Твой дед

Памяти  о. Бориса Успенского

Временами вспоминается отец. Не молодой, а когда уже состарился и ослеп. Как он, присев к столу, обязательно поправлял обеими руками волосы за спину.  Потом левой  – вверх по лбу,  а правой – по бороде до креста,  и замирал в молитве.  Проводил рукой по столу, искал чашку и аккуратно подвигал ее ближе. Пил молча с маленьким кусочком сахара во рту.  После первой чашки  можно было поговорить. Сам не начинал, а на вопросы отвечал охотно. Любил рассказать, как до революции ездил в Москву к Архиерею.  По имени его не называл, хотя знали друг – друга всю жизнь.  Владыко и все. Рассказывал подробно, какие у того стояли на столе необыкновенной красоты фарфоровые чашки: «синим золотом», на тонкой ножке, с расписными букетиками посередине. – А, уж какой был чай,   мать моя,   аромат – никакого вина не надо. В рот возьмешь, и в голову вдаряет, как вкусно. Печеньев каких только нет. И пирожки и кренделя, а уж вареньев всяких – весь стол уставлен, не поймешь даже из чего.  Владыко-то угощает  – Вкушай,  отченька,  когда еще посидим так-то.                                                                                                                                   Как в воду глядел, помяни Господи, его душу.

Последнюю свою «Москву» отец не любил вспоминать. Она, как бы,  в воспоминанья не входила.  Он любил Москву совсем не ту, какая она сейчас. Его, бывало, послушаешь, так  прямо  хочется туда, хоть бы одним глазком взглянуть. На престольные праздники народу в церквях полно. Все нарядные, веселые, после службы по улицам гуляют – яблоку негде упасть. Везде разные вкусности продают. Смутно, правда, но помню, какие он  калачи привозил.

И вот он говорит, говорит, а потом вдруг вспомнит что-то и запнется на полуслове.  Мы молчим,  пикнуть не смели. Не потому что боялись, а жалко его было. Сердце рвалось, что он пережил в Москве этой треклятой.  Побледнеет, губы дрожат, мы боялись, с ним совсем плохо сделается. При мне он «про это» не рассказывал, а со слов брата знаю все.  Батюшка ему подробно рассказал.

Он уж за штатом был, да понадобилось как-то в город съездить. Там его и взяли. Мы бы  не знали ничего, одна бабулька наша деревенская там оказалась. На ее глазах все было. Просто, говорит, все и быстро. Шли какие-то вооруженные люди и, глядь, они уж батюшку ведут. Увели.  Два месяца мы не знали, что и думать. А его, оказывается, в Москву, в Бутырку отвезли.      Там отобрали паспорт и в камеру. Кого-то он там даже встретил из знакомых батюшек, не помню кого. – Вот, говорит, сидим и не знаем, что дальше будет. Хорошего ждать нечего, ждем смерти. По одному, по два вечером выкликают, а назавтра вместо них другие уже. На допросы почти не водили, да и не спрашивали ничего. Говорили только: – Сними крест!   – Не могу,   -отвечает,- я не сам его надел, сам не сниму. Если хотите – снимите. Они ржут и все. Продержат час и обратно в камеру, не били даже.

–  Как-то среди ночи, говорит,- выкликают. Выхожу. Один в кожане впереди и двое с винтовками сзади. Повели по коридорам.    – Ну, все, думаю, на расстрел. Вели долго. То вверх, то вниз. Смотрю, опять вниз, в подвал, наверное, про него уж все шептались в камере. Молюсь, а слезы сами текут.  В кожане подвел к двери и говорит: – Сними крест!   Я только головой помотал, отказался.  Он дверь открыл, говорит: – Иди и не оглядывайся! Сзади винтовки наперевес.   Иду, ничего перед собой не вижу, жду выстрела. И так уж я взмолился Богородице, чтоб она вступилась о мне, грешном. Думаю – вот сейчас пред Господом предстану.  Шел, шел, остановился и вижу  – стою посреди улицы.  Фонари горят, дорога, тротуар. Оглядываюсь и там никого. Один. Ничего не понимаю. Господи помилуй! Куда идти? Иду. Долго шел, уж светать стало.  Остановился возле какого-то дома.  На двери табличка. Читаю – «Доктор Добров». У меня чуть сердце не выскочило. Это наш Добров-то!  Звоню, горничная выходит, потом сам он…      – Ах,- ох, – дальше  вы  все знаете.  Вот ведь как Богородица все устроила.  Спасла и прям к нужному дому привела!

Добров этот наш прихожанин был в Темной Пятнице. Он отсюда родом, жил в Москве, а летом всегда тут. Он батюшку через день домой и привез. Теперь о нем никто не помнит, а жаль, хороший был человек.

Слава Богу, отец дожил дома. Председатель колхоза, из своих мужиков, новый паспорт сделал и больше батюшку не трогали.  Уж кто его выпустил, что там вышло, неизвестно, только батюшка до самой смерти за них Бога молил.

Loading Likes...

7 комментариев

Перейти полю для комментария

  1. Василий, прочитала даже несколько раз. Текст хороший. Но мне кажется, то ли в некоторых местах путаница, то ли Вы что-то все-таки не дописали, не разъяснили читателю. Так и хочется что-то большее узнать об этом человеке. И потом я какое-то время не могла понять: батюшка и отец – это одно лицо? Такая история , наверное, хранится в каждой российской семье. Вот и мой прадедушка был раскулачен и умер в тюрьме. О нем рассказывали мои родные. Но в Вашем рассказе герои необычен – это батюшка. О нем ведь, наверное, и еще что-то можно было бы написать?

    • Андрей к Воскресенье,14 апреля 2013 в 21:53
      Автор

    Спасибо, Аня, за теплый комментарий. Тут, как бы, бабушка рассказывает внуку о своем отце, а отец – священник. Поэтому он и Батюшка. В семьях священников, чаще всего, дети зовут отца не “папой”, а батюшкой, даже сейчас. Когда его не стало, она, конечно говорит – отец. Вы правы – таких историй очень много и здесь все правда – включая доктора Доброва. Этот батюшка ( о. Борис) от переживаний ослеп, но прожил еще долго, до 1951 года. Слепой он держал пасеку и на слух знал все что происходит в улье. Пчелки его не трогали. О каждом таком человеке можно написать книгу, но мне хотелось только сказать, что память о нем жива – это наше наследство.

    • gratzinskaya к Воскресенье,14 апреля 2013 в 23:47

    душевно и правдиво
    “в голову вдаряет как вкусно” ) – про чашки с букетиками и кренделя и чай и варенья с печеньями

    что написано от лица бабушки – не понятно

    если только связать моментом название и первую фразу – но название обычно как суперобложка: расчехлил и отложил

    “Он уж за штатом был, да понадобилось как-то в город съездить” – здесь с толку сбивает “да”
    – получается что только в городе брали – а брали везде – понятно что уже сан сложил и вышел из клира а схватили как священника (переодетых офицеров по рукам определяли – батюшка видимо сохранил бороду и волос не стриг )

    нужно подправить в самом начале фразу про “поправлял волосы на спину” – вглядываешься а картинка не всплывает

    “прям к нужному дому” – главное – хотели вы этого или само получилось – не важно)
    всё остальное – лишь декорации этому
    весьма симпатичные

    • Андрей к Понедельник,15 апреля 2013 в 00:22
      Автор

    Согласен, Ира, с “лицом бабушки” не понятно… да и название, видимо, не нужно. Про “волосы за спину” подумаю. Точности глаза Вашего очччень доверяю… Про то, что взяли в городе: выход в город для любого сельского жителя тогда – событие. Конечно же батюшка поехал “при параде”, во всеоружии, а значит в рясе и с крестом. Его взяли “случайно”. Это бывало, когда не хватало количества арестованных. ( Пришли к другому, а его дома нет). Спасибо!

    • gratzinskaya к Понедельник,15 апреля 2013 в 00:39

    знаете…что-то сумляваюсь я что вы верны в своих ощущениях про “при параде”: во-первых это было опасно а во-вторых это наверное то же что сказать про горняка что в каске и робе – он при параде
    расхаживать с крестом в рясе когда церковное сословие поголовно истреблялось – это не во всеоружии а лезть на рожон

    но это уже комент к коменту)

    • gratzinskaya к Понедельник,15 апреля 2013 в 00:41

    я хотела сказать что облачение это не парадный камзол а рабочая одежда

    • Андрей к Вторник,16 апреля 2013 в 21:22
      Автор

    ??? Че -то запутались Вы Ира. Ряса это не облачение, а облачение не рабочая одежда. Облачение хранится в храме, используется исключительно во время службы, хотя допускается выход в нем для исполнения треб. Ряса это повседневная одежда, в ней можно и работать и служить, но до определенного момента. Мирскую одежду, на людях, священники не носили. Теперь про рожон. Это уж вопрос веры, – кого ты больше “уважаешь” – Бога, или власть. К тому же – что же, в тюрьме он крест не снял, а в город сходить испугался? Рад, если рассеял Ваши сомнения, жду новых)))

Комментарии были заблокированны