Ювенальная юстиция

Мама идёт по магазинам. Она целует меня, гладит по голове и пристёгивает наручниками к батарее. Мне совсем не больно. Ручка у меня маленькая и кольцо ничуточки не давит. Правда я всё время расту, но мама говорит, наручники мне как раз на вырост. Батарея проходит прямо у маминой кровати, так что мне очень удобно. Можно лежать и прижиматься к тёплой трубе.

Наручники – всё, что осталось от дяди Володи. И ещё иконка князя Владимира. Она прибита к ковру прямо над кроватью. Мама пока не знает, что за иконкой – на том же гвоздике – висит запасной ключик от наручников. Я нечаянно нашёл его, когда хотел посмотреть на князя поближе. В наручниках мне туда не дотянуться. Поэтому я заранее забираюсь на кровать и прячу ключик в рот, если вижу, что мама собирается уходить. Самым трудным было научиться говорить «до свидания, мамочка» с ключиком во рту. Я долго тренировался, пока у меня не стало получаться как следует.

Мне ужасно стыдно обманывать маму. Я обязательно признаюсь ей во всём, когда вырасту. И пусть тогда меня накажут. А пока я каждый раз прошу у Бога прощение за этот грех. Мама меня любит. Просто она часто сердится, когда я себя плохо веду. Её можно понять – ей тяжело воспитывать меня одной. А я ещё маленький и всё время её расстраиваю. Она стала надевать мне наручники, когда я затопил соседей. Я заткнул раковину в кухне и открыл кран. Я всего только хотел попускать кораблики и утопить ведьму, но забыл закрыть воду. С тех пор мама мне не верит, и я всегда греюсь у батареи, пока её нет. Но иногда мамы нет очень долго, а мне сильно хочется поиграть. Так что я научился говорить с ключиком во рту.

Мама уходит. Я слышу, как щёлкает замок в прихожей, и жду ещё немножко на всякий случай. Вот теперь можно снимать. Первым делом я слезаю с кровати и спешу в кладовку за молотком. Надо торопиться. Сегодня мама не оставила миску с картошкой, только горшок. Значит, вернётся скоро. А мне ещё все игрушки обратно к полу приколачивать.

В кладовке темно и опасно. Но молоток лежит сверху – в ящике с инструментами. Я всегда сразу хватаю его в темноте и успеваю выскочить пулей. Раньше, чем кто-нибудь схватит. Мне нравится наш молоток. Одной стороной он может забивать гвозди, а другой выдёргивать. Он похож на волшебную двухголовую птичку с монетки. Две головы смотрят в разные стороны и всё замечают. Одна голова может наказать, а другая простить. Хотя и другая голова тоже может запросто наказать. Ещё как может.

Прибить мои игрушки к полу придумал дядя Володя, ещё когда жил с нами. Дядя Володя говорит, что во всём нужен железный порядок. А я постоянно всё разбрасываю. Один раз он пригрозил, что прибьёт все игрушки гвоздями, если ещё хоть раз наступит на мою херню. А я снова всё раскидал, потому что мне не хватает дисциплины и я весь в своего батю-алкаша. Тогда дядя Володя взял молоток и приколотил каждую игрушку к паркету в углу. Мама была очень недовольна, потому что он испортил хороший паркет. Но дядя Володя сказал, что так мне будет лучше и запретил ей трогать игрушки. С тех пор я играю только в одном углу. Потом дядя Володя сел на зону, но мы уже привыкли, и мама так и не разрешает оторвать игрушки от пола. Зато я научился играть с волшебным двухголовым молотком.

Перед игрой нужно как следует помолиться. Я не знаю, что из меня вырастет, ведь я только-только встал, а уже успел порядочно нагрешить. Думаю, Боженька не простит меня без горошка.

У мамы на зеркале стоит большой крест. С одной стороны от него фотография папы и горящая лампадка, а с другой – коробочка с сухим горохом. Я аккуратно рассыпаю горошины по паласу, спускаю штанишки и встаю на голые коленки. Сначала не очень сильно больно – можно потерпеть. Я упираюсь руками в пол и начинаю быстро-быстро повторять: «Господи, прости меня грешного! Господи, прости меня грешного!» Чем больше молишься, тем больней горошины впиваются в коленки. Я ещё крепче упираюсь в пол и изо всех сил стараюсь не заплакать. Странно. Почему-то знакомые слова от повторения всегда делаются чужими. Я молюсь-молюсь, но всё меньше понимаю себя. Горошины ужасно колются, а язык сам заплетается в непонятных словах: «гречневагошпадепрачтиминя». Из глаз текут слёзы. Мама говорит, это слёзы раскаяния.

Прямо у меня перед носом торчит крест. На нём нарисован Боженька. Его руки и ноги прибиты гвоздями. Он похож на моих солдатиков. Наверное, его тоже кто-нибудь разбросал. Мне его жалко. Я бы помог ему моим молотком.

Как-то я тоже решил попробовать прибить себе ногу к полу. Но у меня получилось всего только один раз ударить молотком по гвоздю. Всё потому, что я – унтерменш[1]. Дядя Володя говорит, что мы все нация рабов и унтерменшей. А нужно воспитывать в себе сверхчеловека. Человек – говорит дядя Володя – это канат. Канат над бездной. Потом он берёт этот самый канат, спускает с меня трусики и лупит по попе, как сидорову козу. Я думал, что уже перестал быть унтерменшем – так долго лупил меня дядя Володя. Но оказывается, я всё-таки ещё не сверхчеловек. Дяди Володи больше нет, а мама меня жалеет и воспитывает не так хорошо. Она только иногда сечёт меня розгами, а чаще просто шлёпает тапком или рукой. Только если я совсем уж распоясываюсь, она сердито кричит: «Ювенальной юстиции захотел? Выблядок! Я тебе устрою ювенальную юстицию!» Мама ещё ни разу не устраивала мне ювенальной юстиции. Надеюсь, я никогда её так сильно не разозлю.

Я молюсь, пока могу терпеть боль. Не знаю, хватит ли этого, чтобы Бог меня простил. Вряд ли он прощает унтерменшей и тех, кто не хочет долго стоять на горохе. Надо обязательно воспитать в себе сверхчеловека. Я буду тренироваться на моих солдатиках. Получается, я обманываю маму не чтобы просто поиграть, а для важного дела. Когда я стану сверхчеловеком, мама не будет на меня сердиться. И Бог тоже.

Я аккуратно собираю горошины. Все до единой. Коленки горят. Я долго тру их, а потом натягиваю треники и плетусь отковыривать солдатиков. Я уже сто раз вынимал гвозди и потом забивал обратно. От этого дырочки стали шире и молоток вообще-то уже не нужен. Но так играть интересней.

Всех солдатиков я сгребаю в кучку перед маминой кроватью. «Падающего толкни», – часто повторяет дядя Володя. Поэтому я никогда не пинаю тех, которые уже упали и лежат. Сначала их нужно подбросить. Первым я беру богатыря в кольчуге. Он пластмассовый, а в груди у него дырочка. Сквозь дырочку видно ковер и князя Владимира. «Also sprach Zarathustra[2]», – шепчу я ему на ухо. Потом вытягиваю руку вперёд, разжимаю пальцы и херачу по нему с ноги, пока он падает вниз. Богатырь отлетает в ковёр, отскакивает и падает на кровать – прямо в мой горшок. Вообще-то я стараюсь попасть в князя, но горшок – тоже неплохо.

Вслед за ним летит зелёный солдат в каске и другие человечки. Больше у меня ни разу не получается попасть в иконку или хотя бы в горшок. Со злости я хватаю из горшка первого солдатика и со всей силы швыряю его в окно. Стекло глухо блямкает, а богатырь падает на пол. Злость у меня сразу проходит, а в сердце что-то колется. Я быстрей кидаюсь к окну. Кажется, стекло нигде не треснуло. Как же повезло. За разбитое окно мама мне такую ювенальную юстицию влепит. Лучше уж самому туда.

Окно не разбилось, потому что я ещё маленький и слабый. Когда я вырасту и стану сильным, то смогу разбить любое окно, и никто мне за это ничего не сделает. Даже мама.

Я упираюсь лбом в холодное стекло. За окном всегда зима и медведи. Медведи сделаны из дерева, а зима из снега. Лето было так давно, что я уже и не верю. Теперь из-под снега торчат длинные голые ветки кустов. Из них мама делает мне розги. Их удобнее собирать зимой, тогда не надо обрывать листья и сразу видно, какие прутики самые лучшие. А медведи совсем-совсем некрасивые, потому что с них уже почти облезла вся краска. Я помню их ещё новенькими. Мы тогда часто играли на площадке с папой. И медведи были как настоящие. Если долго-долго смотреть медведю в глаза, то кажется даже, будто медведь и сам на тебя смотрит. Дядя Володя тоже что-то говорил об этом, только я позабыл.

Потом папа умер и меня больше не пускают гулять. Это для моей же пользы. Ведь у нас развелось до жопы педофилов и гомосеков. Так что маленьким детям опасно выходить на улицу. Сначала мама иногда выводила меня поздно вечером, когда уже никого нет. Она заставляла меня рвать себе розги. Но потом мы встретили соседку с собачкой. Тётя удивилась, чего это она меня раньше никогда не видела. С тех пор мама сама собирает для меня прутики, а я гляжу на улицу из окна. Но сейчас там совсем неинтересно. На небе пасмурно и не видно солнышка. Больше всего мне нравится смотреть на закат. Окна у нас на запад и все летние вечера я торчу на подоконнике.

Маме с дядей Володей это не нравится. Они говорят, что я вырасту таким же бездельником и алкашом, как мой батя. Всё-таки хорошо, что они как следует взялись за моё воспитание. А то ещё неизвестно, чего бы из меня вышло. Папа меня совсем разбаловал.

Дядя Володя начал ходить к нам ещё при папе. Папе это страшно не нравилось. Однажды он схватил нож и пообещал чего-то отхерачить дяде Володе. А тот взял и застрелил папу. Дяде Володе ничего не было, потому что он мент. И ещё сказали, что он защищался, а папа был с ножом и пьяный. А я сам видел – так всё и было. Потом дядя Володя женился на моей маме, и мы стали жить втроём.

Самое главное у дяди Володи – это дисциплина, порядок и чёткая вертикаль власти. Он сразу начал строить свою вертикаль у нас дома. И нас с мамой тоже стал строить. Маме это не всегда нравилось. Она до сих пор злится и говорит, что дядю Володю посадили как раз за эту его вертикаль. И надо было ему вообще её оторвать. Дядя Володя поигрался с какой-то девочкой, и она умерла. Если бы она не умерла, дяде Володе ничего бы не было. А так он отправился на зону. Мама говорит, мы не будем его ждать. Потому что раз он сидит за вертикаль и девочку, то уже не выйдет человеком. А продырявленный он нам не нужен.

Я не спорю с мамой. Но всё равно потихоньку играю с солдатиками. Хоть они и продырявленные. Если б не дядя Володя, я бы никогда не придумал играть в вертикаль власти. Для вертикали власти нужна железная проволока. У нас как раз есть такой моток в ящике с молотком. Ей мама иногда связывала мне руки, если я слишком сильно хулиганил. Тогда ещё дядя Володя был с нами и не давал играться с наручниками. Да они, наверное, мне тогда и велики были.

Для вертикали нужно отмотать кусочек проволоки и как следует его распрямить. Дальше надо просунуть пальцы в дырку внутри мотка. Получается как будто шпага. Поэтому другое название у моей любимой игры – «в д’Артаньяна». А потом я подбираю солдатиков и насаживаю на проволоку. Лучше всего это делать без рук, прямо с пола. Очень удобно совать проволоку прямо в дырочки, которые остались от гвоздей. Самый кончик нужно загнуть. Тогда солдатики не смогут соскочить.

Потом я радостно хожу по всей квартире и размахиваю вертикалью. А солдатики елозят по ней туда-сюда. Когда мне становится скучно, я разгибаю кончик проволоки и снимаю их по одному. У каждого солдатика я спрашиваю, стал он сверхчеловеком или нет. И если стал, то я его приколачиваю обратно к полу. А кто остался унтерменшем, того я вышвыриваю в окно – прямо на запад, к другим таким же педофилам и гомосекам.

Если честно, я ещё ни разу никого не выбросил на улицу. Мне их жалко. Да и они меня слушаются. А зимой окна вообще заклеены. Только вот богатырь этот мне не нравится. Странный он какой-то. Ну ничего – посмотрим, как себя вести будет.

Хорошо, что дырочки не портят солдатиков. Так с ними играть ещё интересней. А вот пожарная машина развалилась на две части, когда дядя Володя вколачивал в неё гвоздь. Тогда он просто прибил обе половинки. Теперь играть с ней не так интересно.

Вообще, у меня осталась только одна непродырявленная игрушка – ушастый и весёлый Микки Маус. Его ещё папа покупал. Дядя Володя его не тронул, потому что он висит на стенке. Я не люблю Микки Мауса. У него такая довольная морда. Мне кажется, он со своей стенки смеётся над другими игрушками. Это из-за него я тогда устроил потоп. Его я хотел утопить, как ведьму. Давно мечтаю с ним разобраться. Ну ничего, мы ещё посмотрим. Сейчас я насажу его на вертикаль, и он будет у меня как все.

Я тащу с кухни табуретку, забираюсь на неё и снимаю Микки Мауса со стены. Я уже знаю, как его наказать. Меня научили дядя Володя и мамин крест. Я прибью его гвоздями – прямо за руки и за ноги. Чтоб знал, каково было Боженьке, и не лыбился, как параша. Вот только дощечек никаких у нас нет. Зато у мамы на зеркале лежит толстая Библия, а на ней сверху – Сонник. Можно прибить Микки Мауса к книжке. Но за Библию мама будет сильно ругаться, а за Сонник – вообще убьёт. У нас ещё были книжки дяди Володи, но мы их отдали ему в тюрьму. Только одна осталась. Она до сих пор лежит в туалете за унитазом. Дядя Володя всегда её там читал.

Я притаскиваю книжку в комнату. Она как раз подходит для Микки Мауса. Дядя Володя называл её «Никколо Макиавелли». Жалко я читать не умею.

Я раскладываю Микки Мауса на обложке и по очереди забиваю в него гвозди от солдатиков. Сначала в уши, а потом в лапы. Это ещё круче, чем вертикаль власти. Мне кажется, с каждым гвоздём я всё больше делаюсь сверхчеловеком. Даже пися в трусиках почему-то напрягается.

Теперь Микки Маус крепко прибит к Макиавелли. Я поднимаю его и бегаю с ним по квартире, чтобы все видели меня и этого унтерменша. Потом я ещё подбегаю к окну – пусть педофилы и гомосеки тоже посмотрят.

Но этой суке хоть бы что. Он улыбается. Я вижу, как его рожа отражается в стекле. И от этой улыбки я опять чувствую себя унтерменшем. Со злости я швыряю книжку на пол. Но он улыбается. Я пинаю его злобно и страшно. А он весело скалится, будто с ним играют. Тогда я беру молоток и херачу его со всей дури двумя головами. Но ему пофиг. Он продолжает лыбиться. Да эта тварь просто смеётся надо мной, над мамой, над дядей Володей, над Боженькой, над вертикалью. Он над всеми нами смеётся. Нужно согнать эту сраную улыбку с носатой морды. Совсем. И я знаю как. Я сожгу ведьму.

Я хватаю лампаду с зеркала и сую поганую мышь носом в огонь. На носу загорается маленький огонёк, а к потолку начинает подниматься чёрный вонючий дымок. Я кладу книжку на пол и ложусь рядом. Огонёк очень слабенький и горит ужасно медленно. Я опять беру лампадку и поджигаю Микки Мауса с разных сторон. Он пока ещё улыбается. Огоньки растут всё выше и потихоньку ползут навстречу друг другу. Это так красиво – нельзя оторваться. Только дыма много и воняет сильно.

Огонь дразнится язычками. Язычки крепнут и сходятся всё ближе. Микки Маус из разноцветного начинает превращаться в чёрного. В какой-то момент он вдруг резко вспыхивает весь и сразу, так что мне уже не видно улыбки. А под ним быстро-быстро разгорается Никколо Макиавелли. Вся комната в чёрном дыму. Мне уже трудно дышать. Микки Маус полыхает. Это офигенно круто. Я самый главный на свете.

Палас вокруг костра быстро чернеет. И чернота ползёт прямо на меня. Чёрная тень ползёт по серому паласу. Блядь, я устроил пожар!

Сначала я хочу бежать из дома и звать маму. Но мама ни за что не должна узнать о пожаре. Его нужно спрятать, пока она не заметила. Я хватаю что-то большое и мягкое, накрываю огонь и наваливаюсь сверху животом. Дым щиплет глаза. Я кашляю. Подо мной мамина подушка. Больше всего я боюсь, что огонь сожжёт её. И я сам тогда загорюсь, как Микки Маус. Но почему-то ничего не происходит. Мне даже не горячо.

Когда я разжмуриваюсь и осторожно заглядываю под подушку, там уже нет никакого огня. Только узенькие оранжевые пятнышки. Я приношу с кухни воды и заливаю последние следы. Всё-таки я победил. Я всё-таки вовсе не унтерменш. Микки Маус совсем чёрный, сморщенный и уже не улыбается. Теперь только спрятать его куда-нибудь подальше.

В прихожей хрустит замок. От этого хруста моё сердце как-то сразу поворачивается вместе с ключом. Это мама вернулась. Я живо пинаю под кровать труп Микки Мауса. Сейчас только в наручники влезть и никто не узнает.

Но на паласе посреди комнаты здоровенная дырка с чёрными краями. Её уже никак не спрятать. В квартире жутко воняет. И самое главное – я не успел обратно прибить моих солдатиков. Я всё-таки заигрался. Я совсем забыл про маму. Какие уж теперь наручники. Мама всё равно догадается.

Я кидаюсь в туалет мимо открывающейся двери. Там я достаю из ведра самую толстую розгу и выскакиваю прямо навстречу маме. От мамы пахнет духами. В руках у неё шуршат пакеты. Она принесла мне селёдки, гороха и свежих просвирок.

Мама. Мамочка. Прости меня. Я люблю тебя. Я опять нашалил. Я опять не послушался и обманул тебя. Я просто хотел поиграть. Как учил дядя Володя. Не сердись, мамочка. Я до сих пор люблю дядю Володю. Даже дырявого. Ведь он меня правильно воспитал. Я играл в вертикаль и порядок. Ведь нам нужен порядок, мама. Ведь нельзя, чтоб без вертикали. И я совсем нечаянно устроил пожар. И чуть не разбил окно. Я больше не буду. Честно слово, мамочка. Я буду всё время сидеть у батареи. И никогда больше не пойду к окну. И не буду играть с молотком. Мама, я уже совсем послушный. Я уже почти выучил «Отче наш». Вот смотри. Отче наш, иже еси на небеси. Да святится имя твое. Да приидет царствие твое. Видишь – я помню. Можешь меня наказать – вот. Сильно-сильно. А потом я буду стоять на горохе, хоть до ночи. Хоть до завтра. Хоть сто лет. Стоять и молиться. И даже не пикну. А хочешь, можешь прибить меня гвоздями к полу. Я потерплю. Боженька терпел и я потерплю. Я уже большой и сильный. Я больше никогда не буду унтерменшем. Обещаю, мамочка. Только не надо. Ну пожалуйста. Пожалуйста, не надо. Я всё сделаю, мама. Ты только не надо. Ради Боженьки, не устраивай мне ювенальную юстицию.

 

 


[1] От нем. Untermensch – недочеловек

[2] Так говорил Заратустра (нем.)

Loading Likes...
Запись опубликована в рубрике ПУБЛИКАЦИИ с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

26 Responses to Ювенальная юстиция

  1. Аватар marutsya пишет:

    что-то как-то затянуто, имхо. под конец читала по касательной.

    и вот в начале затык настиг: “Мама пока не знает, что за иконкой — на том же гвоздике — висит запасной ключик от наручников. Я нечаянно нашёл его, когда хотел посмотреть князя поближе. В наручниках мне туда никак не достать” – если до иконки (под которой – запасной ключик) не достать в наручниках, то как же он таки достал?

    пс. доперла, как)

  2. Аватар Побелкин пишет:

    Да молотком отковыривает икону, снимает ключ, опять прибивает. И так каждый раз. Но молоток появляется только в середине рассказа, от этого мне тоже было не понять, как же он снимает? Получается, он при мама все это делал? ночью?
    когда молоток был?
    сложно всё как-то!
    Но тема – сильная!

  3. Аватар Konstant пишет:

    А мне, Ира, понравилось! Причём в какой-то момент неожиданно и очень отчётливо я понял, кто автор.

  4. Аватар Монголка пишет:

    Сильно.

  5. Аватар marutsya пишет:

    понравилось – так и бог с тобой, золотая рыбка)

  6. Аватар xenomorph пишет:

    “А мне ещё все игрушки обратно к полу приколачивать.” – ну это смешно, реально как из какого-то анекдота или байки. Ну и потом, как можно приколотить, скажем… кубики, если они большие? Или машинку? Не все же игрушки плоские и деревявнные? У меня вот танчики и БТР железные были!. (позже в тексте увидел, что пожарная машина сломалась, когда её прибивали, но всё же. мне кажется, момент с прибиванием можно было продумать тщательнЕе)

    “С тех пор мама сама собирает для меня прутики, а я гляжу на улицу из окна. Но сейчас там совсем неинтересно” – разве в случаях “совсем не”, “вовсе не” и т.д. “не” не должно писаться раздельно?

    “Самое главное у дяди Володи – это дисциплина, порядок и чёткая вертикаль власти.” – вот ссылки на политоту, мне кажется, тут ни к месту – выбивается из общего набора дядиволодиных заратустрин. Вот про игру с продырявленными солдатиками и отсыл к “продырявленности” как к известному тюремному признаку – подходит, а упоминания вертикали, всё же считаю, что не вклеивается сюда. Как-то уж очень сиюминутно-газетна эта фраза про вертикаль, а продырявленность, наоборот, как будто вечна была и будет. На самом деле про вертикаль и её выстроение даже в прессе уже не упоминают, и по-моему давно. Была в своё время волна употребления этого выражения, а ныне сошла. Впрочем, это мои личные ощущения.

    Вначала скучновато-размеренно, но когда начинается трешак с микки-маусом – это совсем другое дело. Как-то быстрее читается что ли, в общем, это круто. Правда, не знаю, что думать про концовку, если честно. Задохнулся бы он что ли в дыму.. хотя, хрен знает. Нельзя сказать, что концовка слита, но как-то что-то…

  7. Аватар miguel пишет:

    Ох как длинно! и – бедный ницше!

  8. Аватар vinogradova пишет:

    Как-то натянуто очень. И тоскливо.

  9. Аватар Konstant пишет:

    Ви, возможьно, будите очинь смеяться, но я её опять подозреваю!

  10. Аватар marutsya пишет:

    Костя) ты будешь смеяться, но все, абсолютно все рассказы на кртд написала я!
    выбирай – не прогадаешь))

  11. Аватар Побелкин пишет:

    Как? и мой тоже ты?

  12. Аватар Паша пишет:

    Сдаётся мне,что это Чикунов. Сдаётся мне, что он хочет быть кем то вроде Салтыкова -Щедрина. А мне у Щедрина нравятся Головлёвы и не нравится История одного города. Чикунов уходит именно во второе. Поэтому мне рассказ не понравился.
    Но может это и не Чикунов.

  13. Аватар Владимир Чикунов пишет:

    Хм, а ведь и мне больше нравятся Головлёвы, Паша.

  14. Аватар Паша пишет:

    Нравятся-то, нравятся, а собирается почему-то всё равно автомат калашникова. Если, конечно,я тебя угадал)

  15. Аватар Владимир Чикунов пишет:

    Ну История тоже вещичка неплохая)

  16. Аватар marutsya пишет:

    йа, йа. и даже (тут перехожу на почтительный шепот) – рассказы НВШ, АК и ВВП.
    вотЪ.

  17. Аватар Побелкин пишет:

    А НВШ разе че-то пишет?

  18. Аватар marutsya пишет:

    пишущий ВВП тебя, значит, не удивляет.

  19. Аватар Владимир Чикунов пишет:

    А я думал за ВВП Кургинян пишет.

  20. Аватар Вася Кнежин пишет:

    Хорошо описанная детская обида
    Очень понравилось, как мальчик думал “попускать кораблики и утопить ведьму”.
    Ведьму он все же “утопил”, но выглядит после этого еще большим дерьмом, чем она.

  21. Аватар Konstant пишет:

    Мне по-прежнему нравится.

  22. Аватар Побелкин пишет:

    А мне ещё больше нравица, ку.

  23. Аватар Доветров пишет:

    святиться имя твое, святится без ь

  24. Аватар kalibri пишет:

    Ну ты, Вова, даёшь – разорвал бедное моё материнское сердце.

  25. Аватар Владимир Чикунов пишет:

    Вадим, позор мне(

  26. Аватар Владимир Чикунов пишет:

    Оля, да ты не переживай. Это всё так – бутафория сплошная)

Добавить комментарий