Молоко (автор Екатерина Блынская)

Внизу блестел предзимний город. Миллионами, а может и миллиардами огней, кто знает? В любом случае, он был теперь далеко, дальше, чем когда – либо.

 – Воспоминанья слишком давят плечи. Я о своём заплачу и в Раю. Я старых слёз при нашей новой встрече не утаю…

  Схватки были лёгкими, словно организм просыпался, потягиваясь, чтобы потом принять ледяной душ, или, наоборот, огненный шторм.

– Всё, что говорят о родах, ложь и враньё. Сегодня праздник. Я встречусь с тобой…

 Девочка затихла, тоже прислушиваясь, видимо, ей  тоже нужно было набраться сил, чтобы пройти короткий, но самый главный путь в её только ещё начинающейся жизни.

– Где сонмы ангелов летают стройно… где арфы, лилии и детский хор, где всё покой… я буду беспокойно… ловить твой взор…

 Капельница не пролезала в дверь. Пришлось её наклонить и выйти в коридор, в конце которого сидел медперсонал и смотрел по телевизору экранизацию « Баязета»

 – А посмотрите… посмотрите, пожалуйтса, что там у меня…Может, надо что-то уколоть?

– Карабанов! Воды!- отвечал телевизор.

– Что нового у тебя там может быть?- засмеялась техничка в углу, пересыпающая одноразовые латексные перчатки тальком и делая из них многоразовые.

 Бритый затылок доктора и хореографическая спинка медсестры не двигались с места, замерев  перед телевизором.

 Настя вернулась в палату.

 Схватки стали сильнее. Всё проснулось для новой жизни. Вошла санитарка и принесла судно и набор для принятия новорождённого, упакованный в голубой пакет.

– А судно зачем?- спросила Настя.

– А вдруг?- прошипела санитарка.- Как ночь, так начинается у вас…

 Часы показывали полтретьего. Телевизор давно смолк. Настя уже лежала и тёрла себе крестец, пока схватки накатывали каждые пять, семь минут. Это происходило уже больше двух часов.

– Когда же… когда же…- думала Настя.

 Но время тянулось, капая, будто в водяных часах, и каждая минута надолго задерживалась и приходилось торопить её.

 Сознание почти угасло в ощущениях непереставаемого , но нарастающего темпа  и ритма схваток. Жаркая  сбитая подстилка в ногах, натёртая костяшками пальцев спина, волосы, выбившиеся из хвостика, дыхание, которое жгло горло …Настя словно была на пределе существования и в такой момент явилась навестить её интерн Ахмадулина.

– Ну? Да, долговато. Сейчас я тебе окситоцина прибавлю.

 И впрыснула в прозрачный мешочек капельницы что-то из шприца. Потом намочила ватку в кране и сунула Насте в приоткрытый рот, где язык прилип к нёбу.

 – Возьми, попей.

 Насте уже было не до того. Она всё ещё пыталась цитировать в голове Цветаеву, надеясь, что этот совет с курсов для беременных « вспоминать стихи из детства» , поможет. Но слова слиплись, срослись, и, договорившись со временем, не шли изо рта, вылетая оттуда только лёгкими стонами.

 Через десять минут родилась Маша.

 Её едва успела поймать случайно зашедшая в родилку акушерка.

– Отец  то есть? –спросила она, почему-то сразу, словно это было самое важное.

– Ну…- пролепетала Настя, держа на груди вымазанную кровью Машу,- как сказать…

– Изнасиловали что ль?

Настя тряслась от адреналина, стучала зубами, и посиневшими губами шептала :

– Счастьице моё… моё…

– Понятно.- сказала докторша и стянула перчатки.- Лежи, сейчас тебя придут шить. Завотделением твоя придёт. Пойду её будить. Матюги её слушать. Она очень любит просыпаться, когда родильницу ночью припирает.

 Через несколько минут, виляя бёдрами и стуча каблуками по кафелю в бокс вплыла обещанная заведующая отделением, наблюдающая Настю на протяжении последних трёх месяцев её длительного заключения в патологии.

– Наконец то! А то, говорят, ты уже дедовщину стала разводить в палате…

– А сколько же можно… Сколько их прошло уже…- улыбнулась Настя.

 Она привыкла к спящему комочку с лысой головой, так уютно устроившемуся на груди. Одна единственная, кручёная рыжая прядь подпрыгивала на бьющемся родничке.

 Доктор взяла Машу и та пискнула, словно засмеялась.

 Её тельце, голубо – розовое, в желтом креме и кровавых, засохших пятнах, с перевитью пуповины, пролетело над Настей, ручки Маши растопырились в сторону и пальцы напряглись и стали похожи на лапки лягушки.

Доктор и медсестра загородили скруглёнными спинами Машу от Настиных глаз.

– Мааленькая… что- то совсем. По Апгару три…Так… сорок шесть, так…два сто…Маленькая, недокормленная.

 Медсестра быстро обтёрла Машу, завернула её и унесла.

– В бокс неси!- крикнула доктор.

– Куда?- испугалась Настя.

– Ты лежи, сейчас я буду тебе красоту наводить. А её принесут потом, когда в палате будешь… Принесут и снова заберут, ага?

– Почему?

– Ну, потому что она будет лежать в кювезе. Маленькая.

– А…ну, хорошо.- успокоилась Настя.- Хорошо…

– Слава богу, ты родила в мою смену.- сказала доктор.- И ведь умудрилась, подняла меня…в полпятого.

– Я тут с вечера. С восьми. Думала, раньше…

– Эх, ну ладно… сейчас уколю, а ты  не двигайся… не двигайся, поняла?

 За стеклом, в соседнем боксе доктор – мужчина, невозможный красавец, шил под общим наркозом соседку по палате, Юлю. Юля родила шумно и мощно.Хорошо, что Настя в это время находилась в полусне, считая свои дурацкие схватки. Настя слышала, как доктор и медсестра, бритая лесбиянка, сидящая на кушетке, прикалываются над Юлей, выспрашивая у неё какие-то неприличные вещи про её сексуальную жизнь и она, под наркозом, отвечает им на все вопросы.

 – Хорошо, что я не под наркозом…- подумала Настя.

 Она снимала с живота грелку со льдом и снова накладывала, силясь не уснуть.

 Её мать заболела так тяжелейшим пиелонефритом, когда рожала её. Уснула с грелкой и простудилась.

– Ни там, ни здесь… нигде не надо встречи… И не для встреч проснёмся мы в раю.

 

 Она ещё не держала Машу на руках, только приходила и смотрела в прозрачное пластиковое стекло кювеза, где лежала розовая кукольная девочка, часть её самой, настолько маленькая, что трубка для инфузий в её тонкой венке казалась огромной. Исколотые пяточки налились синими кровоподтёками. Между глаз у Маши расплылось красное пятно младенческой гемангиомы, как у самой Насти. Но она знала, что это наследственное пятнышко, генетическое и скоро исчезнет.

 Три дня, мучаясь от безделья и завидуя соседкам по палате, которым приносили детей на кормление, Настя терзалась только одно мыслью : когда придёт молоко и  она возьмёт в руки своё дитя?

 Молоко пришло только на четвёртый день. Настя выскочила в коридор, чтобы обрадовать своего доктора.

 Навстречу ей шёл рослый бритый мужчина и нёс в руках, как две дровяные чурки, младенцев, завёрнутых в больничные шерстяные одеяльца.

 Юля, та, которая под наркозом наболтала всякой разности врачам, тоже навещала сына в кювезе и теперь она и Настя, вместе идущие посмотреть, как там их дети в ужасе застыли посреди коридора. Их детей уносили. Куда?

– А…а куда вы несёте её!- залепетала Настя, протягивая руки к медбрату.

– В больницу! На докорм! Недоношенная же!

– Она доношенная!

– Не, вес то, как у недоношенной!

– И что?!

– Надо на докорм!

– Куда!

– Не знаю, как узнаем, будет ясно!

 Медбрат ушёл с детьми. Юля и Настя стояли молча, пока их не окликнула дежурная медсестра.

– Да не бойтесь! Их в детскую больницу отвезут! И вас тоже выпишут!

 Юля после родовых травм еле ходила, Настя спокойно собралась, помогла Юле кинуть в пакет её вещи.

 Вечером Настя была дома.

– Ложись, поспи.- сказала ей мама, Анна Львовна. – Больше возможности не будет.

 Но спать Настя не могла. Молоко распирало грудь, не сцеживалось. Грудь увеличилась втрое и теперь, чтобы сцедить всё молоко пришлось пять часов мучиться.

 Это Анна Львовна посоветовала Насте пить побольше тёплого чая, чтобы молоко скорее пришло. Теперь, как оказалось, все три чашки оказались в груди.

К утру Настя справилась с молочными реками. Оставался час на сон.

 Мать разбудила её в шесть утра.

– Вставай! Надо успеть к утреннему кормлению.

– Что… уже утро?

– Утро, утро…

 Они поехали на трамвае в больницу, сделали пересадку на троллейбус и к половине восьмого были у проходной.

 У Насти ныла спина, грудь снова налилась молоком. Голова болела от недосыпа.  Тяжесть родов только сегодня сказалась на ней. Прошло всего пять дней, но ей не удалось ни выспаться, ни отдохнуть.

 В отделении для недоношенных принимали молоко для детей,  чтобы потом  кормить их в отсутствии матерей.  Без молока не хотели пускать в больницу. Мамы, молодые и не очень, сутулые,  с заброшенными лицами, серые от усталости выстроились в очередь с банками сцеженного молока у пункта сдачи.

 Грубая бабка, седая до желтизны, принимала молоко и ни одну из мамочек не оставляла без характеристики.

– Эээ… оно у тебя уже как вода!

– И чё ты принесла, чё принесла! Одни слёзы! Триста грамм!

Настя принесла литровую банку. Плоды её ночных усилий. Молоко, жёлтое, как яичный желток. Первое…

 Бабка приняла молоко, кивнув головой.

– Иди на третий этаж. Как фамилия?

– Сомова…

– Сомова… так… шестой бокс.

– Бокс?

– Да! Дети в боксах.

– А меня туда не положат?

Бабка блеснула изумительно ровными протезами зубов.

– Женщина, у нас никого не кладут! Будешь приходить каждый день с полвосьмого до полшестого, кормить дитё и уходить. Поняла? Пять кормлений тут, а остальное молоко, если оставишь, то твоему дитю скормят ночью. Поняла? Иди, вон вас сколько.

– Женщина…Какая я вам женщина…- буркнула Настя.

 Хотя, теперь да…Она даже взяла академотпуск из института, как взрослая…

 Настя, трепеща, простилась с уставшей  Анной Львовной, опухшей от давления и бессонной ночи. Насте захотелось немного поплакать, отпуская маму, но она сдержалась.

– Поезжай домой… Вечером  вернусь…

– Я встречу!- крикнула мама, уходя.

– Да я доеду!

– Ещё чего! Упадёшь где!

 -Ладно…Встреть…- спорить у Насти не было сил.

 Она поднялась на этаж, рубашка намокла от молока. Она шла по длинному коридору и смотрела на стеклянные боксы, где кричали дети, ожидая молока. Ей вручили свёрнутый ситцевый халат, порванный по швам и косынку. Объяснили, что можно посидеть в «цедилке» и сцедить молоко для ребёнка, а потом ждать в коридоре, когда разрешат войти в бокс.

 Входить можно было только по одной: там всего один стул. Кормить и уходить обратно в коридор или в цедилку, где снова ждать своей очереди.

Настя накинула халат. Она нашла свой бокс и прильнула к стеклу, разглядывая поддоны и кювезы, где – же Маша, которую она сегодня возьмёт на руки в первый раз.

Её отогнала дежурная.

– Чего ты пачкаешь стекло? Иди в цедилку! Есть молоко?

– Есть…

– Так иди, доись, а то заработаешь мастит!

 Настя вошла в цедилку. На неё посмотрели женщины и девушки, человек двадцать.Они сидели вдоль стен, все в больничных халатах и косыночках, с бутыльками в руках.

 Мест не было. Настя села на подоконник и, растерев грудь, впустила в бутылочку струи жёлтого молока.

 За окном серый ноябрь баловался с заморозками. Пятна солнца лежали на опавшей листве и испаряли ночную изморозь. Голые деревья трепетали последними листьями.

 Мамочки в цедилке, кто полусидя, кто стоя, кто молокоотсосами, кто руками, дружно цвиркали молочными струйками. Некоторые были измождены, казалось, до предела. Некоторые, весело прижав к плечу мобильники, болтали с родными. Их разные груди : широкие, вислые, маленькие, девичьи, огромные и средние, коричневые, розовые, натянутые, словно вот-вот треснет кожа, или спокойные, дающие молоко уверенно, постепенно, нисколько не интересовали Настю, увлечённую тем, чтобы сцедить своё. Её жизнь теперь была повязана с этим процессом добывания молока. Она теперь должна поить некоего младенца, о пребывании которого в ней остались такие жестокие памятки…

  Она уже наполнила три бутылочки, как в коридоре раздался зычный крик.

– Пятый бокс! Шестой! Девятый!

 Сразу несколько мамочек с озабоченными лицами, толкаясь немного у выхода, вышли в коридор и встали вдоль стены.

 Настя тоже вышла.

 Она заняла третьей.

 В её боксе лежало три девочки и два мальчика. Они дико орали разными голосами, но до Насти донёсся особенный плач.

 Она никогда не слышала этого плача, но ей показалось, что она его знает. Он был похож на захлёбывающийся смех, на курлыканье, на жалобу. Несомненно, это был плач Маши. Настя вбежала в бокс. На стуле сидела толстая мамочка и  с важным видом кормила чмокающего и урчащего мальчика.

– Ты лучше выйди. А то они ругаться будут.- сказала она утомлённо.

 Маша лежала в кювезе. Она подняла вверх голые руки и хватала ими воздух, как перевёрнутая на спинку саламандра .Её ручки и пальчики действительно были похожи на лапы не то ящерицы, не то геккона.

 Вошла медсестра.

– Сомова! Вы же видите, что вам тут нет место! Выйдите! Уже кормили?

– Нет…

– Идите пока!

– Но она плачет…

– Она всё время плачет. Смесь срыгивает, голодная.Довели ребёнка…Что же вы не ели, Сомова!

– Аппетита не было…

– Надо было есть! А то худая, как скильда. Ребёнка чуть не уморила!

 Настя вышла и остолбенела в коридоре. Через несколько минут её впустили.

 Медсестра уже замотала в пелёнку Машу, сделав ей наголовник из- под которого выбился единственный рыжий локон, что при рождении украшал лысую головку. Настя взяла свёрток и взглянула на спокойное лицо дочери, улавливая связь и устанавливая сходство.

 Стул стоял между двух поддонов, в которых уже спали накормленные дети. Уместиться там было почти невозможно, и Настя, садясь, задела головой Маши о загнутый край поддона. Маша, успокоенная  тугой пелёнкой, приоткрыла мутные глаза, розовый ротик, круглый , как у рыбки и заплакала тем – же самым томительным и обидчивым, чуть слышным плачем.

 Руки Насти затряслись, она опустилась на стул и дрожа, держа одной рукой Машу, другой рукой пыталась расстегнуть неподдающуюся пуговку на рваном больничном халате.

 Время её подходило к концу. Маша обидно плакала.

Наконец, Настя справилась с халатом и, приложив Машу к груди, выдавила ей в рот несколько капель молока. Маша слизнула их и улыбнулась. Замолчала.

– Ну…соси…соси, солнышко…

 Но Маша хрипловато дыша, заснула.

Настя водила соском по её губам, сжимала её щёчки, совала ей грудь, но Маша спала.

 Настю попросили выйти.

Она положила спящую Машу в кювез, вышла в коридор и прислонилась к стене.

– Халат то застегни…- сказала проходящая мимо уборщица.- Развесят тут сиськи свои… Тошнит уже от этих сисек ваших.

 Настя, заплакав, отвернулась в угол коридора и так стояла до следующего кормления, во время которого Маша ещё не проснулась.

  Грудь Маша так и не взяла ни в тот день, ни в следующий, ни в остальные. Настя оставляла молоко, но понимала, что детей докармливают смесью и тут есть какой-то хитрый ход… У Маши, к тому- же не было сил сосать грудь. А смесь из нежной соски она выдувала мгновенно…Словом, с набором веса было тяжело, а это означало, что Настя и Анна Львовна будут таскаться в негостеприимную больницу до китайской пасхи.

 Очевидно было, что Машу кормили смесью, а молоко продавали на сторону. Молоко требовалось, как плата за вход, за свидание с ребёнком, за долгие мучительные часы ожидания в комнатке – цедилке и комнатке – столовке, где можно было хотя бы присесть и выпить чаю.

 Настя думала только об одном, как скоротать эти часы. И сколько ещё это продлится.

 А ещё, оставшись наедине с собой она думала, когда же из Ялты приедет Веня посмотреть на дочку. Их случайная связь, длившаяся всего две недели, пока Настя отдыхала в санатории, подарила ей Машу.

 Но Веня ей ничего не обещал.

 Маша лечилась от экземы, Веня был коренной ялтинец.

 Они случайно увиделись на дискотеке, в санаторном клубе. Он сразу позвал её в гости, в маленький облупленный домик на окраине Ялты, где в окнах шумело зимнее тяжёлое море и мать Вени уходила к соседке, чтобы её восемнадцатилетний сын свиданничал с девушками дома., не где попало.

 Настя так влюбилась, так потеряла голову от загорелого, синеглазого Вени, что просыпалась ночами и смотрела на его лицо, горестно считая дни и ночи, оставшиеся им.

 Разумеется, о последствиях этих встреч  никто не думал, потому что Веня у Насти был первым. Первым в девятнадцать лет.

 Но вот дни лечения и отдыха, дни отчаяния и страсти, вышли. Настя и Веня, обменявшись телефонами и адресами, разошлись.

 Он долго не звонил. До весны, когда Маша уже шевелилась в Настином животе. Когда Настя мучилась токсикозом, слыша крики матери о том, что повела себя, как шлюха и теперь сама будет за всё отвечать.

 Делать аборт было поздно и Настя не могла представить, что сможет пойти на этот шаг. Она категорически отказалась идти в больницу, когда приехал отец, что жил в другом голоде и попытался заставить её.

– Это твой пофигизм!- кричала Анна Львовна на отца, трепеща брылями.- Это тебе было плевать на ребёнка! Ты её не воспитывал и теперь она принесла в подоле.

 Отец терпеливо кивал. Его красивые серебряные виски послушно качались в такт запальчивым обвинениям. Но у него сейчас была другая, молодая жена и три сына, всё в порядке с деньгами и он коротко успокоил Настину мать.

– Вы ни в чём не будете нуждаться. Я вам буду помогать. Если Сомик решил размножиться, что ж…Надеюсь, этот ребёнок не сделает хуже.  А человек родится, будет жить.

 И он уехал, оставив приличную сумму, несколько ползунков и груду пелёнок из дорогого магазина.

 Настя выдохнула и стала ждать.

 Она ждала звонка Вени.

 Наконец, не выдержав, написала ему письмо с намёками.

 Прошло пару месяцев, прежде чем она получила ответ.

– Милая, не делай аборт! Придумывай имя!

 Настя плакала три дня. Анна Львовна бегала на рынок за творогом и печёнкой, приходила красная от давления, потная и одышливая, но радовалась, что, возможно, Веня и женится.

 Но приезжать он не спешил, хоть и позвонил, когда родилась Маша.

– Я приеду с друзьями, на машине…- пообещал он.- Меня же в армию забирают весенним призывом, так что…

 Прошло две недели после родов. Настя немного пришла в себя. Она уже ловко справлялась с потоками молока.

Машу обещали выписать к выходным.

 Дома всё было готово. И кроватка, и ванночка, и одежда, и бельё.

 Поднимаясь на этаж, Настя увидела под ручкой двери ветку жёлтой хризантемы и маленький лоскуток бумажки.

Она вцепилась в него.

– Милая! Я буду вечером! Заеду к тебе и крошке.

 Настя бросилась к маме.

– Мам! Он был здесь! Он заедет!

– Слава те господи! Хоть безотцовщину не растить!- перекрестилась Анна Львовна, судорожно сжимая перила.- Я уж думала, он тебя бросит!

 Настя бегала по квартире, убиралась, помогала Анне Львовне варить борщ, сгоняла в магазин за продуктами и тортом. Звонок раздался внезапно. Дрожь пробежала по спине Насти. Она подошла к дверям на негущихся ногах.

 Веня стоял прямо перед ней и улыбался глупой растерянной улыбкой. Его синие глаза смеялись. В руке у него был ярко-розовый медведь и пакет с половиной копчёной индюшки. Подарок его матери.

 Настя кинулась ему на шею, обняла и схватив за руки, повела на кухню.

-Дай я хоть руки помою…а?- сказал Веня и улыбка, словно приклеенная не сползла с его лица.

 Настя закрыла глаза руками, побежала в детскую, швырнула под кровать лифчик в пятнах молока, быстренько переоделась в сарафан. Правда, её ноги были теперь немного толще, волосы немного вылезли, а грудь торчала вперёд, словно в неё вкачали несколько литров силикона, да ещё выпирал не ушедший после родов живот…

 Веня поел борща, молча от мамы, выслушал о приключениях Насти и пошёл в детскую.

– Малышка ещё в роддоме?

– Она в больнице.

 Веня сел на диванчик. Настя села рядом. Он положил ей руку на живот.

– Мягкий очень…аж страшно…- сказал Веня и убрал руку.

– Так ведь…ещё не убрался.

– Да…и уберётся ли?

– Куда он денется? Ты останешься у нас?- голос Насти дрогнул.

– Ннет… я переночую у друга в Реутове.

– Ночуй у нас!

– Ну, милая! Как ты себе это представляешь… Мне завтра обратно надо ехать. Надо выспаться.

А ещё я хотел поехать утром в больницу посмотреть маленькую.

– К ней нельзя.- отчеканила Настя, вдруг поняв что-то определённое.

– Я дам медсестре сто рублей и она мне её в окошко покажет.

– Попробуй.

– И потом я назад, домой. Собственно, я за этим и ехал.

– Я думала, ты ко мне…

– Ну, а к кому же?

– И что дальше?

Веня сложил руки на коленях.

– А дальше армия…

– Как это? Ты же…а потом?

– Ну…что там потом я не знаю.

 – Как же я?

– Милая, как, как…  Всё будет хорошо!

 Веня ещё посидел в полной тишине рядом с Настей. Молчание разливалось между ними, как бетон и тут же каменело.

– Так интересно, ты такая…толстенькая стала…- сказал вдруг Веня.

– Так бывает…- сказала Настя деревянным голосом.

– Хорошо… что мы сидим…Ничего не высидим!Мне пора!

 Настя проводила его до дверей. Анна Львовна вышла из комнаты

.- Ну? Ну, что? Куда он?

– Обратно.

– Как обратно?

– Так…- Настя побежала к окну.

 Стройная фигура Вени двигалась в сторону дороги. Он шёл, от него отрывались и улетали облачка табачного дыма. На другой стороне дороги он поймал красную машину, сел в неё и уехал.

 Настя смотрела с пятого этажа на то, как он уходил. Ей чудилось, что до неё долетел дым его сигарет.

– Не стой у окна. Сифонит из всех щелей. Грудь застудишь…- сказала мама и ушла в комнату смотреть сериал.

 На другое утро Настя приехала в больницу чуть позже. Медсестра подошла к ней.

– Это ваш муж, да? Красивенький какой мальчик!

– Да…Но он мне не муж.

– Я, в смысле, папа. Ваш.

– Да…наш…папа…- ответила Настя отрывисто.

– Я ему показала Машу в окошко.

– А он?

– Он улыбался.

– И что, ушёл?

– Да, улыбнулся, покурил и ушёл. Наверное, не справился с эмоциями.

 Настя усмехнулась. Не справился с эмоциями… Чудесно!!!

Через два дня Машу выписали домой.

Врач-педиатр уговаривала оставить её в больнице, узнав о том, что Настя родила вне брака.

Она пугала Настю тем, что девочка слишком мала и у неё целый букет врождённых заболеваний.

 – Главное, что у меня не пропало молоко. Откормлю.- сказала Настя.

 Она вынесла Машу в розовом байковом одеяльце на улицу, с заднего хода больницы. Она и Анна Львовна с палочкой, молча шли до троллейбуса.

Жёлтые корпуса больницы остались позади.

– Ты ничего не забыла там?- спросила мама.- А то, если забыла, то вернёшся.

– Ничего,- ответила Настя.- кроме молока.

 Снег посыпал из серых туч мелкой крупой. Настя прикрыла лицо Маши кружевным уголком и сжала губы. Хорошо, что снег пошёл…Теперь никакой слякоти, грязи, жижи под ногами…Она ждала его ещё в роддоме, он так запоздал…

Веню они больше никогда не видели.

 

Loading Likes...
Иван Петрович Белкин

Об авторе Иван Петрович Белкин

Иван Петрович Белкин родился от честных и благородных родителей в 1798 году в селе Горюхине. Покойный отец его, секунд-майор Петр Иванович Белкин, был женат на девице Пелагее Гавриловне из дому Трафилиных. Он был человек не богатый, но умеренный, и по части хозяйства весьма смышленный. Сын их получил первоначальное образование от деревенского дьячка. Сему-то почтенному мужу был он, кажется, обязан охотою к чтению и занятиям по части русской словесности. В 1815 году вступил он в службу в пехотный егерской полк (числом не упомню), в коем и находился до самого 1823 года. Смерть его родителей, почти в одно время приключившаяся, понудила его подать в отставку и приехать в село Горюхино, свою отчину.
Запись опубликована в рубрике ПУБЛИКАЦИИ. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий