ты ждёшь помощи, то я не знаю, как помочь Савлу Иоанновичу.

Смеркалось. Темнело. Звёзды высыпали на небо и жемчугом рассыпались в отражении мутных луж.

Марьяна отвела Павла в комнату и уложила на кровати старца. Накрыла шерстяным пледом. Немного посмотрела, как во сне его усталое лицо разглаживается и проступает едва заметная улыбка.
«Но если нет никакого артефакта, то за чем же охотится Виктор Аркадьевич? И как помочь дедушке? И если не откуда ждать помощи… Вот живёшь, живёшь, на что-то надеешься, чуда ждёшь, каких-нибудь перемен, но ничего не меняется… Что же делать? Самой?»

Эта мысль – будто она может что-то сделать сама – ужаснула Марьяну. Что может простая продавщица из полумистической лавочки сделать в мире, где люди в погонах средь бела дня забирают и отправляют в лагеря? Где поэтам запрещено кричать, где живут, под собой не чуя страны, где едва слышно и полразговорца, где жизнь всегда одного, серого цвета как камни мостовой перед художественной галереей?
«Каких-нибудь перемен… Что же, я так и буду всю жизнь бояться и работать в лавке? А если меня тоже арестуют? А ведь могут», — Марьяне стало холодно. А ведь, пожалуй, и в самом деле могут. Она, конечно, не читает в подворотнях запрещённых стихов, но ведь это не означает, что никто на неё не настучит. Да, может, уже настучал! Может, тот продавец, которому дала новую хрустящую пятёрку – настучал! Дело уже заведено, винтики крутятся, следователь собирает материал, если материал не соберётся, то всё можно подтасовать, или надавить на кого-нибудь, чтобы дособрать.

«А как же я в тюрьме? И что же? И лавки не будет, и тени, что отделяется от распятия, и трав, и Африки, и Сувдаа… Ничего не будет?»

Марьяна легла на диван, завернулась в одеяло и повернулась набок так, чтобы смотреть в пустоту комнаты.

Утром Марьяна шла в лавку, проходила мимо заброшенной церкви, где в пустоте яркими пятнами смотрели лики; несколько подростков или студентов-первокурсников стояли у забора и тихо шушукались о каком-то митинге.
В безмолвной лавке пахло пылью. Несколько дней там никто не появлялся. Марьяна начала с уборки. Павл зашёл днём, поинтересовался, не нужно ли чего. Ушёл. Где-то в городе у него жили родители. От них он часто уходил к старцу, а вот теперь уходил от старца к ним.

Временами Марьяна пробиралась к заброшенной церкви – ночью неизвестный сорвал ленту, которой была опечатана церковь, новой никто не наклеил, и снова можно было приходить.

В сыром колодце набирала красное, игрушечное ведёрко воды, из сарайчика брала тяпку и тазик и шла пропалывать небольшую клумбу вдоль правой стены.

Растеньице было странное, суховатое, с острым стеблем, и вместо пушистого цветка какая-то колючка-болячка из мелких-мелких цветиков бледно-сиреневого цвета. Савл Иоаннович привёз из какой-то далёкой страны, так он говорил. Впрочем, сколько Марьяна себя помнит, растение всегда здесь росло.

Вырывая ростки сныти, вспомнила историю чёрной девы.

Перед последней частью Савл Иоаннович всегда ненадолго замолкал. Марьяна знала, всю эту сказку он, конечно же, придумал, да и в Африке, конечно же, не был, куда ему – старику из атеистической страны с закрытыми границами, с каменными стенами и колючей сеткой?

Тот европеец, похитивший чёрную деву, когда-то был другом Савла Иоанновича. Они рассорились ещё до истории с чёрной девой, из-за какой-то, как говорил сам старец, пустячной тяжбы, может, один назвал другого гусаком или, может, из-за покупки и рубки вишневого сада.

Савл Иоаннович неспешно брёл к средиземноморскому дому бывшего друга, когда из калитки выбежала растрёпанная чёрная дева. По белому платью багровели капли крови. И в свете сумерек безумием горели глаза, похожие на жёлтые оспины гиены.

«Помилуйте, моя дорогая, куда же вы в таком виде? Что случилось?»

Савл Иоаннович поймал деву и, осторожно взяв под локоть, заговорил на языке нгамбай – на языке детства, на языке давно утерянной матери. И чёрная дева, слушая забытый голос из прошлого, вдруг чувствовала тепло и лёгкость. Марьяна всегда улыбалась. Ну откуда же старику знать африканские языки? Но ведь разве то не чудо? В чужой враждебной стране встретить того, кто знает твой родной язык. И вновь на секунду оказаться в саванне, гулять с изысканным жирафом вдоль озера.

И пропалывая грядку, Марьяна улыбалась. Хотя уже наступила осень холодало, но цветы не отцветали – а значит, надо за ними ухаживать.

«Почему ты бежишь? Кто-то тебя обидел?» — спрашивал Савл Иоаннович беглянку.

И чёрная дева рыдала в ответ.

«Будь проклят тот ветер, что застлал мне глаза песком, и вынудил меня бежать с этим зверем в чуждый и злой мне мир. Если бы я только могла вернуться в мою деревню!»

«Ну, полно плакать. Вернётесь, вернётесь…»

«Ах, не могу, я осквернила себя чужой кровью… — в ужасе подняла к лицу руки, одну в перчатке, другую без, пусть она и сбросила перчатку сразу, но кровь успела пропитать мягкую кожу антилопы и багровыми разводами застыть на чёрной коже девы. — Теперь все звери от меня отвернутся. Мне нет дороги в лоно жизни. Я проклята, проклята! Я уж и забыла язык зверей. Нет у меня мира, нет мне дома».
«Ну, не плачьте. Что-нибудь придумаем».

И Савл Иоаннович отвёл чёрную деву к себе. Служанка сбегала в магазин и купила деве чистую одежду. Всю ночь чёрной деве снилось небо без звёзд и саванна без зверей, озеро без воды, рыбы без глаз. Порой просыпалась, в полубреду кого-то звала, но ей отвечала только тишина.

Следующим утром Савл Иоаннович и чёрная дева выехали из города. Обогнули средиземноморское побережье и оказались в Бейруте. Здесь Савл Иоаннович сказал, что у него есть дела.

«Я вернусь вечером».

И чёрная дева осталась ждать в гостиничном море. Села на балконе и смотрела, как внизу по улице ходят люди. Это было где-то в центре города… Ветер приносил запах моря, иногда – шум, иногда – слова…
Этот город не был похож на тот, куда привёз господин В. и откуда увёз Савл Иоаннович. В этом городе витал незримый первобытный дух. Чахлый, едва заметный, он скользил по земле, прижимался к известняковым стенам, шарахался от копыт лошадей. Упорно цеплялся за витрины дорогих магазинов, за подолы женских платьев, с любопытством и трепетом смотрел на швейцара у двери гостиницы. Но если мимо проходил бедуин с верблюдом, случайно затесавшийся в богатый район, тогда дух радостно взвизгивал, цеплялся за хвост, вскакивал на горб, щекотал верблюжьи уши и пел что-то не в рифму.

Яркое солнце слепило.

Чёрная дева сидела в плетёном кресле на балконе, откинувшись на перила, смотрела на ярко-синее небо.

Она хотела и боялась вернуться домой. Пятна жирафа на спине постепенно, день ко дню, темнели и, наконец, слились с чёрной кожей и совсем-совсем исчезли. Утром, оставшись одна, смотрела на себя в зеркало и не узнала себя.

«Нет мне возврата… Даже если я вернусь, то узнаю ли голоса зверей? Вдруг я услышу лишь непонятный странный шум? Какой-то гул… Я предала их. Предала моего мужа. Предала мой род… Разве имею я право вернуться?»
В дверь номера постучали. Думая, что вернулся Савл Иоаннович, чёрная дева открыла дверь. Вошёл мучитель, похититель, господин В. с бледными холодными глазами!
«Как смела ты уйти, неблагодарная?»

Чёрная дева отшатнулась, но он схватил её за руку.

«Думаешь, Савл тебя спасёт? Думаешь, поможет тебе? А тебе больше нет иной дороги…»

Господин В. попытался увести её. Дева пнула его ногой. Затем подскочила к нему и, как зверь, укусила за ухо, глотая солоноватый вкус. Повалились на пол и стали кататься по полу, пытаясь друг друга удушить, ударить, оцарапать, дотянуться, укусить, пнуть, лягнуть, оглушить звериным рыком. Дева схватила ногтями лицо врага и пальцем надавила на левый глаз. Европеец вскричал от боли и выпустил деву.
Савл Иоаннович неожиданно схватил европейца за шиворот, стукнул эфесом шпагу и пинком выгнал из номера.

В коридоре господин В. поднялся и, зажимая раненый глаз, быстро поплёлся прочь. На углу он обернулся и бросил что-то злое на непонятном языке.

Чёрная дева заплакала.

«Я вновь замарала себя чужой кровью, — говорила на нгамбайском. — Духи саванны и звери меня уже не примут обратно. Нет, везите меня куда хотите, делайте со мной что хотите. Только я не оскверню родную землю своим шагом. Везите меня прочь от Африки!»

«Ладно, как пожелаешь, звериная ведьма, — сказал Савл Иоаннович. — Мы поедем на Алтай. Там земля, там воздух, там вода, там горы, там другие духи живут. Они тебя простят и примут тебя… Простят. Если ты сама себя простишь».

На этом сказка старца счастливо заканчивалась. К концу голос Савла Иоанновича уставал, медленно, с придыханием вырывался изо рта, растворялся в воздухе, расползался, и последние слова были едва различимы в шуме времени… Закрыв глаза, Марьяна думала: «Каково было чёрной деве навсегда попрощаться с Африкой? Понравился ли ей Алтай? Нашла ли она прощение?» Ну, может, кто-то из дома литераторов и смог бы описать. А старец никогда не рассказывал об алтайской жизни. Может, потому что никакой чёрной девы и не было в его жизни.

Марьяна никогда не верила в сказки… Но вот, когда стояла под безмолвными стенами «Крестов» и ветер дул с холодной реки, ей страстно хотелось, чтобы и Африка была, и бродящий у озера жираф, и чёрная дева, и Алтай, и Бейрут… Что же, сгинуть там, в застенках, в сыром подвале, у расстрельной стены, быть похороненным на Коммунарке? И не разу не увидеть воли вольной?

— Сюда прихожу, как домой, — сказала женщина рядом, красивой тряхнув головой.

— Не рыдай…

Вскоре Марьяну вызвали на допрос.

Получив повестку, Марьяна не могла понять, почему повестка? Почему сразу не арестуют? «На заклание иду… как агнец».

То был дождливый день, когда плакали и статуи на кладбище, и одиноко смотрели в небо пустые купола лавровой церкви. Надгробия плакали не только по зекам, но и по себе, скоро их уничтожат, там же, в том же дворе, там действует кружок по уничтожению неатеистического барахла. Плакала река, плакали утопленники, счастливые, свободные, а плакали по тем, кто остался страдать.

Несколько мгновений Марьяна хотела броситься на вокзал, пролезть зайцем на электричку, ехать, соскочить где-нибудь в середине перегона и бежать в лес, бежать и бежать, может, даже на Алтай или в Африку.
Затем успокоилась. Раз повесткой вызывают – значит, нет у них ничего. Не имеют права арестовать. Или в ловушку заманивают? Хотят проверить – побежит ли?

«В самом деле, побегу, а они, допустим, в засаде сидят, наблюдают. Побегу, а меня тут же на другом углу и схватят».

Наконец, Марьяна решилась.

На улице огляделась. Вроде никого. Вернее, совсем никого. Даже тени, что осторожно спускается от распятия. Подняв воротник, Марьяна поспешила к тому самому зданию на Лубянке.

Пришла, сказала, кто и зачем. Молодой человек в форме молча поманил рукой и повёл по лестнице вниз. Оставил в полу-подвальной комнате, но двери на ключ не закрыл. Захочешь – можешь уйти. Марьяна уж хотела подняться наверх, беспокойно ей было сидеть одной в полутьме. Но на пороге остановилась. Да стоит ли? Не будет ли хуже? Неправильно ведь могут понять. Успокоилась. Села. Сжимала и разжимала пальцы.

В сырой комнатушке зияло пол-оконца. Подоконник был на том уровне, где у обычного человека начинается шея. Само подобие окошка врезалось в потолок и, возможно, продолжалось где-то на следующем этаже.
Стены были заклеены вырезками из газет.

Наконец, пришли двое и включили чуть больше света.

Допрашивал суровый мужчина в погонах; глаза болезненно блестели от возбуждения. Чуть поодаль, у зашторенного окна стоял Виктор Аркадьевич и, щурясь, смотрел в щёлку. И оттого, что щурился, лицо становилось совсем сморщенным и неприятным. Марьяна поначалу с мольбой и надеждой смотрела на Виктора Аркадьевича. Ведь зачем-то он здесь стоит? Как хорошо, в такую трудную минуту рядом находится знакомый! Но Виктор Аркадьевич, казалось, не обращал на неё внимания.

Спрашивали, давно ли знакома с Савлом Иоанновичем, кто учил колдовству, как часто практикует, что ещё, кроме магических принадлежностей, продается в лавке, наконец, кто ещё входит в подпольную террористическую организацию и сколько и где готовится налётов.

— Мы не террористы, — устало отвечала Марьяна.

— При осмотре церкви было найдено двадцать автоматов Калашникова и взрывчатка. Вы собирались устроить теракт во время ноябрьской демонстрации. Ещё раз спрашиваю, где артефакт?
Марьяна вздрогнула.

— Где перчатка с левой руки? — ещё раз повторил следователь.

Марьяна впервые внимательно посмотрела на следователя. Лицо восковое. Глаза пустые. Смотрел не моргая. Что-то искусственное застыло во взгляде.

И Марьяна с тяжёлым сердцем отвечала:

— Нет никакого артефакта! Не существует. Выдумка всё это, — проглотила крик.

В продолжение всего разговора Виктор Аркадьевич молчал. А Марьяне всё хотелось упрекнуть: «Что же вы молчите? Это ведь вы сказали искать артефакт. А теперь меня допрашивают… Всё из-за вас… Вы заодно с людьми в погонах, с теми, кто сажает в застенки Лубянки. Хуже! Вы сами ими и руководите. — Хотелось встать, вскочить, броситься, ударить, расшевелить, и бежать, бежать! — И нет на самом деле никакого противоборства между правительством и народом. Вы, ваш ковен, нет, всё-таки только вы – и руководите всей чертовщиной, что тут происходит! Все мы – ваши куклы», — и от этой мысли Марьяне стало… нет, не холодно, не страшно, а на секунду спокойно.

И вдруг Виктор Аркадьевич резко повернулся к Марьяне. Сделал над собою усилие и приподнял не поднимающееся левое веко. Тот глаз был жёлтый с растекающимся чёрным зрачком.

— Она бесполезна. Пусть идёт.

Следователь молча поднял Марьяну под локоть, вытолкнул по лестнице вверх, пропихнул через дверь.

Стемнело, вновь взошло сероватое, как комок паутины, солнце, вот тогда Марьяну и выпустили. Подморозило. Лужицы покрылись тонкой корочкой бело-прозрачного налёта.

Марьяна поёжилась и обхватила себя руками. Внутри дрожало сердце. Жёлтый с растекающимся чёрным зрачком глаз. Он всё ещё был здесь, рядом, всё ещё смотрел. Отражался в лужах, в окнах, и если Марьяна отворачивалась, то он шёл за ней. Марьяна прислонилась к стене, сползла в уголок, села на корточки, закрыла лицо руками.

«Это всё он, всё он…»

Бежать, забиться в старый нафталиновый сундук, завернуться в фольгу, спрятаться в кармане солдатской гимнастёрки, чтобы пронесли под пулями, вывезли, унесли, схоронили, посадили на философский пароход и…
Город уже проснулся и погрузился в работу. Марьяна ещё немного посидела в углу, затем, пошатываясь, поднялась. Подташнивало. Но голова будто прояснялась. Временами спину ещё било током мурашек и дрожи.
Марьяна направилась к Сувдаа, та жила недалеко.

Ведьма открыла дверь и ждала ещё прежде, чем Марьяна ступила на последнюю ступень.

— Что же, дорогая, ты раньше не пришла?

Сувдаа проводила на маленькую кухоньку, где свободного места было полметра на сорок сантиметров. На тумбочке в углу громоздились жестяные коробки чая, этикетки с индийскими принцессами, пакет с пастилой, чёрствый сухарь. На стене, чуть покосившись, висела половина старинного буфета. За стеклом стоял без разбору немецкий фарфор: чайнички, кофейники, чашки, блюдца, тарелки, солонки, сахарницы.

Марьяна сидела спиной к окну, и тюль с неровным краем щекотал шею. Сувдаа суетилась, грела чайник на газовой конфорке, искала чистую кружку. Сегодня хозяйка была в чёрных широких брюках и длинном вязанном, чёрным же свитере.

— Я уж с первого дня знаю, что с Савлом Иоанновичем беда стряслась. Но он выпутается, ты не переживай. Что раньше-то не приходила? Обиделась?

Марьяна пожала плечами. Она и сама не знала. Чувствовала себя осенним листом, который оторвался от ветки и, чуть свернувшись в трубочки, полетел… а куда полетел? Куда ветер прибьёт? И всё вокруг, что раньше было ясно и понятно, вдруг обрело какие-то другие цвета без названия.

— Может, отдать Виктору Аркадьевичу артефакт? Тогда он отпустит дедушку.

Сувдаа покачала головой.

— Да не отпустит… Он уж давно крутился в городе, всё думал, как к делу подступиться… Да и не артефакт ему нужен. Артефакт – так, барахло, давно силу потерял… Да, потерял, без веры всё теряет силу. — Чайник, наконец, вскипел. Сувдаа налила полные, до краев, кружки, бросила на поверхность пакетики чёрного чая, и те начали медленно набухать. — Он тебя испытывает.

— А что меня? На что я ему?

Сувдаа будто бы усмехнулась. Надавила ложкой на пакетик в кружке, и тот утонул. Марьяна придвинула к себе высокую чашку с отбитым краешком, точно мышиный укус, и тоже утопила свой пакетик, струйка воды перебралась через край и сползла на стол.

— Такие, как Виктор Аркадьевич, живут долго, очень долго, да вот лишь однажды, лишь один раз им дан шанс, перейдя из мира теней, жить в мире людей… — говорила Сувдаа. — Но никому не хочется уходить в безвестность, хочется оставить после себя память, вот и ищет себе учеников, последователей.

— Думаете, заберёт меня к себе?

— Только если ты сама пожелаешь пойти к нему. Тут, понимаешь ли, всё дело в том, чтобы поверить.
Марьяна задумчиво кивнула.
— Ну а дедушка? Он-то на что Виктору Аркадьевичу?
— А у них давняя вражда. Очень давняя вражда.
— Какая?
— Ну, не мне чужие секреты раскрывать… Да что уж там скрывать? Завидует Виктор Аркадьевич Савлу Иоанновичу.
— Почему?
— Да ведь такие, как старец Савл Иоаннович, хоть и тоже пришли из мира теней, да вот только им дано и не раз, и не два, и не десять прожить, а перерождаться и жить многие разные жизни. А Виктор Аркадьевич всё желает разгадать секрет старца… Виктор Аркадьевич вообще чужие секреты любит.

Помолчали.
— А вы секрет дедушки знаете?

— Конечно, знаю. Твой дедушка меня всему научил, пока мы жили на Алтае. И даже большему. А секрет-то прост – гармония с собой, гармония с природой. Природа-то живая, вся духами пронизана, незримыми тенями, жизнью. Душа есть у природы. Только это всё слова, что я тебе сейчас сказала. Да ведь ты поди смысла не поняла, а это понять нужно. Понимаешь, в том-то и дело, что понять нужно, а понимают не все… Я вот когда-то жила в гармонии, очень давно, ещё когда из родного племени не ушла. Я жила с духами говорила, с животными, да это как-то мне было дано как само собой разумеющееся. Меня никто не учил беречь. Вот не уберегла… Хорошо хоть Савл Иоаннович спас.

Чай допили.

Марьяна поняла: Сувдаа ей не поможет дедушку освободить… Да, может, и в самом деле нужно всё как-то на самотёк пустить? Жизнь сама рассудит.

В последних лучах заката Марьяна пришла к полуразрушенной церкви. Перебралась через ограду. На фасаде опять подростки написали матерные слова в адрес генерального секретаря.

Марьяна села на ступеньку и смотрела на заросший пожухлой травой садик. Осень, всё потихоньку засыпает, тускнеет, да только сколько тишины и покоя в этом уголке! Такого и во всём городе не сыщешь. Чья-то тень спустилась к Марьяне, села рядом, склонила голову набок и тоже стала смотреть на спящий садик.

И вот солнце совсем скрылось. Стало темно. Вспыхнули фонари и огни в окнах дома писателей. Зажглась иллюминация на художественной галерее.
Марьяна побрела домой. А чья-то тень ещё сидела на пороге и смотрела куда-то в звёзды.

Осенний парад на площади вылился в почти бунт. Пока моросил дождь и вдали собиралась гроза багровыми тучами, народ требовал отменить запрет на водку, разрешить церковные служения, амнистировать всех репрессированных и упразднить лагеря. «Свободу печати!» Молоденькие курсанты в парадной форме открывали парад, вышли на площадь и лоб в лоб столкнулись с высыпавшими из переулков, из-за палаток, из-за углов, из-за общественного туалета на месте церкви – с демонстрантами, которые несли плакаты, растяжки, выкрикивали лозунги. И молодые курсанты вдруг опьянели от промелькнувшего рядом, мимо, какого-то незнакомого чувства свободы, обновления, жизни. И как-то само собой слились с толпой.

И вся эта бурная человеческая река без берегов, перекрывая площадь, неслась к трибунам, где сидели руководители страны и высшая партийная знать. И просто зрители – те, кто наблюдали с балконов домов и гостиниц, внизу трибун – вдруг тоже сошли и смешались с демонстрантами – и все единым девятым валом повали к великой гробнице, на вершине которой сидели всесильные.
Но тут на площадь уже выходили военные, раздались выстрелы, по Васильевскому спуску уже поднимались фургоны милиции.

Восстание разогнали. Те, кто примкнул стихийно, будто в бреду, те опомнились при первом же громком выстреле, вдруг трусливо втянули головы, и стали локтями прорываться из толпы, кое-как увернулись от милиции – и скорее затеряться в переулках, в лазеечках, добежать до китайгородских лабиринтов, забежать во дворы-колодцы, по чёрным лестницам и на крыши, на крыши, бежать, петлять, в трущобы!
Конечно, всех не поймали. Кого-то поймали, стукнули дубинкой, раз, два и в третий – для надёжности. Запихнули в фургон и увезли. Кто-то сразу покаялся, сдал все пароли и явки. Чекисты разнесли несколько конспиративных квартир, накрыли типография, где печаталась запрещённая литература. Взяли ещё кого-то… Некоторых помутузили и отпустили.

Самых шумных и настойчивых отправили в Сибирь в сырых валенках укладывать шлакоблоки за колючей проволокой, бояться шмонов и прятать в телогрейке половину неполных пятисот грамм.
Весь день в соседней комнате об этом трещал телевизор.

Марьяне всё казалось, что вот-вот придут и за ней. Она же записочки передавала! Сборники расстрелянных поэтов продавала! И вот сейчас придут, свяжут, отправят каэркой в холодный барак. Каждый раз, когда кто-то, приходя или уходя, открывал дверь, Марьяна, всё это время сидевшая без памяти, вздрагивала.

Наконец, не выдержала и ушла вечером, на ночь в лавку. Спать здесь – неудобно, поэтому работала. Нужно травы в порошок истолочь, смешать, рассыпать по пузырькам, бумажным пакетиках, тканевым мешочкам. А ведь если сейчас зайдут милиционеры или чекисты, и всё – десятку точно дадут.

В полночь зашёл покупатель. Марьяна не разглядела его, опустила глаза и старалась на смотреть, уставилась на руки. Дыхание спёрло. Кто он, ночной гость? Свой или чужой?
Оставил записку. Марьяна вздрогнула. И когда посетитель ушёл, выдохнула, села, налила тёплый чай из термоса. Через полчаса пришёл ещё гость. Купил кое-что из самиздатовских журналов, смахнул с прилавка себе в карман записку.

Всю ночь Марьяна ждала. Закончила собирать порошки. Разложила всё аккуратно по полкам. Приглушила свет. Села за прилавок. И, выпрямив ноющую спину, стала ждать. Вроде всё, что могла, сделала – арестовывайте. До рассвета ещё есть время. Показалось, что по улице проехал автомобиль, нет, два автомобиля, всё-таки два. Затормозили… Где? Не у дома ли писателей? И тишина, такая зловещая, проклятое сердце колотится как бешеное. Затем вновь зашумел мотор. Уехали.

С утренним светом пришёл Павл.
— Ты, что, не спала?
Марьяна покачала головой.

— Меня вчера или позавчера или сегодня, не понимаю когда, допрашивали.

— Закрыла бы ты эту лавку, ей-богу, плохо дело кончится. Видишь же, — сказал Павл и потянул Марьяну за локоть. — Пойдём позавтракаем.

Они миновали пару домов и спустились в подвал. В теплой столовой улыбающиеся и розовые люди уже пекли блинчики. А запах! Какой стоял приятный тёплый запах, точно у святого за пазухой.

Марьяна стояла, кутаясь в пальто, и вдыхала ароматы еды. Павл набирал на поднос тарелки с оладьями, добавил две сметаны, сгущёнку, взял два кофе.

Они сели в углу, под плакатом «В годовщину революции…». Только попробовав оладья, Марьяна поняла, что всё это время в животе тоскливо стонала пустота. Как же хорошо! Горячее тепло разливалось по телу.

— Почему ты так сказал про лавку?

— Потому что старик не прав… Понимаешь, всё, чему он учил, это на самом деле не правда. Нету этого всего.

— Я тебе не верю, — Марьяна отправила в рот ещё кусочек оладья.

Павл густо намазал оладий сгущенкой.

— Понимаешь, старец всё рассказывал, что где-нибудь на Алтае, на каком-нибудь горном склоне, куда не ступала нога человека, что там ещё осталось, сохранилось что-то волшебное, святое, священное. Есть где-то настоящая истина, знание, вера, колдовство, ну, что-то такое незримое и неуловимое, что сольётся с твоей душой, войдёт в тебя, и станет частью тебя. А я за все годы странствий ничего такого не нашёл и не почувствовал. Нет никакой высшей истины, высшего знания. Нет будущего. Мы обречены. Надежды нет.

Марьяна слушала и не соглашалась. А как же тень, что иногда бродит по Лаврушинскому, что иногда прикасается, кладет руку на плечо? Ведь тень что-то знает, что-то хочет сказать, показать, объяснить, подарить, дать.

А Павл продолжал.

— Впрочем, раз, один-единственный раз, мне показалось, ночью, на зелёном склоне, в свете чистых звёзд, мелькнул какой-то дух, знаешь, как будто вдруг ночная темнота изменила плотность. И колыхание травы будто дрогнуло иначе… И мне почудилось, что какая-то сила пробуждается во мне. И вдруг всё как-то само собой закончилось. И ничего не случилось.

— Но ведь если так было, значит, всё-таки есть на свете что-то высшее, истинное. Разве это наоборот не означает, что есть, всё-таки есть и надежда, и вера, и истина, и правда?

— Ничего этого. Вот я много лет гулял по необъятным просторам, по горам, по долам, только лагеря обходил стороной, уж очень смердит от них безысходностью. И я вернулся в этот город. Думая, что после стольких лет беспрестанных размышлений и созерцаний, я вдруг увижу, почувствую, ощущу что-то иное, взгляну на всё по-другому. Но город остался таким же мрачным, смоговым. Прозрения так и не случилось. И не случится. Всё по-старому.

Марьяна вздохнула. Что-то в Павле сломалось, выдохлось. Выветрилось. Это уж был совсем другой Павл. Блеск в глазах Павла стал тусклым, как витающий над лужицей туман, седые виски вдруг стали какие-то деловые, коммерсантские, тонкие губы… неужели этими губами он когда-то рассказывал о Данае? Да было ли это? Может, то просто снилось, промелькнуло горьким мгновением.

И сидя рядом с ним, Марьяна вдруг поняла, что и сама уже другая. Будто прикоснулось к ней что-то такое, что-то из вечного мира, до чего Павл дотянуться не смог, а она, сама того не прося, вдруг оказалась близка.

И Марьяне стало всё равно, что Павл так долго не пропадал, что разочарован, что никогда они не поженятся, что не будет у них двух дочек и собственной квартиры, что не будет Павл вместе с нею работать в лавке и реставрировать церковь.

Они доели оладья, поднялись на улицу, и каждый ушёл в свою сторону.

Какое-то подобие улыбки скользнуло по лицу Марьяны.

Вечером вернулся Савл Иоаннович. Марьяна нашла его на скамейке у галереи на Лаврушинском. Он сидел, чуть наклонив голову набок, и смотрел, как на западе солнце растекается бледно-розовым, как раздавленная земляника. В галерею ещё заходили вечерние посетители в одинаковых серых пальто, в тяжёлых меховых шапках. А Савл Иоаннович сидел без шапки, и редкие липкие капельки дождя падали в склоченные седые волосы, застревали в глубоких морщинах лица.

Марьяна отвела его домой. Соседи по коммуналке высунули длинные носы из щёлок, посмотрели одним глазком и, презрительно хлопнув дверьми, закрылись и зашушукались. Жить с арестантом! С политическим! Выселить из комнат, и девицу заодно! А комнату можно отдать сыну дворника, тот как раз недавно оженился. Марьяна кожей чувствовала их шепотки.

Савл Иоаннович всё так же работал в лавке, делал магические заказы и чистил ботинки. Но больше не ходил в церковь, не помогал ремонтировать и пропускал все службы. Детям наскучили сказки о чёрной деве, и они перестали приходить. «Ты всё время одно и то же рассказываешь». Один раз навестил начальник цеха на хлебокомбинате, который в выходные становился священником, тихо потолковал с Савлом Иоанновичем, а затем ушёл и больше не приходил.

Павл редко заглядывал. Оказалось, у его отца была строительная компания, и теперь он возводил высокие дома, от пятнадцати этажей. А Марьяна никогда не видела домов выше шести, ну, только несколько высоток времён великого. Павл рассказывал, что высотки строят в новых районах города, за садовым кольцом, у последних станций метро.

— Но вы подождите, скоро это уже будет не окраина, а элитные районы для элитных людей, — говорил Павл.

Марьяна качала головой. Савл Иоаннович и вовсе не оборачивался. Он так ни разу и не поговорил с Павлом. Марьяна спрашивала: почему? И старец отвечал: безнадёжно, он не поймёт. Потом протяжно вздыхал.

— Да я уж стар… Всему когда-нибудь приходит конец… Ну, значит, что-то новое будет.

В конце ноября и начале декабря, когда замело все улицы, случилось ещё несколько бунтов и нападений на чекистов. Кто-то прорвался на Лубянку и взорвал в кабинете начальника бомбу. На стенах «Крестов» написали матерное слово из трёх букв и нарисовали соответствующую картинку. В газетах писали, что с Соловецких островов сбежали двое заключённых. Ползли слухи о расстрелах в лагерях.

— Заметила, цены-то на копейку взлетели, — говорила одна бабка другой.

— Да ты что! Больше! Раньше крупа была по кило, а теперь, смотри, по девятьсот пятьдесят грамм… А, слыхала? У Инки-то сынка замели.

— Да за что?

— Ну как же, контрафактом всяким торговал, а Алёнкин племяха колбасу на заводе воровал и тоже на рынке толкал, его тоже замели.

— У Гавриловны-то брата арестовали за политическую декламацию…

— Журнал закрыли, в котором он напечатал. Ну а нечего было печатать! Каэры проклятые!

И город бурлил. Кого-то арестовывали. Кто-то сбегал из-под стражи. Вспыхивали и гасли драки. Ночью старую, ещё времён революции, комиссаршу убили у аптеки под фонарём. Матери запрещали детям гулять после школы. Боялись, как бы тех, случайно не смело. И в лавку всё чаще приходили люди, скрывавшие лица, и просили передать записку тому-то и тому-то. И Марьяна передавала.

Несколько раз Марьяна заглядывала в церковь на службу, сидела, вглядывалась в неровное мерцание свечей в копоти темноты, ожидала, что вот-вот колыхнётся чёрная икона и сойдёт тень. Но тень почему-то не приходила. Становилось тревожно. Что-то всколыхнулось, что-то вдруг пошло не той дорогой.

Савл Иоаннович умер, когда были святки кострами согреты. В тот же день подпольщики штурмом брали дом правительства, схлестнулись с военными, были разгромлены и разбиты подобно фарфоровым солдатикам. Завтра вышел указ о запрете митингов, маршей и незарегистрированных организаций. Теперь даже детский кружок рисования могли прировнять к террористам. В город пришли военные. И каждый вечер отряд вышагивал мимо художественной галереи. Патрулировали.

На Смоленском кладбище в замёрзшей, едва пробиваемой киркой земле, Марьяна хоронила старца. Из снега торчал последний камень Троицкой церкви, милостиво разобранной по кирпичам согласно указу атеистической власти.

Кладбище официально было закрыто для захоронений, но старец когда-то давно распорядился, что желает быть похороненным именно на Смоленском, и вот Марьяна покорно исполняла его волю. Поминутно оглядывалась. Снег танцевал медленный вальс. Никого. Только те двое, которым заплатила за рытье могилы и перевозку тела.

Наконец, продолбили землю. Как умели, опустили тело, завёрнутое в серую ткань, без гроба. Снег падал в могилу белым узором, точно лепестками вишни.

Марьяна не ощущала одиночества. И грусти не было. Ничего. Только странное чувство, что всё почему-то идёт правильно.

— Закапывайте.

И закопали. Рабочие ушли, думая, как потратить деньги. Марьяна прошлась по заброшенному кладбищу. Миновала потерявшуюся могилу поэта-самоубийцы, которую не могут найти другие поэты. Но Марьяна-то не поэт! Бросила последний взгляд на пустую Часовню Блаженной Ксении и ушла.

Марьяна осталась работать в лавке, дни ползли однообразно. Посетителей становилось всё меньше и меньше. В сердце святок почтальон принёс посылку. Марьяна долго не решалась открыть. Почерк в записке принадлежал Савлу Иоанновичу, но почтовый штемпель, дата отправления – когда старец уже сидел в застенках Лубянки.

«Так кто же отправил?»

Марьяна звонила Павлу. Телефон, общий на всю коммуналку, стоял в коридоре. Соседи недовольно протискивались мимо застывшей Марьяны, иногда случайно или нарочно толкая в спину. Тогда Марьяна, как бедный родственник, пыталась вжаться в стену, но мешала дубовая тумбочка. Телефон долго трещал, а затем связь обрывалась. Наконец, Марьяна положила трубку и вернулась в комнату.

Села на краешек истёршегося дивана, положила на колени посылку. Ноги точно сковало под её весом. Развернула грубую, почти как наждачка, бумагу, под ней оказались свёрнутые словно пелёнки газеты, некоторые промокли и пахли воблой.

Неторопливо разобрала газеты. На колени упала перчатка с левой руки. Самая обычная кожаная перчатка, на сгибах пальцев кожа чуть морщилась. Указательный палец и ладонь – там запеклось что-то тёмное. Марьяна попробовала надеть перчатку, но внутри уткнулась во что-то сухое и шуршащее. Вытащила и развернула скомканные трамвайные билеты, на которых нарисованно разгуливал изысканный жираф.

Марьяна грустно улыбнулась. Кто же прислал? Уж не та ли чёрная дева, что в Бейруте согласилась поехать на Алтай с Савлом Иоанновичем? Марьяна разгладила скомканные билетики. Бумага уже истончилась, чуть дёрнешь посильнее – всё порвётся.

Разболелась голова. Марьяна легла на диван, положив ноги на подлокотник. А ведь Савла Иоанновича уже нет, ничего не объяснит, не расскажет. Марьяна вздохнула. К Сувдаа, что ли, зайти? Она, наверное, знает…Или сразу отнести артефакт Виктору Аркадьевичу? Делать, наверное, что-то надо. Не ждать же, когда, соседи, наконец, чтобы завладеть её комнатой, настучат чекистам?

Боль всё ещё пульсировала в голове. Марьяна решила дойти до аптеки. Билеты вновь сложила в перчатку, накинула пальто и запихнула перчатку в карман.

Метель мела, метель мела, в окне свеча горела на столе, и стихи слагались навзрыд. Свет фонарный, растекавшийся рыбьим жиром, выхватывал позолоченные снежинки. Выйдя на улицу, Марьяна поёжилась от холода, не пройдя и пары шагов, метнулась к подъезду, где не так сильно дуло, подтянула повыше шарф. И вновь нужно идти на ветер.

«Да, может, не надо? Может, до лавки будет ближе?»

Но открывать ночью лавку, когда патрули заглядывают в окна, где горит свет, и проверяют, чем заняты люди – не хотелось. Уж лучше до аптеки.
Раздался скрежет. Марьяна обернулась.

Ночной трамвай!
Он встал на остановке. Свет фар ловил падающий снег и горел так ярко, что за ним было совершенно невозможно разглядеть лицо водителя. Марьяна вскочила на подножку и вбежала в пустой салон. Села на потёртое сиденье, обивка потрескалась, порвалась, и из дырок торчала бледно-горчичная губка.

Трамвай покатил в ночь, в ясную бесснежную ночь, а месяц висел над ним кусочком плавленого сыра.

В руке Марьяна сжимала перчатку с левой руки, в которой прятались скрученные в трубочку трамвайные билеты. Один вытащила, развернула. Жираф передвигал ногами, опуская чёрные копыта в рыхлый снег.

— А что если..?
Марьяна положила билет в компостер и нажала на рычаг. И вот на билете уже проколоты контрольные дырки. Марьяна улыбнулась.

Трамвай нёсся и нёсся вперёд. И за окнами мелькал уже не зимний атеистический город, а Индия Духа, Бейрут, озера Чад. И на дудочках играли заклинатели змей, ходили жирафы с радужными узорами. И метель мела так, чтобы вихри волн поднимались до фонарных проводов. Закружилась голова.

«И куда я лечу? Зачем?» — и весь мир смешался вокруг неё, и разобранная церковь Смоленского кладбища, и этапируемые неотапливаемым поездом в Сибирь, и жаркая саванна, и тень, что сходила с распятия. И всё пространство, все города, все страны, все времена и эпохи стали чем-то вечно-единым. Пьяняще кружилась голова. На ресницы падал то жар пустыни, то льдинки холода, то дождь, то лепестки вишни.
Наконец, трамвай остановился. И вновь – тихо падал снег, и в окне чёрного дома горела свеча, и тени сплетались крестообразно.

Двери открылись, и Марьяна спрыгнула в трескучий и свежий снег, провалившись по щиколотку. Здесь холод не жёг, как у дома. Уши не немели от мороза, нос не краснел. Голова прояснилась, туман, витийствующий в мозгу, улетучился и уплыл в другие времена. Марьяна вздохнула полной грудью, трескучий мороз прошёлся по лёгким.

«Хорошо-то как!»

На остановке ждал Савл Иоаннович, укутанный в оленью доху. Только теперь он был моложе, каким Марьяна помнила его, когда ей самой исполнилось лет восемь. Марьяна раньше совсем не помнила старца молодым, а теперь вдруг осознала, что в молодости Савл Иоаннович был точной копией Павла. Только не такой хмурый, а как будто слегка сияющий изнутри.

— Вы же умерли? — сказала Марьяна, а снежинки резко укололи по щекам.

— Нет, я просто ушёл дальше, — и голос у Савла Иоанновича звучал молодо и бодро. — Вернулся туда, куда должен был. Мой час на той земле окончен.

— О чём вы?
Савл Иоаннович улыбнулся.

И Марьяна вдруг вспомнила их первую встречу. Тоже стояла холодная зимняя метель. Позёмка поднималась выше головы, и свет фонарей распадался на жёлтые и белые точки, точно старый капризный телевизор. Беспризорница в протёртом заячьем полушубке забежала в первый попавшийся подъезд, сама не помня, как, откуда, почему сюда, а не в другой. Помнила, что шла по улице, а в животе голодно урчала пустота, и ей хотелось что-нибудь найти, но денег не было, а в магазине за ней так пристально следили – ничего не украдёшь. И девочка в сонном чаду брела по улице, пока не увидела в снегу выпавшую из чьей-то авоськи булку.
Теперь сидела в ближайшем подъезде и грызла затвердевшую булку с изюмом. Савл Иоаннович вошёл с мороза. За ним разливался солнечный свет, окутывая силуэт ярко-белым сиянием, точно образ на иконе. Он приблизился к Марьяне, склонился над ней и дохнул запахом горячего рыбного супа. В тот день Савл Иоаннович и забрал её к себе. И Марьяне стало тепло от этого забытого воспоминания.

А Савл Иоаннович отвечал.

— Я – старик, что умер в Бейруте за год до революции, я – тот, кто брал штурмом Зимний Дворец, я тот, кто черной тенью ходил за поэтом и шептал глухо, и из-за меня кладбищем пахла сирень. Я – тот, кто говорил со звёздами, и тот, кто знает, для чего их зажигают.

— Вы… не из нашего мира, — Марьяна огляделась. Помнила, что говорила Сувдаа, что говорил сам дедушка. — Это ведь уже не… мой мир? Тот, другой, откуда тени приходят?
Савл Иоаннович кивнул.

— А я зачем здесь?

— Потому что мне нужна твоя помощь. Некоторые, как я, придя из этого мира в тот, зримый и настоящий, живут тихо, никому не мешают, познают его тайны… Некоторые, которые родились в том, твоём мире, они, как ты, близки к тому, чтобы прозреть и увидеть какую-то высшую истину, правду… Некоторые понимают, на них нисходит озарение… А некоторые сеют смуту, войны и братоубийство…

— Как Виктор Аркадьевич, — закончила Марьяна.

— Да.
Старик немного помолчал и продолжил:

— Виктор Аркадьевич выбрал смуту, войны и братоубийство… Мы с ним когда-то были дружны, вместе познавали тот мир, в котором ты родилась, но в который мы пришли отсюда… Виктор… Ему присуща жадность. Сначала – жадность к познанию мира, затем я стал замечать в нём злобу, нет, не злобу, но некоторое высокомерное пренебрежение к этому миру. Не ценит его, играет… Он знает, что можно забрать силу у духов, вобрать всё это в себя. Может, и не хочет зла, но не чувствует ответственности. Знает Истину, но не верит в неё, презирает её… Вот ты спрашивала, зачем он приходил к нам в лавку? Он давно хочет забрать мою силу. Хочет, как и я, существовать не единожды в этом мире, перерождаться. Он приходил пошутить, посмеяться, показать мне, что вот готов со мной потягаться. Думает, что переиграл меня, что заморил голодом. Но, — Савл Иоаннович улыбнулся, — это я его переиграл. Мне почти удалось его поймать. Помнишь тот заказ за двадцать пять рублей, который я делал для него? Заказал мне кусочек нашего мира, — Савл Иоаннович обвёл рукой метель, — мира, из которого мы с ним пришли. Потому что я могу ходить между мирами неоднократно, а он лишь единожды, но запертый в этом мире, желающий там остаться навечно, он всё-таки скучает, боится забвения, боится одиночества… И на этом мы его поймаем. Ты закончишь моё дело и поймаешь, запрёшь его в снежном шаре.

— Но как? Я же ничего не умею.
— Ты видишь, что делается с этой несчастной страной? Если ты его не остановишь, то никто не сможет.
— Но вы же сказали, что можете ходить между мирами неоднократно. Почему вы не вернётесь? — спросила Марьяна.
— Потому что я умер… Я же из двух частей, вечно перерождающийся и продолжающийся… Но одна часть меня умерла, а вторая не верит, не прозрела, не поверила в истину, не заметила её, поэтому моё время всё-таки конечно. Я ведь и учил тебя, потому что знал, что это последнее, что я сделаю. Закончи мою работу, — и голос растворился в метели.

Утром Марьяна проснулась. Соседи уже кто на работу ушёл, кто смотрел телевизор, тихо бурчащий за стеной. В окно пробивался серый свет. Тихо, но не зловеще тихо, а по-утреннему спокойно тихо.
В газете, которая осталась на кухне после чьего-то завтрака, всё так же печатали новые запреты и списки арестованных. На странице знакомств ушлые шифровали приглашения на подпольные квартиры, где торговали заграничным товаром. Ещё писали, началась проверка в университете, якобы группа преподавателей и студентов задумали бежать за границу…

По заснеженной улице Марьяна добралась до квартиры Виктора Аркадьевича. Один. Без товарищей и прислуги. Открыл дверь. В халате. Халат – бархатный, туго перетянутый поясом, чтобы не раскрылся, но ткань на груди всё равно разъехалась и обнажила впалую грудь.

— А, Марьяна, какой сюрприз. Не ожидал. Не ожидал. С чем пожаловали?
— Я хотела бы вступить в ковен и стать как вы.
— Как я! — выглядел неважно; больное веко совсем опустилось чуть ли не на щёку, глаз казался опухшим, чёрные тени на лице будто смазаны смолой. — Я думал, вы считаете меня не лучшим образцом для подражания. Ну, проходите. Не стойте на пороге.

Марьяна зашла в квартиру. Снег на ботинках таял, и грязной жижей растекался по половичку.
Виктор Аркадьевич продолжал:

— Право, вам лучше бы к председателю обратиться, а не ко мне. Я же всего лишь посредник.
— Да ведь нет же никакого председателя, — бойким звенящим, почти смеющимся голосом возразила Марьяна. — Вы и есть председатель. Это вы один тут всем заправляете. Наколдовали себе марионеток и разыгрываете комедию.

Виктор Аркадьевич рассмеялся. И не поднимающееся веко дрогнуло.
— И там, в доме правительства, тоже вы сидите. И законы для этой страны тоже вы сочиняете.
— Сущий вздор! Чаю?
— Да.
Кухня – потрескавшаяся кафельная плитка, косо облепившая стены, чёрные разводы под плитой, замутневшая раковина, и тарелки и чашки из разных наборов в сушилке для посуды. На подоконнике потухшая свеча в консервной банке из-под тунца.

Виктор Аркадьевич поставил старый чайник на плиту.
— Чего вы хотите? — спросила Марьяна.

Виктор Аркадьевич не отвечал. Дождался, когда вскипит чайник. Взял из сушилки две кружки, одну высокую и узкую, вторую, чуть пониже, но шире, с двумя жирафами. Налил кипятка. Затем из выдвижного ящика достал два металлических ситечка, зачерпнул заварки и положил в каждую кружку.

— Чего я хочу? Да, собственно, ничего. Своего я уже добился. Избавился от Савла Иоанновича. Теперь я тут один, — вздохнул Виктор Аркадьевич и опустил взгляд.
— И это всё? А мир, который вы убиваете?

Виктор Аркадьевич рассмеялся, но тут же прекратил.

— Это от скуки. Я и с вами разговариваю от скуки, а ведь мог бы и двери вам не открыть. Собственно, вы хотите, чтобы я ушёл и оставил в покое вашу страну?
— Да.
— И как же вы меня заставите?
Марьяна пожала плечами.

— А что вам сделал Савл Иоаннович?

На секунду лицо Виктора Аркадьевича разгладилось, просветлело.

— Когда-то мы с ним дружили как братья. Он говорил об этом? Конечно, говорил. Он ведь любит вспоминать былое, за сказки выдаёт. А мне не нравится вспоминать. Знаете, я всегда был лучше Савла во всём. Кроме одного. Он может перерождаться, жить заново, а я – лишь единожды живу. Я хотел познать последнюю тайну, соединиться, слиться с этим миром. Стать вечным. Найти возможность продолжить себя… И эту тайну знала только женщина из древнего племени, женщина с пятнами жирафа на спине, — Виктор Аркадьевич тяжело вздохнул: — Я не знал, как к ней подступиться, как выведать её тайны. Она всё молчала, а если говорила, то говорила, что ничего не знает. Я увёз её, думал, что заговорит, доверится мне, думал, что, оказавшись в чудом мире, она увидит во мне друга, единственного заступника… Через какое-то время Савл Иоаннович нашёл нас, отнял её у меня, оскорбил меня, унизил, почти лишил глаза… Они отобрали у меня билет, позволяющий ходить между мирами. Говорят, Савл проиграл его кому-то в карты, и след его простыл. И вот мы оба застряли в вашем мире уже почти на два века. Я всё испробовал, но никак не могу уйти домой, — вновь черты лица осунулись, потемнели. — Я замучился жить в этом мире. Я потерял силу. Я не знаю, где эта женщина из племени жирафа, которая единственная знала все тайны вселенной, которая могла бы всё объяснить. Савлу, конечно, этого было не понять… Он же вечный, думает, что это нечто само собой разумеющееся… А меня, когда придёт мой срок, ждёт забвение. Знаете, как нестерпимо страшно забвение? Это ведь даже не пустота, даже не ничто, это меньше чем ничто, не знать, не осознавать ни своего бытия, ни бытия окружающего мира.

— Я недавно говорила с Савлом Иоанновичем.

— Вы не могли с ним говорить. Он умер… Мне иногда жаль, что он умер. Я теперь получается один. Одиночество – оно сродни забвению.

— Он не умер. Просто вернулся в тот другой мир.

— Нет, невозможно вернуться без билета. Только на заблудившемся трамвае можно вернуться.

— Он прислал мне перчатку и билеты. Я их принесла с собой. Выполнила ваше задание.

Виктор Аркадьевич усмехнулся.

— Значит, я был прав, он где-то всё-таки прятал артефакт.

Марьяна допила липовый чай. Вытащила из кармана перчатку с левой руки, а из неё трамвайный билет, по которому одиноко разгуливал жираф.

— Вот. Теперь вы можете, наконец, найти то, что ищете. Вы можете вернуться домой. Вы можете найти Савла Иоанновича, поговорить со старым другом. Я не знаю, обретёте ли вы вечность, но вы можете найти покой. Держите билет, — Марьяна протянула.

Виктор Аркадьевич неуверенно, без смеха сжал в руке трамвайный билет. Медленно, точно с опаской, выдавил улыбку. Наконец, у него в руках оказался артефакт, позволяющий перемещаться между мирами, между реальным миром и… реальным. Потому что все миры, сколько бы их ни было, одинаково реальны. Осторожно провёл пальцем по одинокому жирафу, поглаживая по спине. И Марьяне вдруг показалось, что в уголке единственного здорового глаза колдуна блеснула слеза.

— Да, пожалуй, мне не нужна вечность… лучше вернуться домой.

Марьяна проводила Виктора Аркадьевича до трамвайной остановки. Заблудившийся трамвай почти сразу же сверкнул из темноты жёлтым светом фар. Виктор Аркадьевич вскочил на подножку, обернулся напоследок, махнул рукой. И Марьяна помахала в ответ.

Трамвай унёсся в метель.

После Марьяна опрометью метнулась в квартиру. Нужно найти, где Виктор Аркадьевич прячет помощников, и главное найти предмет, который магическим образом держит его в этом мире, и, уничтожив который, Марьяна закроет ему путь назад в этот мир; предмет, который служит маяком, который притягивает, помогает в метель найти дорогу. Уничтожить его – и Виктор Аркадьевич останется навсегда в том вечном снежном мире теней, кусочек, которого живёт в снежном шаре – в снежном шаре, что Савл Иоаннович сделал ему на заказ.

Савл Иоаннович сказал, что Виктор Аркадьевич не должен вернуться ни в один из миров. «Ты, главное, посади его на трамвай, а я уж вместо настоящего мира заманю его в снежный шар», — говорил Савл Иоаннович. Марьяна не сомневалась, что старец справится. Ей же оставалось лишь прибрать за тенью.

Приспешников Виктора Аркадьевича Марьяна нашла на кухне в жестяной баночке из-под чая. Они мирно спали, свернувшись на дне и прикрывшись сухими чайными листьями. Марьяна пересчитала их. Все на месте.
А волшебный предмет, личную вещь, которая позволяла демону цепляться за мир, Марьяна нашла в спальне. Предмет – старинный, потрёпанный кожаный бумажник – узнала по запаху. Источал аромат сирени.
Марьяна вышла на улицу. Метель мела. Расплывались жиром фонари в тумане. Засохшее чёрное дерево качалось на ветру.

Марьяна облила бумажник спиртом, сложила вокруг эшафот из старых газет и подожгла. Ветер трепал огонь, но спирт хорошо горел.

И чуть подумав, Марьяна бросила в огонь и перчатку с левой руки. Пламя зашипело, и кожа тоже загорелась. Несколько секунд Марьяна колебалась, затем достала из сумки шкатулку, ту самую с письмами и ожерельем, которую любила разглядывать в детстве. Шкатулку ей утром – между завтраком-газетой и походом к Виктору Аркадьевичу – передала Сувдаа. Теперь Павл или Савл Иоаннович или как его зовут на самом деле – не вернётся тоже. Теням не место в этом мире.

Огню потребовалось время, но, в конце концов, он справился и со шкатулкой, и с письмами, и с ожерельем, и с жестяной баночкой.
Марьяна поднесла к огню руку, чтобы бросить оставшиеся трамвайные билеты. В рыжем свете жирафы на билетах будто преобразились, будто зашагали в северном сиянии. Марьяна прикусила губу, вздохнула и сунула их в карман. Может быть, однажды она тоже захочет уйти в тот мир.

Марьяна шла домой, хрустел снег. Остановилась под фонарём, просто подышать воздухом, отдохнуть. Снег хрустел. Тень, которая всегда ходила за ней, шла и сейчас. Вместе дошагали до Лаврушинского. Марьяна оглянулась. Тень пошла к церкви, тоже обернулась и помахала рукой. Марьяна пошла спать.

Следующим утром страна пробудилась от кошмарного сна. Небо стало ясным. Метель угомонилась. И солнечный свет отражался от сугробов. И дети уже скатывали снег в снежную горку, выбрали время для катка и заливали водой.

Марьяна проснулась, оттого что муха жужжала над ухом. Девушка попыталась её прихлопнуть, но промахнулась. Нужно бы повесить новую клейкую ленту. Марьяна отодрала старую от люстры и с удивлением увидела, что ни одна муха к ней не приклеилась. Оглядела комнату. Муха сидела на тюле. Солнечный свет, пробивавшийся с той стороны, белым обволакивал муху, которая жила здесь ещё со времён Савла Иоанновича. Марьяна решила не вешать клейкой ленты.

Правительство отменило многие декреты и указы. Страшный подвал на Лубянке закрыли. Лагеря распустили. И амнистированные вернулись домой. Священник перестал бояться и распахнул двери церкви. Пусть все знают, что могут зайти.

Марьяна заказала молебен о здравии Савла Иоанновича и панихиду по Виктору Аркадьевичу.

Церковь преобразилась. Правительство выделило денег на реставрацию. Недавно поставили новую дверь и покрасили стены, стерев все матерные слова. С правой стороны ещё нужно подчистить иконы, потемневшие от времени, да заменить старые потрескавшиеся скамейки на новые, но церковь уже работала. Проводились службы. У входа бабушка в вязаном платке торговала тонюсенькими восковыми свечками. Когда Марьяна хотела поставить свечку, что принесла из мастерской, её нежно схватили за руку и попросили купить местную, освящённую свечку. Марьяна купила за три копейки. Поставила. Постояла. Посмотрела. Но так и не дождалась, не дождалась тени, что раньше отделялась от распятого и обнимала огоньки.

Наконец, по телевизору объявили, что тоталитарный режим пал. Генсек сложил с себя полномочия и прочёл длинную речь о допущенных ошибках.

Марьяна внимательно разглядывала его лицо, угрюмое, с набухшими веками. К концу речи разгладилось, будто он сбросил тяжелое бремя.

Достала из-под кровати снежный шар. За стеклом бушевала метель, но сквозь неё проглядывались дома и свечи в окнах. Огоньки блестели. На секунду Марьяне показалась фигура Виктора Аркадьевича. Марьяна поставила снежный шар на полку и закрыла книгой, чтобы непрошеным гостям не бросался в глаза. Скатанные в трубочку трамвайные билеты она спрятала в корешок другой книги.

Пора идти и открывать лавку церковно-магических товаров. Люди всё так же приходили, но реже. Свечек не покупали. И почти весь запас Марьяна продала бабушке в церкви, та, конечно, затем перепродаст их втридорога. Марьяне пришлось добавить в ассортимент газеты и сборники кроссвордов. Их охотно покупали. Магическими вещицами почти не интересовались. Как только пал режим, газеты запестрели объявлениями от всяких практикующих шарлатанов и народ повалил к ним толпами. Некоторые новоиспечённые колдуны даже приходили к Марьяне и выкупали у неё запасы трав. Марьяна поначалу не хотела им потворствовать, но в итоге сдалась, и теперь организовывала для них поставки. Деньги аккуратно складывала и прятала за сшитые из самиздатовских журналов книги. А самиздатовские журналы потихоньку переставали печатать… Редакция вышла из подполья, добавила в ассортимент книги по бизнесу, женские романы про горячих английских лордов, а расстрелянные поэты вдруг перестали быть запрещёнными и за их издание взялось новоявленное крупное издательство, которое узурпировало все архивы.

Вывеску «починка и чистка обуви» Марьяна уже давно сменила на безликое «киоск». Савла Иоанновича больше не было, и никто не смог бы чистить и чинить ботинки.

На улицах люди много улыбались без причин. Марьяна не знала, что стране принесёт новый режим. Вновь о чём-то тосковала. По ночам просыпалась и слушала, как уныло ноет сердце. И прикасаясь пальцами к лицу, находила засохшие слёзы.

Как-то по весне зашла Сувдаа. Она вдруг изменилась. Кожа стала чёрной, как густой кофе. И если бы она обнажила спину, то любой бы увидел вновь вспыхнувшие пятна жирафа.

— Ты так и будешь в этом месте работать? — спросила Сувдаа. Лицо приобретало другие очертания. Всё монгольское в ней разгладилось, чёрные прямые волосы вдруг стали виться кудрями.

— Не знаю, — ответила Марьяна. — А чем мне ещё заниматься?

Сувдаа рассмеялась, широко открывая чёрные африканские губы и показывая белые зубы.

— Ты можешь стать моей ученицей. Оставь киоск жителям атеистической страны. Им нужнее. Пойдём со мной.

Марьяна в нерешительности стучала по прилавку. Что же, бросить всю привычную жизнь? А, впрочем, какой была эта жизнь?

— Научу хорошему колдовству, — добавила гадалка, — настоящему, которое родом из нашего мира и которое будет помогать людям.

Сувдаа была в лёгком чёрном пальто с серебристым воротником, а из кармана торчала веточка жёлтых мимоз. И протягивала Марьяне сухую, чуть морщинистую руку ладонью вверх.

Марьяна улыбнулась.

Вдвоём они вышли из лавки, не заперев, а лишь прикрыв за собою дверь. Пусть кому надо, заходят и берут что хотят. И весело зашагали на вокзал. Марьяна с пшеничными волосами, похожая на выгоревшую от солнца языческую икону, и Сувдаа, чёрная дева с пятнами жирафа на спине. Они не знали, продают ли на вокзале билеты до Африки, но уверенно шли туда, где их место.

От церкви, где торговали свечками по завышенной вдесятеро цене, отделилась тень и босыми ногами по омытым весенним дождём улицам побежала за теми, кто знал правду.

Loading Likes...
Запись опубликована в рубрике ПУБЛИКАЦИИ. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий