Недавно отчеканенный, в блестящем мельхиоровом мундире, столь безупречном, что сияло каждое перышко на двуглавом орле банка России, Два рубля имел все основания предполагать успешное будущее. Возможно, не безоблачное, но определенно благополучное, в котором ему — начинающему финансисту и специалисту федерального уровня — суждено сыграть не последнюю роль. А свежая ветвь, извивающаяся вдоль ранта с особым изяществом, непременно превратится в лавровый венец.
Имея характер весьма рассудительный и высокоморальный, Два рубля размышлял о карьере исключительно в нравственных категориях: «Да, я не десять рублей, но ведь и не копейка! Если каждую транзакцию направить в нужное русло, то уже на пятой сравняюсь с десяткой, а там и до сотенной недалеко. Так ли важен номинал, когда за добро платят звонкой монетой? Качество и надежность — вот что нужно! А уж в этом я не уступлю и крупной купюре». Подобные ожидания у юных выпускников Монетного двора вполне оправданы и даже похвальны. В какие бездны скепсиса опустилось бы общество, если бы не держал его на плаву добрый максимализм нашей молодежи!
Выстраивая таким образом длинную цепочку этико-экономических рассуждений, Два рубля не заметил, как оказался упакован в картонный рулон и распределен в питерскую «Пятерочку» на Удельной. Грузная кассирша долбанула рулон о железный край, отчего на ребристом ранте нашего героя образовалась уродливая вмятина, что само по себе не очень страшно — мало ли грошиков с изъяном. Гораздо опаснее оказалась потеря баланса, а с ним и легкости в обращении. Когда содержимое лопнувшего рулона посыпалось в кассу, Два рубля неловко перевернулся в воздухе и застрял между кассовой чашкой и дверцей ящика. Размышляя о своей тяжкой доле и грубости покупателей, кассирша не заметила бедственного положения денежки и в сердцах захлопнула ящик, чем нанесла внешности монеты невозместимый ущерб — двойка выгнулась, как раненая лебедушка, орел на обороте согнулся, защемив в клювах оба языка, а по середине блестящего мундира пролег глубокий шрам.
Поначалу Два рубля крайне огорчился, но, поразмыслив, отнесся к удару судьбы философски. «Как знать, — думал он, — не является ли сие событие знаком свыше. Кто, скажите, может похвастаться такой уникальной конституцией? Фактическая моя стоимость не изменилась, зато нумизматическая — безусловно, возросла».
Однако кассирше, женщине трепетной и не лишенной эстетического чувства, покореженная по ее халатности монетка определенно не нравилась. Поэтому при первой возможности Два рубля выковыряли из кассы и вместе с другой мелочью передали узким проворным пальчикам с дорогим маникюром. Те, в свою очередь, отправили его в маленький кармашек внутри брендовой сумочки.
«Что ж, — решил Два рубля, — это начало карьеры». Увы, он ошибался. Новая владелица оказалась редактором толстого литературного журнала, а следовательно, проводила жизнь в исканиях высокого. Прозу она обсуждала в кафе Nude на Горьковской, поэзию — в Hype на Маяковской, белый стих — в Luxurious на Пушкинской, а гонорары в пивной The Beer Queen рядом с капеллой. Авторы приходили молодые, привлекательные, обходительные и, главное, при деньгах, поэтому Два рубля, как правило, скучал в кармашке сумки. Но и ему порой выпадала удача быть извлеченным на свет Божий и насладиться обольстительными формами своей хозяйки, восхищенными, частенько вожделеющими, взглядами её поклонников, шикарными интерьерами и даже манительными запахами кухни. Однако официанты Два рубля не жаловали, и он отправлялся обратно, удивляясь столь тернистому карьерному росту. Впрочем, долго не рефлексировал. Наоборот, скорее довольный ролью наблюдателя, думал: «Какая рифма! Какая чудная строка — кульминация культуры! Кому из денежных знаков открылась жизнь богемы, как мне?»
Отчаявшись всучить ущербную монетку капризным рестораторам, редактор в первый раз в жизни остановилась подать милостыню; выгребла всю мелочь из сумочного кармашка и высыпала её в черную жестяную чашку, подрагивающую в старческих руках. Нищий очнулся от дремы, поразившись, что кому-то есть до него дело, поднял слезящиеся глаза и проскрипел вслед уходящей женщине: «Доченька». Кажется, это произошло на Достоевской… Определенно на Достоевской.
Новый хозяин жил скромно и копеечку считал. Долго бродил вдоль продуктовых рядов, приценивался, выбирая консерву по карману, лез в кошелек, пересчитывал мелочь и лишь после тщательной ревизии наличных средств шел в кассу. В магазине старика знали и даже жалели, но Два рубля взять отказались:
— Дарагой, — прогремел гортанный голос, словно приговор отверженной монете, — нэ магу взять, кривая дэнга.
— Пожалуйста, сынок. Нет других.
— Эээ! Бэри так. Два рубля — нэ дэнги.
Вернувшись домой, счастливый старик употребил уцененную консерву, затем, положив Два рубля на чугунный противень, стал аккуратненько стучать по гнутому диску открученной от стула железной ножкой. Поначалу никель не поддавался, но медь вскоре уступила: двойка вернула природные формы, а хилый двуглавый орел расправил впалую грудь и вновь превратился в горделивый, внушающий незыблемое доверие знак банка России. Разумеется, такая операция завершилась новыми царапинами на уже далеко не свежем кафтане, да и вмятина на боку никуда не исчезла, но Два рубля ликовал: «Я снова в обращении!» Оно и понятно, кому ж приятно называться кривой деньгой.
Однако старик решил не рисковать и на следующий день после унылого дежурства у метро отправился в магазин подороже, но и посуетливее, где усталый кассир не глядя швырнул Два рубля в пасть кассы.
Так началась для нашего героя рабочая рутина: из кассы в руки, из рук в кассу. Тратили его на вещи добрые и полезные, тогда Два рубля воодушевлялся и вновь начинал строить далеко идущие планы финансовых манипуляций, должных изменить мир к лучшему. Тратили на вещи злые и вредные, тогда он так огорчался, что порой хотел выпрыгнуть из глупых, лживых человеческих ладоней, лишь бы не участвовать в гадостях, на которые без колебаний изводят люди последние гроши.
Постепенно Два рубля со своей судьбой смирился и вместо вереницы полезных платежей начал выстраивать теорию баланса во Вселенной. «Допустим, — размышлял он, — купил какой-нибудь сопляк журнал MAXIM в ларьке у Пяти углов. Это, конечно, нехорошо, да и валяться в кассе заведения, торгующего сомнительной продукцией, мягко говоря, неприятно. Однако вот подходит к окошку мужчина средних лет, приобретает журнал “Здоровье”, получает сдачу и берет меня к себе. Затем он выбирает дочке игрушку или жене цветы, и я попадаю в игрушечный магазин или цветочный. Выходит баш на баш: добрые транзакции уравновешивают злые, а значит, нравственный капитал денежной единицы изменчив по своей природе, и отменить это не могут ни два рубля, ни две тысячи». Такой вероятностный подход привлекал еще и демократизмом — неважно, какого размера купюра: сухой этический остаток сводится к нулю, следовательно, номинал не имеет значения. А если, не дай Бог, произойдет что-нибудь совсем отвратительное, то мудрая монета займет выжидательную позицию и будет награждена разменом во всех отношениях прекрасным. Например, поучаствует в спасении больного, или ее отнесут в церковь, или же накормят с ее помощью голодного. Подобные умозаключения настраивали Два рубля на медитативный лад и укрепляли его и без того стоическое мировоззрение, принимающее и добро и зло с фатальным спокойствием. И вот, когда наш герой, казалось, достиг вершин бесстрастия, случилось ему очутиться в неблагополучной семье.
Отец пил и, как водится, по пьяни бил мать и детей, старшей дочери и тринадцати не было. Тут уж, как ни крепился Два рубля, а философический настрой сохранить не смог — дала теория вселенского баланса глубокую трещину. Услышит он крики, ругань и детский плач, и такой ненавистью к хозяину исполнится его чеканная душа, что, найдись нож, зарезал бы гниду без лишних философий. А когда вонючие липкие пальцы высыпали на комод мелочь, отсчитали на мерзавчик и, дав затрещину старшей дочери, послали ее к другану за палёной водкой — не выдержал Два рубля, изловчился и выскользнул из кармана худого пальтишка на загаженный тротуар. Хотя понимал вполне, какую беду девочке принесет, и знал, что по-любому вытянет мерзавец из жены деньги на опохмел. Но так было тошно, что раскололся бы пополам, если бы не сбежал — не железяка, чай, бесчувственная.
Подобрали его два балбеса, которые без толку шлялись по улице, смачно поплевывая и топорно матерясь. Колу они уже попили, мороженое поели, грудастых гламурных баб в местных киосках тщательно исследовали, а поскольку науку курить и пить еще толком не освоили, то заняться им было положительно нечем.
— Смотри, Серега, какая х**ня валяется.
— Так это ж, млядь, двухрублёвик.
— Давай его под трамвай зах**чим.
Окрыленные столь великолепной идеей, молодые люди пересекли дорогу и пристроили Два рубля на узком рельсе. Затем бегом вернулись обратно и стали с нетерпением ожидать появления облезлого трамвая, дребезжавшего по разбитому пути каждые полчаса. Наконец вдали показался медлительный красный фургончик, постукивающий, побрякивающий и позвякивающий, как ржавый диск свихнувшейся судьбы.
— Ща расх**чит! — завопил от восторга Серега.
— Расплющит будь здоров! — радостно загоготал его приятель, а потом, устыдившись нематерного слова, степенно добавил. — Млядь.
Два рубля тоже ощутил приближение трамвая и легко представил, как наплывают на него огромные литые диски, раскатывая мельхиоровое тело в тонкую полоску. «Жаль», — подумал Два рубля, чувствуя, как под ним ходит и выгибается от страшной тяжести гладкий рельс. Но жалел он не себя, а дочку алкоголика. Будет она сегодня жестоко избита из-за чрезмерной щепетильности старой глупой монеты. Зачем?! Чего он добился, нарушив привычный ход вещей… казни колесованием? Бог — всемогущ, и то не вмешивается, а какой-то жалкий Два рубля залез в людскую жизнь. Что ж, по делам и оплата. Два рубля замер, готовясь принять смерть достойно… и непременно принял бы, будь рельс покрепче привинчен к шпалам, мучители его поаккуратнее, трамвай побыстрее, и не пройди утром сильный дождь. Но всё это удивительным образом совпало: под грузом колеса рельс резко изогнулся, и Два рубля соскользнул с мокрой поверхности, избежав таким образом преждевременной кончины.
Разочарованию сорванцов не было предела. Опустим красочные эпитеты, обильно излитые юными кавалерами на Два рубля, рельс, трамвай и свою собственную небрежность. Времени на повторный эксперимент не осталось: крайний срок Серегиного возвращения в родное гнездо давно минул, и его лохматый бестолковый загривок уже горел от предвкушения мамашиных подзатыльников. Отправив монету в карман, он помчался домой, но вот незадача — по дороге ввязался в потасовку, поскользнулся и так извазюкался, что ужаснувшаяся мать, хорошенько всыпав нерадивому отпрыску, заставила того немедленно снять одежду и отправилась стирать. Тут-то она и обнаружила Два рубля в кармане грязнючих штанов среди семечек, заточенного гвоздя, обнаженной дамы треф, солидных запасов бэушной жвачки и прочих наиважнейших предметов. Два рубля был тут же конфискован и уже вечером потрачен в «Дикси» на хозяйственное мыло.
Вновь начались трудовые будни — из кассы в руки, из рук в кассу — с той лишь разницей, что ни мироспасительных планов, ни фундаментальных нравственных теорий Два рубля более не строил и, слушая по ночам болтовню других монет, благоразумно помалкивал. О чём говорить, если жизнь у денежки — голимый преферанс: сегодня туза козырного сдадут, а завтра на мизере обчистят. Да и уверенности нет, что карты не крапленые: попробуй-ка выйди из игры — вмиг на рельс угодишь. Конечно, хотелось порой сказать какой-нибудь пятирублевке: «Хватит, сударыня, политикой нас кормить и трикотажем, не можете по делу, так лучше заткнитесь». Но покрытые шрамами ветераны в истёртых мундирах с едва проступающим орлом до подобных комментариев не опускаются. Закрытия кассы дождаться бы — и на том спасибо.
Однако не следует думать, будто денежный оборот приносит только огорчения. Два рубля повезло — его бросили в церковный ящик «на украшение храма», а поскольку день был праздничный, то коллег с тем же номиналом оказалось достаточно, чтобы упаковать несколько рулонов и отправить их в банк. Что указывает на некоторое правдоподобие теории баланса: если не бушует снаружи финансовый кризис, то рано или поздно находится у Провидения время заняться и мелкой монетой.
В банке наш герой чувствовал себя, как в санатории для высших чинов ФСБ: ни тебе грязных пальцев — исключительно латексные тонкие перчатки, ни тебе вечно крутящейся рулетки, когда за день можно поменять пять хозяев: утро встречаешь в продуктовом, полдень — в Эрмитаже, столуешься в «Ашане», а на ночлег устраиваешься в кассе какого-нибудь притона. А контингент какой! Это вам не ценный специалист из ларька — все одеты в глаженое, красные галстуки, модельная обувь. Девочки — конфетки, мальчики — лорды. Что говорить… Финтех!
Два рубля с удивлением обнаружил себя в окружении юнцов в новеньких мундирах. В естественных условиях таких не часто встретишь, но в банке их были залежи. Они смотрели ему в рот и вечно крутились рядом, безмолвно восхищаясь царапинами, потертостями, вмятинами и прочими признаками заслуженной зрелости. Два рубля к поклонению относился прохладно, ибо знал, что нет ничего постоянного, кроме номинала, и всё ж… когда робко подкатывался к нему мальчишка, еще не остывший после чеканки, и заводил разговор про полезные транзакции, то Два рубля участливо выслушивал, кивая и улыбаясь по-стариковски, а порой даже отвечал, если видел, что выйдет из парня добрая монета. Поэтому, когда пришла пора снова лезть в картонный рулон, попросила молодежь дать ей наставление. «Широка жизнь, ребята», — сказал Два рубля. И был, конечно, прав.
