“Синий лен” – работа №3 к конкурсу “Табу

Через три дня молчания он позвонил мне.

 Я прыгнула к телефону, схватила трубку.

– Ну, вот и я,- сказал он.-  как мне кажется, жив.

– Где ты был все это время?- спросила я плохо справляясь с нервным смешком.

– Я мстил. У тебя есть синий лён?

– Ты имеешь в виду ткань, да? Была…я покупала, да я же говорила, что…

– Я позвоню тебе, недели хватит, чтобы сшить мне рубаху.

 Он положил трубку.

 Я сидела около получаса на подоконнике и смотрела на падающий снег. Он завихрялся и кружился от тепла, выходящего из форточек ниже этажами. Из тех же форточек пахло жизнью, куриным мясом и жареной картошкой.

 Я закурила, затянулась неловко и зачем то, непонятно зачем, выдохнула в стекло, дым ударившись о прозрачную поверхность окна вернулся и я закашлялась.

 Я не умела курить, но так я казалась себе трагичнее и взрослее.

 В телефоне у меня было много номеров моих бывших и я вы брала первого по алфавиту.  –  – – – Привет, милашка…- сказал мне Вау.

– Можешь приехать!? – спросила я разнеженным голосом.- сейчас. Срочно надо.

– Амм… Да?! А ты примешь меня? Могу быть минут через сорок, только уровень ,,Мортала,, добью…

– Ну , давай… Лисичкин. Я жду не более сорока минут. Привези мне себя.

– Ты серьезно, что ли? Лечу!

Я положила телефон и пошла в душ.

 Если я скажу ему, что все знаю, игра потеряет смысл.

 Синий лен у меня , конечно, есть. И шить я умею, он знает, занималась реконструкцией во дворце пионеров, ездила на фестивали. Потом забросила, как закончила институт. Пошла работать в газету корректором…

 Синий лен это знак мстителя, посвящение себя совершённой кровной мести.

 И кому же он мстил? В моём мире все быстро изменилось вместе с появлением в ней Альви. Будто я ждала только его и когда он пришел, спала серая пелена будней. От одного воспоминания о нем сердце стучал громче стиральной машинке в режиме отжима.

 Я , глупая, не умела обманываться, а значит, не умела быть счастливой тем, что держала в руках.

 Вау приехал как и обещал. Я пошла открывать шаркая тапками по шелудивому  паркету.

В двадцать шесть уже надо иметь совесть, и жизненную позицию. Моя жизненная позиция это боль моей любви. Но я люблю даже её боль.

 – Ну и сучка же ты, вот я матери расскажу!- крикнула мне в лицо соседка, тетька Тонька, как всегда, пьяная,- мужиков таскаешь!

– Не ваше дело , не завидуйте! – сказала я гневно и пихнула ее вместе с дверью.

– Дай пятихатку!

– Схренали?

– Матери расскажу!

– Она тут не живёт! Уже, проспалась…

– Ааа… Ну, ладно тогда.

 Я посмотрела в глазок, как соседка закрыла дверь и ждала в коридоре, когда придет Вау.

 Он не нравился мне никогда. Только родинка над губой. А поцелуйчики с которыми лез…всегда холодными губами, похожими на мертвые цветы.

Но сегодня я не могла быть одна. Поэтому или Вау или кто то другой не могин не прийти.

 Вау притащился с розой, свежей и пахнущей морозом.

 Робко вошёл, прижав руки к телу и встал в углу.

 – Привет , Лисичкин,-  недовольно буркунула я, поправив волосы.

– Привет…- выдохнул Вау.- Ты такая …такая розовая сегодня…

– Покрасилась. А что? Мне не идёт?  – простонала я и ушла на кухню ставить чайник.

– Очень идёт! Стильно, модно, молодежно!

– Ты намекаешь, что я старая для розового?

 Вау, отряхивая вымытые руки вошёл на кухню.

– Ты зачем мне чертей по углам рассаживаешь? Вытрись.

 И я бросила в него полотенцем.

 – Я забыл, что ты теперь язычница.- с лёгкой издёвкой усмехнулся Вау.

– Теперь и всегда. Называй меня Гульдорм…

– Не буду, я не запомню, поэтому ты Сонька.

 Я дёрнула плечом и с ожесточение бросила чай в заварник.

– Да и вороны с тобой, Лисичкин.

Вау, расставив длинные ноги и подперев щеку блаженно улыбался, помешивая чай в тонкостенной звонкой чашечке.

– А чего, вообще, звала?

– Так. Тоскливо.

– Мамки не хватает?

Я встала и отвернулась к окну. Вау выключил свет и подошёл ко мне, распространяя запах цедры и гвоздики, дорогого парфюма.

 Пока он дышал мне в волосы, пытаясь обнять за талию,  целовал за ухом, дрожащими ладошками гладил мою шею, я, уперев лоб в стекло старалась не расплакаться.

 Наконец, я поняла, что нет, сегодня я не смогу.

– Печеньки хочешь?

– Потом!

Вау уже стащил с себя рубашку и сидел на табуретке в джинсах и белых носках. Это было так противно, что я отвернулась  обратно.

 От Вау пахло чистотой и свежим воздухом, но я уже передумала.

– Попьешь свой чай, а я выпью свой кофе и иди…- всхлипнула я.

– В смысле как …иди?

– Так.

– Милашка…но метро закрылось.

– А мне фиолетово.

 – Милашка, ну, ты что, ты чего…

 И Вау схватил меня, как куклу, за талию, и его большие пальцы соприкоснулись.

 – Боже мой, да наконец то…ты же моя…ну когда ты это поймёшь, моя и все!

 – Хватит, Лисичкин.

  Но он все равно отнес меня в спальню, положил на кровать и стал копошиться, раздеваясь.

 – Милашка, ну чего ты, не в духе? Голова болит? Спи! Я сейчас… Черт! Я сейчас, милашка моя, любимая…

 Все это дерьмово пахло беспробудной пошлостью.

 Щелчки, копошение, свет через шторы, тяжёлое тело, холодные руки Вау.

 Синий лен это знак Одина. Я почти понимаю, что он хочет. Он хочет следовать богам и я хочу. Но вот как быть в Вальхалле нам обоим? Я же не могу быть с ним, ведь он воин, а я всего лишь женщина…Я человек, а он не совсем.  И теперь разница между нами ещё больше.

Он обещал привезти мне оберег и вырезать имя Хельги со своей руки.

Наверное, он мстит ей, а ей есть за что мстить.

– Она да первая его предала!

Вау перестал целовать пальцы на моих ногах.

 –  Мне холодно, дай мне одеяло.

 Я быстро закуталась в кокон одеяла и отвернулась к стенке.

– Кто предала?- спросил Вау с небольшой хрипотцой.

– Она…Хельга…- ответила я и заплакала.

 Если б не это предательство, Альви бы никогда не стал моим.

– О чем ты говоришь…- спросил Вау ласково.

Я села на кровати в одеяле.

– Ты лучше уходи, Лисичкин. Прости меня. Я люблю одного человека. Но он не может быть со мной. Он не человек.

– А кто он? Я его знаю?

– Нет.

– Ты не ела грибы?

– Нет.

– а дурь не курила?

– Нет.

– А меня зачем позвала, только честно.

– Чтобы…чтобы …ну, он…

– Почему он не здесь?

– Потому что у него нет синей рубахи.

– Что?

– Он язычник

– Так, понятно.

Вау встал и начал одеваться. Он медленно накидывал рубаху, задумчиво застегивал пуговки. Его голова в красивых черных завитках блестящих волос, тонкий благородный профиль, отчётливо выделялись на фоне белой стены.

– Я так давно люблю тебя… Так ждал, что и в тебе проснется сердце..

–  У меня нет сердца. Я же говорила…

– Есть…есть! Иначе ты бы не вела себя так сейчас…сейчас ты поймёшь, что оно есть у тебя. А он играет, играет, потому что ты разрешила ему это.

– Да нет, я…

– Пусть оно болит, твое сердце. Так, как мое, когда он обманет тебя.

– Он меня не обманет! – засмеялась я, – мы с ним одной крови!

– Мы живём в двадцать первом веке и это называется ,,эскапизм,, то, что ты мне сейчас говоришь .

– Нет, это называется истина.- ответила я.

 Вау нехорошо улыбнулся.

– Истина? Изменять любимому? Ты же его любишь, не так ли?

 Я посмотрела на Вау. Его лицо, красивое  и гневное, было жалким.

– Люблю, но тебе не понять.

Вау лег поперек моего одеяла, головой к окну. За стеной запела пьяная соседка. Редкие машины освещали светом фар, будто подвижные стены.

 Сейчас я могла бы не тратить время на Вау, а сшила бы Альви рубаху. Тогда бы он приехал ко мне, наверное, завтра. Может быть, он остался бы жить со мной, если бы я уговорила его.

– Ты могла бы быть моей, я вдвое больше тебя, и здесь, сейчас, я тебя не трону против твоей воли.

– Ты же не знаешь, что такое гейс?

– Не знаю и знать не хочу.

– Это запрет, который даёт другой человек и снять его тоже может тот, другой. Или, когда тот, другой, умрет.

 – Ты играешь в плохие игры,- сказал Вау и вышел из комнаты.

 Через минуту я услышала, как хлопнула дверь. Где то за окнами заиграла музыка из проезжающей машины. Я словно стряхнула сон и включила свет.

  С тех пор как я стала жить одна, а мать переехала у новому мужу мне было страшно оставаться одной.  Раньше меня всегда ждал ужин и неторопливый, зудящий монолог под этот ужин. Я приходила с работы и мне уже было почти не грустно.

 – Теперь ты можешь устраивать свою жизнь, как хочешь, я и Федор Дмитрич распишемся и я перееду к нему.- примерно год назад сказала мне мать за одним из таких ужинов.

 Я ничего не ответила. Но она, вроде бы, была рада и я тоже сделала вид, что мне радостно.

 Я, наверное, очень плохой человек, раз больше думала о себе, чем о ней. Мне самой надо было давно съехать,а не быть послушной и не жить с ней и не ждать , пока она не выйдет замуж сама.

 Вот уже год она жила на севере Москвы и мы встречались считанные разы.

– Как ты?- спрашивала я.

 Она смотрела на меня усталым взглядом, который стоячая вода возраста  лишила и красоты и смысла.

 Мне становилось стыдно, что я заставила ее уйти и нарушить ее привычное бытие. Любила ли она Федора Дмитрича, я не спрашивала, боясь услышать, что нет…

  Работа в газете, ненормированный график без отпусков с тяжёлым пробуждением, танцы в клубе по пятницам, караоке по субботам, случайные знакомства, подружки, кафе и одинокий дом, в котором я слишком быстро устала быть одна

 Внезапная поездка к подруге и знакомство с Альви. Он был другой.

 Он жил один, на даче у родителей. Квартиру, оставленную ему бабкой он проиграл в игровые автоматы.

 Он это сделал, чтобы ничего не стесняло его.

 Я приезжала к нему лишь раз на три дня.

 Он забрал меня на работу на своем мотоцикле, вез по ледяной дороге со скоростью света, как мне казалось.

 В его норе- жилище мы пили вино и он зажигал камин, чтобы я согрелась.

 Я ложилась под медвежью шкуру и засыпала, а он рассказывал мне странные вещи, сам огромный и лохматый, как медведь, жарил в камине курицу и кидал в угли картошку.

 Я думала, что такой жизни нет.

– Иди ко мне, женщина,- говорил он бархатным голосом и я потянувшись, перекатывалась к нему в руки, вдыхая дым его самокруток.

– Теперь ты знаешь, что нам не быть вместе? Моя бывшая, Хельга, она дала мне гейс быть последней женщиной в моей жизни.

– Ну, попроси ее освободить тебя…- вздрагивая, шептала я ему в бороду.

– Смешная ты, хоть и ведьма, а не понимаешь…

– Я не ведьма…

– Ведьма, ведьма…иначе бы не околдовала меня.

 Каждую ночь он уходил в лес, без огня.

– Поехали в Москву…будем жить вместе…- говорила я.

– Там нет леса, я там погибну…- отвечал он.

 За ночь своих воспоминаний я сшила ему рубаху.

 …

 

 Альви позвонил через неделю.

– Собственно, я вот о чем…- сказал он быстро,- Я приеду, да?

 Я дрожа, еле держала трубку.

– Приезжай… Тем более, что рубаха твоя готова…

– Хорошо, а то я уже заскучал без нее!

 Об Альви я ничего не знала, но знала, что в моей душе больше нет места ни для чего другого.

 Я пошла встречать его к метро. Он был без мотоцикла.

 Я вдохнула его запах и Москва пошатнулась и поросла хвоей и полынью.

 Мы дошли до дома, поднялись на пятый этаж, и закрыли дверь.

– Ты одна живёшь? – спросил Альви, стаскивая с себя кожаную куртку.

– Да, мать вышла замуж и уехала.

– Как оригинально.

 Мы сидели в темноте на кухне и Альви, закатив правый рукав и уперев локоть в стол, курил одну сигарету за одной.

– Я не спросил, курить то можно?

– Дда… Можно…

 – Ты красивая, ведьма, у тебя безоблачные глаза, я сразу заметил. Такое бывает либо у очень глупых, либо у слишком мудрых женщин.

 – Ни первое, ни второе. Ты, наверное, слишком много…о себе думаешь?

– Ну вот , да…- улыбнулся Альви, блеснув клыками.- много…я же один. О ком мне ещё думать?

– Ты даже не сказал свое имя.

– Меня зовут Альви. А имя мое тебе знать не надо. Тебя так много, а меня так мало, ведьма…

 Он протянул руку к моему лицу и погладил меня по щеке одним пальцем. У меня по спине побежали мурашки.

– Твое сердце вернёт мне весну…- сказал Альви.

– А, знаю…Пикник.

– Да…моя любимая песня. А твоя какая?

– Атлантида, Наутилуса.

– Хорошая песня. У тебя есть водка?

 Я опустила голову и улыбнулась в кулачок.

– Есть…а зачем?

– Мне надо рану обработать.

 Я подняла голову на Альви. В темноте он смотрел на меня внимательно и вызывающе.

 – А что у тебя за рана?

– Ничего страшного. Вот тут на руке, была татуха, ты помнишь… Вот теперь ее нет.

 Я ушла за водкой в комнату. Нашла стопки в баре и бутылку ,,Ночного Десанта,,

 Когда я вернулась на кухню, Альви налил мне полную чашку чаю и включил свет. Только тогда я увидела, что он очень бледен и черные глаза его лихорадочно блестят.

 Я принесла так же перекись водорода и зелёнку. Да, татуировки не было. На ее месте была широкая рана, неловко зашитая черной ниткой.

– И зачем это надо? – спросила я обеспокоенно.- Кому мешала твоя татуха?

– Мне мешала… Дверь закрыта, дом сожжён.

– В каком смысле?- испугалась я.

– Ну, я  про то, что Хельгу я забыл.

– Ааа, значит у меня есть шанс? А она тебе гейс сняла?

 Альви глянул на меня без тени радости.

– Да…сняла.

– Она тебя любила?

– Когда то.

– И разлюбила?

– Она изменила мне с моим лучшим другом.

– Дело житейское. Наверное, ты что то не так сделал…

– Да нет…она полностью меня не понимала.

– Полностью? Как это?

– Как нибудь…я расскажу тебе.

 Пока мы заматывали бинтом рану, я заметила выше, на руке Альви четыре тонких продольных полосы, словно от ногтей или когтей кого- то большого.

– А это что?- кивнула я на следы

– А…это так, фигня. Сходил в астрал. Там драку разнимал…и получил.

– В куда сходил…

– Я разве тебе не говорил? Ну, ладно…тащи мою синюю рубаху, мерять буду.

 Я вскочила и побежала в спальню, где на стуле висела синяя рубаха.

 Альви стащил с себя футболку, обнажив забитые драконами и топорами плечи, надел рубаху. Она была ему впору.

 – Я же говорил, ты ведьма! Она мне как раз.

– Вот и славно.

– Пей чай и пойдем…

– Куда пойдем? – дрогнула я.

 – Покажу тебе астральные планы. Свой слой.

– А у меня получится?

– Без проблем, ведьма…

Я отхлебнула чаю, показавшимся мне горьким. Альви развернул шоколадную конфету и протянул мне на ладони. Конфеты он принес с собой, целую коробку, но мы пока до них не дошли.

 В конфете тоже было что то необычное, мятное и горькое.

 Альви не дал мне доесть мою конфету, как пушинку поднял со стула и понес в спальню.

 В голове моей зашумело, словно кто то запустил метропоезд совсем рядом.

Я тряхнула головой, волосы мои рассыпались из жгута, собранного на макушке шпилькой.

  Откуда то донеслась тихая музыка с ритмичными ударами, вяжущая слух, словно это телефон звонил где – то забытый под какими то вещами. Она не утихала, а ходила бесконечными витками.

 Альви донес меня до кровати, осторожно положил и метропоезд загудел ещё ближе.

 Альви склонился надо мною и разодрал в клочья мою одежду, мою пижаму, которая не хотела рваться, и Альви смеялся, сверкая зубами, помогал ими.

 Вдруг я почувствовала укус за шею, потом за плечо и за ключицу. Я хотела открыть рот и сказать, что то громкое, но только ахнула от внезапной потери воздуха.

 В глазах моих побежала комната, темные прыгающие тени, Альви в синей рубахе и белое постельное белье, ставшее снегом и обжигающе меня холодом.

 Я чувствовала холод стопами и вздрагивала, когда через мое прозрачное тело проскакивали черные сгустки неизвестной мне материи, будто бы в меня бросались огромными холодными пиявками.

 Это было так страшно, что я не могла дышать какое то нескончаемое время, пока не почувствовала тепло, неожиданно появившееся изнутри. После этого снова зашумел метропоезд и я увидела белое пространство.

 – Сонька…милашка…Татьяна Петровна, идите, она очнулась!

 Незнакомый молодой человек с красивыми черными волосами и белой кожей, с маленькой родинкой над верхней губой и в белой одежде с ног до головы, держал мою руку, в которой торчали каттетер капельницы.

 Я тогда не знала, что это такое, но вспомнила через пару дней. Вспомнила и маму.

 – Доча, – плакала она, – ты все ,,синий лен, синий лен,, что это за чертов синий лен… Вот слава богу, тетка Тонька дома была и не пьяная, она сразу в милицию и позвонила… Хорошо, что дверь то нараспашку… Чего ты напилась то, чего наелась?

Доктора говорят какая то таблетка была и алкоголь… Господи, Соня, ну как ты не думаешь о нас, а?

 Я слушала, вспоминая урывками, кусками, проваливаясь постоянно в синеву и холод, выныривала обратно в больничной палате, ходя взглядом по трещинев потолке, и снова тонула в глухоте и страхе, где не было больше ничего настоящего, ни огня, лижущего шипящую куриную кожу в камине, ни медвежьей шкуры на полу, где так недолго я была вне времени и вне себя.

 А он ушел навсегда, мой Альви. Он взял только рубаху.

 Я его вспомнила через несколько месяцев, когда мне позвонила Наташка, подруга с работы, познакомившая нас.

 – Ты ещё хорошо отделалась, Сонь! – сказала она мне.- Вот Ольгу, с которой он до тебя встречался, он обещал бензином облить и сжечь.

– Ну, не сжёг же…

– Да ему все лишь бы трепаться… А он уехал же…в Швецию уехал. Денег у родителей взял и уехал. Только меня просили не говорить тебе, но мне кажется, это важно.

 – Не важно. Просто интересно.

 С Наташкой я вскоре перестала общаться, а уж теперь, когда вышла замуж за Вау, круг моих интересов совсем изменился.

 Только увидев в толпе или в метро мужчину в синем, мне становилось страшно. Страшно, что это не он.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Loading Likes...
Иван Петрович Белкин

Об авторе Иван Петрович Белкин

Иван Петрович Белкин родился от честных и благородных родителей в 1798 году в селе Горюхине. Покойный отец его, секунд-майор Петр Иванович Белкин, был женат на девице Пелагее Гавриловне из дому Трафилиных. Он был человек не богатый, но умеренный, и по части хозяйства весьма смышленный. Сын их получил первоначальное образование от деревенского дьячка. Сему-то почтенному мужу был он, кажется, обязан охотою к чтению и занятиям по части русской словесности. В 1815 году вступил он в службу в пехотный егерской полк (числом не упомню), в коем и находился до самого 1823 года. Смерть его родителей, почти в одно время приключившаяся, понудила его подать в отставку и приехать в село Горюхино, свою отчину.
Запись опубликована в рубрике ПУБЛИКАЦИИ. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий