В каком возрасте перестают мечтать и начинают вспоминать? Или в какое время перестают барахтаться, пытаясь что-то изменить в своей жизни, и еще слегка вздрагивая, но все покорнее складываются в бумажный кораблик, который поплывет по течению? Если только сразу не затонет. Но рано или поздно он все равно пойдет ко дну, как сотни таких же бумажных людей-кораблей. Останутся стальные, прочные. Хотя и они, уверенные в своей непобедимости сложат головы на каком-нибудь рифе или сядут на мель, где и заржавеют.

- Криницина, вы опять забыли курсовую? – как выстрел пронеслись гневные слова, и Лена проснулась.
Только бы не забыть. Вчера Маринка Пестрова переслала ей для образца свою работу, и пришлось полночи корпеть, переставляя предложения, абзацы, чтобы слепить новый трактат. Экзамен без курсовой преподаватель принимать отказывался, и эта единственная задолжность висела над Кринициной с летней сессии.

Посвящается Ирине Ивкиной, женщине, которая заставляет меня учиться говорить буквами.

Она уже несколько дней смотрит на меня. Я терпеть не могу её взгляда. Нет, раньше мне нравилось. Она смотрела и я, как это сказать, умирал от счастья. А сейчас не могу. Началось с пустяка. Попросила помыть посуду. А меня как будто переклинило. В ответ даже слова не сказал. Пошёл и помыл. В голове пронеслось:

Рос я глупым избалованным мальчиком. Сами понимаете, младший в семье. Стоило только подумать, как у меня было то, о чём думал. Правда, думами я особо не увлекался.

Угораздило же меня попасть летом в больницу. Мы с Викой вдвоём в шестиместной палате, а весной здесь было столько народу, что в палатах всем не хватало места, и лежали в коридоре. Днём мы почти всё время спим от жары и уколов. А ночью смотрим кино - муж Вики принёс ей ноутбук и кучу дисков - и болтаем о том, о сем. Вечером мы заказываем пиццу, садимся на кровать поближе к окну, а ноут ставим на тумбочку. Правда, приходится прислушиваться, потому что звук громко включать нельзя – засекут.

Ужасный Ужас в ухо приужастился и ужасает, ужасает. Как будто делать ему нечего. Я к Ужасу подсела и говорю: - Ужас! Иди ты к черту! Денег у тебя просила – не дал, любви – тоже не дал. Даже чаевых не оставил! Призадумался Ужас, отвечает: - Стар я стал, вот и ослаб. Раньше, бывало, разбегусь, подпрыгну, взвизгну и полечу. А теперь только ползаю. А денег у меня давно уж и в помине нет. На любовь всё истратил. Ужастиков наплодил - так их кормить надо. Жалко мне стало Ужас до ужаса. И решила я Ужасу помочь.

Олег стоял у двери своей квартиры, снова и снова расшатывая ключ в замке, ожи-дая, когда (небесные светила расположатся удачно) замок соизволит сработать. В один прекрасный момент, коими так полна жизнь, эта чертова дверь не закроется – или не откроется, хотя разница невелика. Проблем-то все равно избежать не удастся. По-хорошему, давно уже пора купить новый замок, но тогда придется менять и хлипкую дверь, а это влетит ему в копеечку – которой нет. Уже почти две недели Олег был безработным.

Это не публикация, а объявление о выезде в Пушкино завтра, в субботу.

Хотел я разместить красивые картинки, но прав, оказывается, нету.
Посему простенько. Имеются:

река Серебрянка, пляжи с песочком и травой, огороженные и дикие, шалманы с шашлыками и пивом. Цены обычные. Для желающих - продуктовые магазины и палатки с бахчевыми в пешей доступности. Тропинки для прогулок. Катамараны. В случае дождя можно перекочевать в квартиру.

Особы спортивные могут захватить с собой бадминтоны и прочие теннисы.

Я давно утратила способность пугаться и переживать, но, принимая решения, по-прежнему выбирала самый короткий путь к спасению.
Набрала «скорую», перечислила симптомы инфаркта, адрес и вернулась к клетке. Мой певец сидел на дне. Перья на крошечной лаймовой голове стояли ирокезом, глаза закрыты.
- И куда ты летел? Зачем? Только не умирай! – я упрашивала его, словно уходящего навсегда любимого мужчину.
Мистика. Канарейки у меня долго не живут. Это третья.

Трость как стрелка часов мерно отстукивает время. Он идет по кривому Щипковскому переулку прямиком в свое прошлое.

Бобровы никогда не ссорились. И очень удивлялись, когда за стеной у соседей мужской голос, соревнуясь с визгливым женским, взбирался все выше, и всякий раз этот парный скоростной подъем сменялся звонкими оплеухами и грохотом летящих стульев.
- Еще и очкарик, - презрительно кривился Антон Бобров, то есть Тоша. Он терпеть не мог мужиков в очках.
- Да, отвратительный тип, - соглашалась Рита Боброва, то есть Туся. - А она?! Вроде приличная женщина. Как можно?! - и пожимала в недоумении плечами.