Обсуждение 10 июня

Клементина Ширшова

***

алел вином прожектор ноября:
картины, плющ, диван, азы науки.
был он предельно честен, говоря:
«мне нравишься не ты, а твои руки»,
катился час, хрустален и глубок.
открылась дверь, подул сквозняк с балкона.

друг в друга вжались шапками пионы,
продолжив невербальный диалог.

Мы

1.

ты хоронишь её.
я рядом стою, смотрю.
где бы только взять силы
вынести эту муку.
вспоминаешь, как жили,
как вел ее к алтарю.
я сжимаю твою
холодную, злую руку.

как смириться?
бел от метели
открытый гроб,
но лежит, улыбается,
платье её — цветуще.
неподвижно смотрит,
вижу: тебя зовёт.
как румяны щеки её,
волосы распущены.

мы стоим у её могилы.
пусть лёд и снег
станут веной ручья,
прольются дождем на листья,
здесь имеется всё
и разве что жизни — нет.
мы готовы извечно ждать,
но никак — проститься.

2.

незримое присутствие во тьме
и более ничто не различимо.
ты спрашивал, чего не сплю, не ем,
но не затем, чтоб выяснить причину.

в чём дело ты прекрасно знал и сам.
всё рушится — прекрасно зная сами,
мы шли в кино, по барам, по гостям
и много разъезжали поездами.

незримое присутствие всегда
преследовало и сопровождало —
переходило с нами города,
заглядывало нам под одеяло.

и снова ночь, которой не уснуть.
я чувствую спиной, дугой аорты:
ножом сквозь масло, через темноту
она стоит в углу и молча смотрит.

3.

когда вы будете вместе, настанет мир
на всей земле, навечно, в единый час
и радость, как божий свет, озарит эфир,
я буду смотреть на вас.
когда не захочешь пить из горла вино,
на белоснежную скатерть поставишь квас,
когда наконец сольетесь из двух в одно,
я буду смотреть на вас.

небо порвется от счастья, зарядит дождь
смывая немощь, омоет и память нас.
когда она отлетит — когда ты умрёшь,
я буду смотреть на вас.

***

молчание в такси. моё лицо,
как мне тебя найти за краем ночи?
перебегаю глазом-колесом
строений разгоняющийся очерк.

движение, откуда и куда?
движение вперёд неудержимо.
не чувствую ни боли, ни стыда.
деревьев, фонарей, влюблённых – мимо.

левее – он, закутался в пальто,
наверняка обдумывая то же.
моё лицо! скажи мне, где оно?
боюсь подумать, сколько жизней прожил.

молчание в такси. моё лицо
исчезло, затерялось среди прочих.
а мне остались: грязь, дома с торцов,
закрытые палатки у обочин.

***

так просто – ты меня не любишь больше,
а что мне с этим делать, я не знаю.
в кровать ложиться, становясь всё тоньше,
всё с краю

и просыпаться рано, очень рано
чтоб находить себе знакомых новых,
чтоб доставать синичек из кармана
для оных.

прикидывать, куда поехать с ними
туда, где мы с тобою не тусили,
осталось ли вообще такое место
в России?

но в тамбуре, задумчиво и чисто
(так, как бывает разве только в детстве)
смотреть в окно и греться мёртвой мыслью:
мы вместе.

***

будешь ждать — попадёшь,
откуда неважно: есть.
всё возникнет, появится,
сразу не окликай.
подожди, пока Богородица
скажет: «здесь»
а потом по ручью,
околицей выйдет в рай.
ты решишься на скорый шаг
и пойдешь за ней,
чтоб разведать дорогу
следом, наверняка.
раздирая зеленый мрак,
соберешь репей
и поранишь руку
в зарослях ивняка.
а когда вы придете,
будет уже светло
вам навстречу раскроются
огненные цветы.
скажешь ей: Богородица,
вижу, что всё — одно
и тогда разрастется свет,
и войдут они.
на челе их вьются венки
виноградных лоз,
столько в них алых ягод,
сколько умерших лет.
будут щеки молочный цвет,
но потоки слёз.
и молчание будет вопрос
тишина — ответ.

***

пять свечек в торте, новый друг пришёл.
коленки обе содраны, разбиты
и дальше будет — очень хорошо.
и радость жить читается в улыбке.

потом зима, за школой – институт.
за первой блажью первая ошибка.
«вдруг мать узнает, как его зовут?
теперь боюсь» – читается в улыбке.

со старым другом, разбирая шкаф,
раскладываешь фото и открытки.
вы пьете водку с ним на брудершафт,
а всё же фальшь читается в улыбке.

и вдруг банкет. он вроде бы смешно
торжественный — ни пауз, ни заминки.
но входит кто-то, как в немом кино
и пустота читается в улыбке.

***
я подумала о тебе:
отрубился свет,
птицы столкнулись в небе
и началась гроза.
я подумала о тебе:
вышла из строя техника,
миксер стал биться током,
а фен — дымиться.
я подумала о тебе
и горшок с цветами,
годы стоявший на полке,
сорвался вниз.
я подумала: все неспроста
движется, как бы ведет к развязке.
и вот однажды
я подумала о тебе:
ты сам предстал предо мной.
это было страшнее всего.
тогда я решила, что больше не буду
о тебе думать…
я подумала о тебе.

***

мир белая твердь.
и корчится, и дробится,
как будто мужчина
в попытке родить ребенка.
не хочешь — не верь,
зима побрала столицу
и лишь потому
засвечена фотопленка.
сон больше не жизнь.
мерещится бой капели
на фоне глухой, нелепой
молитвы богу:
поменьше бы параллелей,
да зверя в теле.
побольше любви, терпенья
и сил в дорогу.
все дай, передай,
реши за меня, напомни,
как в этой матросской робе
мутит, не спится.
причина тому —
зима побрала столицу,
все в мире циклично.
горе в его утробе.

***

поехали ко мне, ведь бога нет.
пусть этот ускользающий фрагмент
и будет окончанием секстета.
ты бросишь сигарету на карниз,
отяжелеет и сорвется вниз
как ягода дозревшая комета.
на высшей ноте оборвется звук,
тем самым размыкая пьяный круг
и ухнет отголосок в поднебесье.
в последний раз я на тебя взгляну,
мне в путь босой по рифовому дну.
так музыка прощается с оркестром.