говорит:

И наполнив пенной до края ванну
Я читаю Евангелие от Иоанна.
Что я, Иоанн? Где я, Иоанн? Кто я, Иоанн?
Я, кажется, всего лишь чудовищно пьян,
В голове то ли тишь
то ли сплошь ор
а вот этот вот хор ангелов
сводит меня с ума.
Замолчи, замолчите,
Я запутался в быте,
Я кричу и тону.
Помоги. Помогите.

Я спускаюсь ко дну.
Ты не прав, Иоанн!
Я не верю тебе.
Если хочешь – меня распни на кресте.
Эй, Иоанн?
Побоишься ведь, струсишь?
Был бы Ноем – тебя бы оставил на суше.
Мне хуже, чем было,
Мне лучше, чем Богу.
Вот мыло уплыло, пришли
На подмогу мне сотню – другую друзей Моисея –
Пусть волны разнимут и вытащат
Совесть.
Эй, Иоанн!
Ты давно уж вознесся, а я
Все еще тут.
Намылен и пьян.
Расстроен и глуп.
Я гол как дебил
И звонок как медь
Я струна,
И мне бы в честь Бога звенеть,
Но ты, Иоанн,
Научи меня – как
И прости. Ну прошу.

Ты – простишь. Я – дурак.
Я – тону.
Все – пока.

***

мой алфавит начинается с буквы «ты»
я делю на ноль, и в остатке — Бог.
даже в чужих локтях есть твои черты,
даже в чужом молчаньи есть тени твоих слов.

мой гороскоп начинается знаком «здесь»
ты проходишь мимо, оставляя в запястьях звук.
на последнем ряду в колизее нет мест —
я тебе гладиатор, а ты мне даже не друг.

мой диагноз заворачивается в алфавит,
пережевывает гороскоп, выпускает пар,
я сливаюсь с тобой и совсем уже не болит.
закурили, закончили, поставили греть самовар.

***

а мне все говорят, что это уже паранойя:
а я всего лишь вижу тебя во всем и еще чуть-чуть.
вот подоконник, на котором ты сидела ко мне спиною,
вот стрелки твоих часов — одна бьет в живот, а другая в грудь.

вот чашка, из которой ты сколько-то-там-назад пила травяной настой.
силуэт и профиль твои у окна — если зажмуриться — хоть рисуй.
твои слова и мысли столпились под потолком гурьбой.
твои пальцы так же порхают над ля минором гитарных струн.

кроме этого, я могу повторить путь след в след
от душа и до постели, где мы случайно уснули вдвоем.
твоими духами с индийским маслом до сих пор пахнет плед.
а твоим запахом — свежевыкупанным младенцем и медом — пахнет весь дом.

я стараюсь не переставлять предметы на полках.
не смахивать пыль и не слишком много дышать.
только брожу по комнатам, как потерявшийся в магазине ребенок,
вот уже, кажется, несколько лет подряд.

наши зубные щетки в стаканчике в ванной
сплелись в поцелуе, смешавшись, как инь и ян.
я над ними повесил венок из омелы с лавандой.
я вязаным кукольным шарфом обернул их стакан.

и я буду стараться сохранить к твоему приходу порядок,
и мне главное, чтобы твой голос в дверном проеме не стих —
ведь — вдруг? — ты все же сможешь вернуться обратно,
переплыв ко мне сквозь года, обстоятельства и реку Стикс.

***

Всегда радовала кнопка delete.
Нам нечего делить
С белым листом бумаги
Кроме чёрной тоски,
Кроме боли, что сжимает виски
Нимбом,
Ставшим терновым венком.
Так споём же славу
Усталым.
Людям, что серебром разговоров
И золотом молчанья
Переворачивают вверх дном
последний дом
на этой планете.
Мне не больно.
Мы уже не дети.
Мы уже не взрослые.
Мы уже не дети.
Мы уже вообще не здесь, не на этом свете,
Мы далеко далеко.
Нас вообще нет.

***

Пусть будет так.
Пусть пахнут хлебом руки,
Пусть на двоих не делится кровать.
Пусть губы, позабывшие о муке,
Не устают осанну воспевать.
И пусть зима безжалостно и точно,
Холодными руками уложив
Мою больную голову меж строчек,
Поставит вместо точки – запятую,
И наиграет призрачный мотив
Тех наших встреч, что были лучшей сказкой,
Лучшим обманом, лучшей ложью, лучшим сном.
Пусть я – другая выйдет со страниц раскраски,
Чтоб этой – мне глаза закрыть потом.
Потом или сегодня – все неважно.
Глаза закрыты будут изнутри.
И грустным сердцем, поцелуем влажным,
Приложишься к распятью — ты,
Мимо всех рук, мимо всех звезд и мимо
Любого страха, каждого греха.
Ты не узнаешь все приметы схимы,
Разбросанные Богом тут и там:
Смотри, вот удивительные речи,
Завернутые бережно в тряпье,
Вот обожженные молитвой рьяной свечи,
Разломанное надвое копье
Георгия Победоносца. Рядом
Блаженная улыбка на устах,
И черный сок хмельного винограда,
Ну и душа, что от греха чиста.

***

бабочки кружат ресницами около губ
их целовать не получится —
как ни старайся.
бабочка превращается в плоский звук.
бабочка станет девушкой,
а потом — мудрым старцем.

гусеница
разродится вместе с зарей,
вылезет из чехла жмущего кокона
маленький сверток крыльев, слушающий прибой,
звучный плевок красоты
в колодце сока.

бабочки не боятся, не прячут крыл,
подставляя пушистые брюшки
под когтистые лапы.
бабочка на закате рухнет без сил,
совсем не успев ни о ком заплакать.

мигренью бьется бабочка в левый висок,
бабочки замерзают в ладонях,
проклиная осень.
бабочкин день на земле превращается в срок
тюремного заключения, о котором её не просят.

бабочка громко смеется, влетая в огонь.
там, наконец, она, может быть, не замерзнет.

***

Дожди. Плюс семнадцать. Париж.
Не о чем говорить. Молчу. Молчишь.
29 в тени. Коктебель.
Закрываю дверь. За собой. Ухожу в прибой.
Вылавливаешь. Плачешь. Соль.

Град со снегом. Зима. Казань.
Отпускай ладони, отдавай дань
За двенадцать лет и один день.
Плюс 35. Иерусалим. Прячьтесь в тень.

Барселона. – скучаем. Дождит.
Время неумолимо бежит
Сумасшедшим трамваем,
сошедшим с рельсов.
Убегаем в Афины. Прятаться. Греться.

Облачно с прояснениями. Осло.
Меняем лето на осень,
А осень – на три желудя в кармане.
Ураганный ветер в Амстердаме.
Сесть бы на пол и пить чай с корицей.

География нас вынуждает проститься.
Расстаться. В Милане плюс двадцать!
В Стокгольме дожди. Туманно давно.
Идем  коротким путем. Из ванной –
Сразу в окно.

Плюс 15. облачно. Без осадков. Ницца.
Весна наступила.
Наступила на сердце, приказав снова влюбиться.
Полдень. Ветрено. Солнечно. Рим.
Мы с разбегу в весну летим.

Москва. Из газет корабли.
И плюс тридцать
по Фаренгейту.
Ты ходишь в варежках наизнанку.
Скоро лето.

Венеция. Холодно. Снежно. Минус три.
Сбивай корку льда с глаз.
Терпи.
Грей руки. Жди осень.
В Ватикане плюс двадцать восемь.

Плюс восемь. Январь. Мадрид.
И сердце навылет летит от взгляда опять и опять.
Мюнхен. В тени – плюс пять.
Метель и лед. Кострома. Не забудь, как сходить с ума.
Все равно. Лето. Париж.
Молчу.

Молчишь?