Выборы

Пожилой мужчина Павел Егорович проснулся сильно за полдень и сразу захотел забыть то, что ему снилось. Во сне он шел по подвальным помещением, с плотным запахом пара, мигающими красными фонарями, кошками, спящими на отопительных трубах. В одной комнате он увидел своего отца: тот о чем-то думал и не хотел с ним разговаривать. В другой комнате чумазые дети в мешковатых куртках сгрудились на полу и нюхали клей из пластикового пакета. Один мальчик подошел к нему и сказал считалочку: «Вышел — месяц — из — тумана — вынул — ножик — из — кармана — буду — резать — буду — бить — все равно — тебе — водить». Его глаза были ясными и трезвыми. На последнем слове он показал грязным пальцем на Павла Егоровича и растворился в воздухе. Коридор привел Павла Егоровича к тяжелой железной двери; за ней была высокая комната с гудящим бойлером посередине, окутанным паром. Павел Егорович пригляделся, подошел ближе и увидел сидящего на стуле мужчину. Неподвижная фигура тянула его к себе. Колени Павла Егоровича ослабли. Он задрожал и проснулся, один в своей квартире на двенадцатом этаже.

Через несколько минут он включил на кухне горячий кран, положил под кипяток чашку с сырым яйцом и вышел на балкон, чтобы выкурить сигарету. Шум автомобилей был похож на шум моря, спадающий и поднимающийся в зависимости от работы светофора; пиками в нем выделялись гудки, смех детей и карканье ворон.

Павел Егорович вернулся в комнату и ел свой завтрак: яйцо всмятку, бутерброд с корейкой, повидло, чай. Он хватал пищу грубыми движениями, как если бы был зверем в стае хищников, поедающей добычу, и при этом показывал свое превосходство над другими самцами.

Дистанционным пультом он включил телевизор. По одному телеканалу передавали начало женской биатлонной эстафеты. На другом рассказывали о цирковом гимнасте, сорвавшемся с высоты во время трюка: молодой человек лежал посередине арены, окруженный врачами, а рядом стояли конный всадник и черный верблюд в плюмаже. «Передвижной цирк-шапито находится в городе на гастролях уже вторую неделю», — сказал репортер. Павел Егорович испугался новости на следующем телеканале: умер знаменитый на всю страну театральный актер. Он переключил программу, и теперь на экране была молодая женщина в облегающем синем платье, со странной, беспричинной приветливостью на лице. Она рассказывала про явку избирателей на президентских выборах, проходивших в тот день. Павел Егорович вспомнил, что тоже собирался пойти на избирательный участок, и это предчувствие участия в коллективной жизни доставляло ему приятную заторможенность и расслабление, — как будто он уже долго стоял под горячим душем.

Прозвенел звонок, и Павел Егорович открыл дверь своей младшей сестре.

Я вчера была в церкви, принесла тебе, этого, как его, маслица освященного, — сказала она, снимая пальто, и намазала ему на лбу масляный крест.

Она пришла также с пластиковыми пакетами и расставляла в холодильник контейнеры с едой.

Сколько ты заплатила за это? — спросил Павел Егорович.

Да что там, Паш.

Ну, давай, не выламывайся. Сколько стоило-то?

Я уже не помню. Что-то там, за курицу было…

На, возьми, — Павел протянул ей пятитысячную купюру.

Спасибо, — сказала она и зарумянилась, потому что получила в свое распоряжение как бы капсулу со сжатой энергией.

Пригодится? — спросил Павел Егорович.

Очень пригодится. Сейчас столько на, это самое, лекарства я тратить стала…

Телевизор передавал продолжавшуюся биатлонную гонку. В юности Павел Егорович был во втором составе сборной страны по биатлону. После окончания карьеры он хотел получить историческое образование и стать ученым. Но приятель предложил ему хорошее место в спортивном ведомстве, и Павел Егорович согласился. Он откладывал поступление в институт, а когда его девушка забеременела и они женились, он перестал думать о втором образовании, потому что внимания и времени хватало только на семью. После рождения сына его отношения с женой запутывались и портились.

Как здоровье у тебя? — спросил Павел.

Сестра ответила, что недавно болела; их общая подруга Даша ухаживала за ней.

Когда у меня, это, как его, было, то Даша приезжала. Так быстро все, это самое, помогла и все привезла. Она шустрая такая и хозяйка, конечно. Но, вот, в личной жизни у нее не получилось только, да.

Как же, я знаю, что она нашла кого-то.

Все, уже он ушел. Они ездили в Египет и куда-то еще, путешествовали. Начальник ее был. А потом он уволился и с ней прекратил все. Кризис жанра случился.

Семья, наверное, — сказал Павел Егорович, приложив ладонь к подбородку, и в его словах вдруг неприкрыто прозвучала боль, оставленная разводами с двумя его женами. Теперь они почти не общались друг с другом. А сын и дочь редко навещали его, потому что им не нравилось, как жестоко отец давил на них.

Нет, он неженатый, — сказала сестра и не поняла его чувства.

Ну… здесь трудно судить.

Они молчали, и Павлу Егоровичу вспомнилось детство. Эти мысли были похожи на архивные кинохроники, выцветшие и полустершиеся из-за времени и большого числа раз, что их просмотрели. «Я ушел со второго урока и пришел домой, потому что мама, я знал, уехала к подруге. Дом был пустой. В прихожей стояли калоши и ботинки, не звенел электросчетчик. Наш собственный дом в Старомонетном переулке, и был свой гараж, и сарайчик. Соседи нас звали помещиками. Я прошел в отцовский кабинет: он никогда там не работал, но вещи стояли на своих местах. Пустой стол с пресс-папье и зеленой лампой, неудобное кожаное кресло, электрическая розетка на стене… Кто-то постучал в дверь. Я заходил по отцовскому кабинету, испугался, спрятался за столом. Снова постучали. Я прошел в прихожую и открыл. На пороге была черноволосая женщина с сумочкой; она сразу показалась привлекательной, почему-то. Она дала мне конверт и сказала передать его моей маме. В гостиной я повертел письмо в руках, распечатал. Это было не любопытство, а какая-то странная интуиция. В письме было написано, что та женщина и мой отец любят друг друга, и она просила маму дать ему свободу. Я положил письмо в печку и спичкой зажег его…»

Ты на выборы идешь?

Конечно, я уже сходила.

Здесь показали, как собрались все кандидаты в студии. И завел всех Возовиков, — говорил Павел Егорович. — Накинулся на эту бабу.

Да, а потом там, это…

Подожди, подожди, — оборвал ее Павел Егорович, не возвышая голос. — А истерия одного человека, она всегда передается всем остальным, как зараза. И все они начали визжать, орать. Княжич, она с каким-то храпом в голосе заговорила. Ведущий убежал.

А потом подрались, — сказала сестра. — Голубкевич с кем-то. Забыла, с кем.

Ну, это другое. Это не между претендентами.

Как же. Он то ли самбист, то ли дзюдоист. Кто-то из них. Если бы не охрана, он бы всем навалял…

Чего ты мне говоришь! Я же это видел, — снова перебил ее Павел. — Голубкевич ему и вмазал. Они из-за Сталина, вроде того.

Да, сейчас Сталина так превозносят. В общем, конечно, есть и положительное. А что, ведь бойцы шли «За родину, за Сталина».

Ну, ладно, со страху и «За маму» закричишь. Дело не в этом, а в том, что во время войны он свою дурь…

Кто, Сталин? — оборвала его сестра, чтобы показать и свою силу в их запутанной связи.

Ну, конечно, — продолжил он на полтона учтивее. — В частности, колоссальное побоище было, Киевская операция. Ему Жуков и Рокоссовский кричали, что надо уходить. Так нет же: идеология.

Ага, — с выражением согласия сказала сестра.

Лыжницы на телеэкране стреляли из положения стоя. Павел смотрел на них, но снова вспоминал свое детство: «У отца был трофейный „Форд“, немецкого производства. С запасным колесом сбоку и круглыми фарами. Запах настоящей кожи в салоне. Он нас вез куда-то, и мы с сестрой были на заднем сиденье. Он что-то спрашивал про школу, мои плохие отметки. Говорил негромко, как бы с полным правом. Я сдавленным голосом отвечал, а он повторял одни и те же вопросы. Перед светофором кто-то подрезал нас, и когда машина остановилась, он развернулся и дал мне пощечину, так что я ударился головой об стекло. Помню, что я не плакал, а сестра испуганно смотрела на меня. Он обернулся и как будто примирительно сказал: „Что, хочешь стать кочегаром? Истопником, да? Если будешь плохо учиться, это тебе и светит“, — и потрепал меня по волосам…»

Ладно, Паш, я поеду, — вдруг сказала сестра Павла. Она сильно устала от разговора с ним.

Павел испугался того, что сейчас снова останется один.

Ну, посиди еще, посмотрим биатлон. Что же ты!

Сестра осталась. Лидеры гонки закидывали ружья за спину и ехали вперед; к барьеру для стрельбы подъезжали отстающие лыжницы.

У нее тренер Остроумова? — спросила сестра.

Она самая.

Она, такая, чувствуется, железная дама. Я видела, когда их президент там принимал, она довольно-таки сдержанно с ним…

Да, она такая. И у нее была связь с мужем Никитиной. Был у них серьезный…

Роман?

Да… Ну, а тот думал-думал и вернулся к Остроумовой. — Павел Егорович рассказал это, чтобы сестра дольше побыла с ним. — Да, для нее это травма была.

Вскоре сестра Павла Егоровича повторила, что ей пора идти, и попрощалась, не досмотрев гонку.

Павел Егорович походил по комнате, сел в свое кресло, снова встал, взял с полки тонометр и надел манжет тонометра на руку. «Шланг идет чуть выше этого узелка вены… Нет, ближе сюда… — думал он. — Наоборот. Вот так… Нажимаю… Шевелиться нельзя…» Тонометр зажужжал, манжет надулся и сжал его руку, затем машинка запищала и показала, что давление у Павла было повышенным. Он нажал кнопку на дистанционном пульте.

На экране была запыленная улица ближневосточного города, по которой двигалась людская толчея — мужчины в резиновых тапочках, лохматые смуглые дети, женщины с закрытыми платками лицами, люди на носилках. Камера повернулась на молодого человека в бронежилете и синей каске: «Продолжается гуманитарная пауза. Многие здесь страдают от болезней и истощения…» — говорил он. На другом телеканале снова рассказывали про умершего недавно знаменитого актера. На другом молодой священник красивым баритоном отвечал на вопросы зрителей: про возможность хоронить нескольких людей под только одним крестом, про разницу между именами Юрий и Георгий, про неупоминание имени бога всуе.

Павел Егорович выключил телевизор, выкурил сигарету на балконе и захотел лечь спать. Лежа на кровати, он отгадывал кроссворды и ждал, когда начнет проваливаться в сон. Но заснуть не получалось, и он снова вспоминал прошлое: «Когда отец был стариком, он иногда звонил и приглашал в гости, в пригород по Ленинградке. Говорил, что чтобы поговорить про дачу. Я приезжал, мы обедали, он задавал какие-то одни и те же вопросы про мою работу, семью. Поели-попили, и все… Потом однажды мы сидели втроем у сестры, и я вспылил: „Что ты тянешь резину с Калиновкой? Я уже строю свой дом“. Он заговорил: „Да, да, это правильно, надо свой“. А я не унимался: „Сколько можно, зачем ты нас дразнишь?! У меня уже своя семья, я строю свой дом…“ А он через несколько месяцев… умер. Что-то с сосудами, да. Зачем я тогда это говорил? Совершенно бессмысленно. Я даже не верил, что она… Если бы он сказал… Там ведь были основания. Понятно было, что дача перейдет Валентину. Он помогал ее строить, был рукастый. Почти уже жил там с женой… Что я связался со стариком, что ему доказывал? Ему за восемьдесят было. Это я подтолкнул его… к кончине… Потом уже я понял, что он хотел со мной повидаться, поэтому…»

Так и не заснув, Павел Егорович поднялся с постели, оделся для улицы и вышел к лифту. Квартира осталась пустой и тихой. В шкафу стояли несколько собраний сочинений советского выпуска, книги по спорту и истории. На столике и диване были навалены упаковки таблеток, записки, купоны из магазина, шахматная доска, Новый завет в крупном шрифте, будильник, карандаши, и все это было покрыто смесью пыли и жирного налета. На стене висела спортивная винтовка с потертым деревянным прикладом и заваренным дулом.

Автобус проехал на перекрестке прямо и свернул на повороте; здесь Павел Егорович вышел. Снег еще лежал на газонах и крышах автомобилей. Через калитку он прошел на территорию школы. Перед входом в здание стояли полноватый и лысеватый мужчина и невысокая взрослая женщина, одетая как школьница — в короткую юбку, розовые колготки, с ранцем и хвостиками из-под кепки; слой косметики скрывал морщины. Мужчина и женщина-школьница молчали, и выражение их глаз было напряженным, как иногда у животных. Стены школы украшали трехцветные шарики; в воздухе плыл дымок от мангала, на котором жарили закуски на продажу голосующим.

Павел Егорович прошел внутрь через рамку металлодетектора, поднялся на второй этаж.

Урны для голосования были в спортивном зале. «Формат бланка не распознан. Формат бланка не распознан», — повторял записанный женский голос из одной урны, когда мужчина с детьми пытался засунуть в нее бюллетень. Павел Егорович получил свою бумажку с пустыми полями, поставил крестик в одном квадратике и опустил ее в урну. «Бюллетень обработан. Спасибо, что проголосовали», — прозвучал голос.

Павел Егорович понял, что событие, которого он ждал весь день, теперь окончено и весь оставшийся день ему будет нечего делать. Он оказался как будто в невесомости; разочарование, боязнь и почему-то веселый азарт одновременно проняли его. Павел Егорович рассматривал спортивный зал — весь выкрашенный голубой краской, с крупными мишенями на одной стене. Под высоченными потолками было странно просторно. Скоро Павел Егорович отвлекся на что-то и направился домой.

Дома он лег спать. Проснувшись уже ночью, он вышел на балкон. Внизу звенел трамвай, разъезжаясь с автомобилем; раскачивались темные кроны деревьев; двое мужчин что-то кричали перед круглосуточным магазином. Уголек сигареты Павла Егоровича светился в сумерках. Ум его постепенно разгонялся после сна, и он снова вспоминал прошлое:

«Я ехал куда-то с работы на машине. Снег шел. Это были „Жигули“, наверное, бежевые или вишневые. На светофоре к машине подошли двое пьяных парней, и один ударил ногой по крылу… Я схватил монтировку слева от сиденья и побежал за ним. И вдруг случилась как бы остановка, был какой-то божий момент… что-то внутри на мгновение меня остановило и сказало… Что оно сказало? Что не надо этого делать… Ну, а я взял и ударил парня того железкой по спине. Он заверещал. Сразу стало стыдно… Если бы они стояли, я бы обругал, наверное, кулаком показал. Не стал бы бить… Был у меня один знакомый, хорошо разбирался в литературе. Мы как-то выпивали после работы, и за столом что-то вспыхнуло между нами, и я на него пошел. А он встал и просто смотрел мне в глаза. Стоя неподвижно. И я остановился. Потом я его спрашиваю: „Вадим, как это вообще?“ А он сказал, что научился этому в детском доме…»

Павел Егорович вернулся в гостиную с подносом еды, поел и выпил несколько рюмок водки. Его губы слегка скривились в жестоком выражении, тело нагрелось, а мысли продвигались толчками, как вода в засорившейся трубе.

Телевизор показывал мужчину, который с большим отрывом выигрывал в президентских выборах. Он был седоватым, с неестественно молодой, загорелой кожей; бугристые щеки немного утапливали глаза, и этот эффект усиливали очки. Взгляд его выражал цепкий интеллект и, где-то на большой глубине, напряженное непонимание и недоверчивость. Когда он молчал, его нижняя челюсть приопускалась и было заметно, насколько уставшим он был.

«Он хамоватый мужик, конечно, — думал Павел Егорович. — Но что-то такое в нем есть… Он не из этих лощеных надоевших морд, вот что мне нравится. Я за границей много видел их, снобистскую эту породу. А этот… там снобизма, может, еще больше. Ведь миллиардер. Но что-то есть в нем, так сказать, располагающее… человеческое, что ли…» Павел Егорович еще долго сидел в кресле, почти не меняя позу и не отводя взгляд от экрана…

…Под утро, когда бледный свет через занавески подсвечивал комнату, Павел Егорович лежал на кровати, и ему снилось, что в изножье сидит на корточках мужчина из утреннего сна. Павел Егорович не мог пошевелиться. Мужчина медленно продвигался ближе: он сидел на его коленях, на животе, на груди. Он был одет в комбинезон; у него была молодая кожа, как у юноши, и пышные усы шевроном. Глаза его были похожи на угли, давно остывшие и занесенные пеплом. Павел заметил, что в другом конце комнаты, у телевизора, стоял мальчик в той же мешковатой грязной куртке, что в утреннем сне. Мальчик направил на Павла Егоровича биатлонную винтовку. Он нажал на курок, и винтовка выстрелила хлопушкой, разбрасывая блестки и цветные бумажки. Павел Егорович не испугался и не вздрогнул; он чувствовал сильную усталость и онемение.

Loading Likes...
Запись опубликована в рубрике ПУБЛИКАЦИИ. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий