В 20 веке, когда реалистическому изобразительному искусству досталась роль вязальных спиц в руках Мамаши Чикатило, а модерн трепетал на флагштоке осажденного либерализма, Пабло Пикассо пошел другим путем.

За свою энергию, амбиции и новаторство, он был награжден улыбкой Судьбы. Экспериментатор и аналитик, по сути, художник для (продвинутых) художников, он оказался востребован всеми и выставка в Пушкинском сверкающее тому доказательство. Обыватель разгадывал картины, как сканворды в метро: «гла-за, ко-ле-но, ру-ка», философ подсчитывал достигнутую художником степень свободы, а эстет смаковал колористические решения и легкость перехода от одного изобразительного стиля к другому.

В 21 веке оказалось, что если живопись это Вселенная, то Пикассо в ней – телескоп Хаббл, а в Москве 2010 года, - единственный шанс увидеть галактики, недоступные невооруженному взгляду.

Пикассо отлично знал историю изобразительного искусства и понимал свое место в ней. Его не интересовало изображение реальности. Он анализировал не реальность, а изображение и экспериментировал не с элементами внешнего или внутреннего мира, а с элементами изображения. Отсюда частые обращения к мотивам предшествующих авторов, в особенности испанской и французской школы; перифразы Веласкеса, Мане, Ван Гога и других. Отсюда же и конструирование новых изображений из таких элементов как фон, линия, контур, фигура, объем, цвет, плоскость, ракурс... всем известных слагаемых изображения.

Его пафос – эксперимент. Пикассо мог использовать фон как фон, фон как контур, а мог в качестве фигуры. Цвет разложить на линии, точки, плоскости. Нарисовать одно лицо с двумя носами в разных ракурсах и получить «псевдообъем», по тому же принципу, по которому современные фотоизображения некоторых объектов делаются в псевдоцветах. Иначе они просто не видны. Две похожих по форме и цветовой гамме фигуры он писал разными мазками: одну - плотными рядом лежащими, а другую – на миллиметровом отдалении друг от друга; и получал совершенно разный эффект. В своей игре он разбирал изображение на базовые элементы, а потом, чтобы получить новый образ, ткал из темноты и пустоты облик человека, как в «портрете Волларда» или клонировал образ чудищ «Герники». Прообразы чудовищ, не будучи жизнеспособными, издохли, а их изображения останутся в мифах символами зла, словно кровожадные драконы и Лернейские гидры.

В своем изобразительном инструментарии Пикассо также свободен как в подходах к искусству. Рассматривать мазки в его живописи маслом (считывать эмоции, уровень мастерства, оценивать каждый из них, как уникальный кирпичик нового образа) или, например, изучать то, как он использует холст в создании изображения, от чего оно начинает дышать через переплетение ткани, по сути, - эстетическое удовольствие высшего порядка для фанатиков живописи.

Конечно, абсолютное большинство зрителей не принимает живопись Пикассо. Но, если судить по моим друзьям, после посещения выставки смягчились даже самые стойкие его ненавистники, считающие, что последнее значительное слово в живописи было сказано импрессионистами (диагноз!). Раньше, одно упоминание имени П.П. приводило их в состояние неконтролируемого гнева и вызывало самые критические заявления с сопутствующим разбрызгиванием слюны. Теперь, отрицать в лоб его творчество неловко, это вроде как сказать что Земля плоская и фраза «Ну не люблю я Пикассо…» звучит скорее как признание ограниченности собственного восприятия.