Навечное интервью Эрла
(sense fiction)

Глава 1. Навечное интервью
(Последняя остановка)

Даже если бы никто не сказал мне, что начинается осень, я бы все равно это знал. Меняется угол наклона солнца, чуть холодеет и становится резче воздух. Листья на тополях сохнут и коричневой стружкой падают по обе стороны бордюров на дороге. Моя осень начинается в августе.
Вот я сижу в машине с открытой дверью и смотрю, как чернеет гранулами заново положенный асфальт. Я люблю гулять по нему босиком. Такого нельзя позволить себе в городе. Но я могу. Я делал это всего лишь два раза в жизни. Промочив под рекой дождя ботинки и сейчас. Еще я как-то встал на асфальт, точнее, в мокрую снежную лужу, чтобы привести себя в чувство. Да и сейчас я делаю это по той же причине – хочу почувствовать свою связь с жизнью.
Давайте знакомиться. Я – Эрл. Немного странное имя при моей в общем-то заурядной внешности. Буква Э всегда казалась мне самой странной из произносимых букв. Поэтому, как только появилась возможность, я переименовался в Эрла. Я Эрл, и я писатель.
Как я стал писателем? – Технически очень просто: сначала я записывал все в маленькой книжечке с листами в клетку. Но потом понял, что клетка ограничивает меня, и книжечки стали бесклеточными: я пустился в бесклеточное пространство… Ну, а затем все просто переносилось на листы бОльшего формата. Иногда чтобы написать правильную главу, ту самую, которая была бы к месту, мне нужно почувствовать ее запах. Я часто находил его - хотя, конечно же, и это был не запах - в других книгах. И потом, удерживая в носу, писал, перекладывая его в свою книгу. Да не сочтут Боги это плагиатом!
А когда проходит время, я перечитываю свои творения и с неизменным азартом ставлю себе диагноз.
Я долго, очень долго не знал, чем же хочу заниматься. Мои друзья влюблялись в сцену, компьютеры, гитары и спорт. А я не знал. Но потом услышал отличную фразу: «есть профессии первой и второй половины жизни» - и многое понял. Я всегда чувствовал себя «во второй половине жизни». Самое интересное, что это не имеет никакого отношения к возрасту. У Фрейда есть фраза «человек взрослеет и в этот момент начинает понимать, что на самом деле ничего не изменится, и он всегда будет ощущать себя одинаково». Вот так и было со мной. Меня совершенно искренне удивляли люди, которые с детства что называется «находили приключения на свою задницу» - люди первой половины жизни. Я же был разумен и осторожен. Человеческие страсти меня не будоражили – гонки, покупки, мужчины, женщины, продолжение рода, превосходство, неврозы… Приключения Жюль Верна я переводил на свой внутренний язык, как «путешествия с созерцанием пейзажей и попадания в нежелательные ситуации». Человечество вообще, как таковое, меня долгое время не интересовало.
Я считал, что в нынешнее время великая литература возможна только о фантастическом, ибо это единственное, что осталось недосягаемым. Казалось, что после литературного постмодернизма ничто новое в человеке не возможно - ведь человеческая психика неизменна. Все вокруг меня стало характерно-детальным, схематичным. В результате люди, как таковые, мне были не интересны - я замерзал людей в одни и те же рамки. Много позже пришло осознание западни, в которой я оказался – я постепенно терял ощущение жизни.
Де жа вю…
Да, именно déjà vus. Такое впечатление от жизни преследовало меня многие годы: я все это уже видел, мне все это показали. И очень странно жить, когда жизнь это именно то, что ты от нее ожидаешь. Смысл жизни в этом случае непонятен.
Собственно, моя первая история и была ответом на déjà vus – я пустился на поиски большего. За свою не слишком долгую жизнь я прошел несколько стадий – от всепонятности до хаоса ощущений. Должно быть, тогда-то я и ощутил себя писателем – человеком, которому все неясно.
Я очень люблю описания – мое идеальное проявление порядка слов по отношению к миру, внешняя интерпретация моей внутренней жизни. У Вас есть любимые места в городе? Давайте я расскажу Вам про свои. Люблю гулять по городу почти ночью, в пустынные городские выходные, заглядывать в дворы домов, которые спешно пролетаю под светом солнца на машине. В такие моменты город, в надежде проветриться, раскрывает мне свои внутренности.
Вот на балконе массивного каменного дома, с тяжелыми высеченными формами балюстрады, стоит лишний - щуплый человек в майке на лямках, лишний, как деревья, выросшие на крыше или балконе.
Или вот сам этот Дом, такой серый и нависающий над рекой, сплошь покрытый дощечками с высеченными портретами профессиональных революционеров… Когда-то сюда, в этот ночной колодец въезжал воронок, двери подъезда хлопали раз… два…, и он увозил в неизвестность опальных героев империи. И некуда звонить, негде узнавать… Странная профессия.
Или деревья, растущие вдоль красных стен и сторожевых башен – рослые, насыщенные, почти атлетические. Они лучшие представители своего рода. Они посвятили свою жизнь сцене, словно великие актрисы и балерины... И они не имеют детей – их выпалывают, создавая идеал – чистое, задуманное.
Или вот, Осмысленный перекресток. Кажется, я когда-то писал про него. В системе этого перекрестка, ограниченного определенным пространством и временем – асфальтом и светофором - у всех есть цель. Глядя на него,я чувствую позвоночную веру в человечество – не могут же люди бесцельно так сильно куда-то стремиться.
… Проблема в том, что после этого перекрестка я умер. Эмоционально конечно. Я ощутил, что жизнь коротка, ощутил, лишь на секунду, конец своей человеческой бессмертности - когда внутри ТЕБЯ твоя жизнь бесконечна. И в этой конечной жизни ты либо лишний, либо успешный, либо нет, но ты к этому стремишься, к концу!
Итак, я умер. И подытожив свою жизнь, написал собственный некролог. Писал я его совершенно честно, но только со своей точки зрения, с точки зрения СВОИХ, а не социальных жизненных этапов и достижений.
в 7 я был взрослым, но мне не хватало фактов. Тогда я чувствовал себя точно так же, как сейчас;
в 10 я боролся со своими комплексами когда, рядом с тобой есть человек твоего же возраста, на фоне которого ты ощущаешь себя статистом;
в 12 лет я обнаружил множество вещей, жить с которыми было неудобно: внешность, будь она плохая или хорошая. Меня раздражала смена мнения обо мне в зависимости от того, как я выгляжу.
Мне было неудобно из-за наличия или отсутствия денег: если они были, их нужно было тратить с умом; если их не было, то необходимо было достать. Я постарался научиться их не чувствовать.
Меня раздражала влюбленность, которая выбивала из колеи нормального существования и заставляла нервно дергаться по первым двум поводам;
в 13 я был взрослым и имел свое мнение;
в 15 я стал старым и хотел карьеры;
в 18 я устал от жизни;
в 20 мне не повезло, и я встретил множество людей, достигших или стремившихся достичь чего-то. Но даже в своем зените они оказались для меня не значимы, были не такими, каким хотел быть я.
Жидкое время (как у Дали) В нем я узнал множество таких людей – хлипких идолов, на которых проецировались высокие состояния - величие того, чем они занимаются, но сами они были несравнимы с тем, чем представлялись. Кажется, после этого у меня исчезло желание говорить о себе. Ведь то, «кем я был» всегда так далеко от того, «что я есть». Всего лишь через четыре года в организме не остается ни одной клетки, которая бы сохранилась с тех пор. Ну, разве что зубы, которые так сентиментально «кладут на полку».
в 21 оглянувшись на себя, я понял, что был жесток и решил стать добрым;
в 22 я уже знал все ответы. Но, как позже выяснилось, есть такой удивительный человеческий феномен – объясняя себе явление, мы избавляемся от него. Так вот, я избавился от всего;
в 23 началась Эра Déjà vus, и я перестал понимать все.
Собственно, по моему личному летоисчислению я должен был умереть именно в этот момент или чуть позже, т.к. достиг своей цели – все про все понял (в общих чертах, конечно) и больше ничего не происходило. Знаете, в 70-е годы было создано столько оружия, чтобы наступил конец света, а значит, в каком-то смысле он уже был… в какой-то из реальностей. Так что в какой-то реальности я умер. Но не в этой… Собственно, с этого момента постепенно стала появляться моя «другая» жизнь;
в 24 еще была агония и надежда на судьбу. Я решил, что раз уж меня не забирают, то надо жить и посмотреть, что же будет. Судьбы в моем прежнем понимании я не ощущал – ничего не происходило, и я изо всех сил постарался увлечься бытовыми мелочами и простыми человеческими радостями. Но радость и веселье оказались очень однообразны. А как только они приедаются, ты попадаешь в грустную комнату. «От добра добра не ищут, - согласился я - между ними всегда долгая грустная комната». Гораздо позже я вычитал, что только «из очень большой тени непонимания может родиться что-то новое»;
в 25 я стал потихоньку понимать себя, основываясь уже на своей второй жизни.

Глава 2. Вторая жизнь
(Можно стоять, но это я уже пробовал)

И звуков небес заменить не могли
Ей скучные песни земли.

Когда началась моя вторая жизнь, я со всей ответственностью осознал, что ни ум, ни опыт нельзя измерить годами. Есть только события, осознания и понимания, поэтому от традиционного летоисчисления во второй жизни я отказался.
Я хотел быть писателем, хотел, чтобы светился мой текст, хотя понятия не имел ни как, ни чем этого добиться. Просто знал, что у меня иногда получалось. Пришло время обратиться к научной литературе. О! Тогда мне показалось, что литературоведы похожи на первоклассных хирургов, вскрывающих тело текста, чтобы среди его органов найти душу – магию порядка слов, магию образа, понять, как оживает образ и сконструировать законы пластики реальности. Но волшебство начинается, когда ниточки человеческого сознания, энергетики, подцепляются к спящему источнику - тогда начинается ток воображаемой действительности. Занятно, но я знал это лучше, чем они.
Я искал эту вибрацию, эту жизнь в неживом (в самом деле, я до сих пор думаю, что это именно волновая вибрация – то, что заставляет текст светиться). Углубляясь в поиски, я все больше ощущал себя чем-то вроде проснувшегося биоробота, пытающегося осознать ток, проходящий по его медным или полупроводниковым жилам.
Тогда я осознал искусство: оно - островки, где навечно поймана искра жизненности, и откуда, как из любого проявления стихии огня, можно было эту жизненность взять, с тем, что ее не убудет в источнике. Один Великий говорил: «не знаю, кто более талантлив – писатель, способный описать проявление человеческого существа во всех подробностях или музыкант, сжавший основные человеческие понятия до музыки». Но для меня все эти искусства, конечном итоге были источником… и описанием всеобщего - деревьями. Растет дерево биологии, дерево химии. И в некоторых местах их ветки сблизились и срослись, образуя смежные науки – биохимию, биофизику. Но Смысл этих деревьев, как и всего сущего – описать воздух между ними - жизнь, или даже жизненность.
И я хотел этого - написать про Идею того, что должно быть , уйти от создания платоновской иллюзии, дойти до того, о чем так упорно писали символисты. Я искал свой рай. Я создавал свою реальность.
Это был, наверное, первый мой серьезный ответ-осознание. Да, я прошел всезнание, переданное мне другими людьми и их мирами – у меня сложилась картина мира (довольно сомнительная идея, помещающая какой-то образ между вами и миром). К 23-м годам мне безвкусно, безароматно, безнервно ответили на все мои А? И наконец-то внутренне дошел до разницы между тем, что «ты смотришь» и «тебе показывают»: «не все то живо, что кажется живым ». Я учился смотреть сам. (Об алгебраическом методе мышления человека, описанном Шкловским, лично я узнал несколько позже. Суть его в том, что вещь, виденная нами ранее, перестает восприниматься, т.к. в мозгу уже есть ее отпечаток. И дабы не утруждаться, мозг предпочитает использовать этот самый отпечаток, а не воспринимать вещь заново. Собственно на этом же основано чтение. Мы узнаем большинство слов по первым буквам, предпочитаем использовать альфа ритм мозга, отвечающий за воспроизведение рутинных действий).
Свой Рай я искал через «настоящее» - то, что обладало для меня светом – что угодно – от аргентинских груш до чужого правильно подобранного порядка слов. Оно, «настоящее», словно маленькие камушки падало на маховик, раскручивая мое внутреннее пишущее. Я пытался писать только настоящими словами. Хорошая проза по сути – обертка нескольких Настоящих слов, которые тебе нужно выписать… Но невозможно говорить ТОЛЬКО настоящими словами - они будут бессвязными. И писать только фразами с настоящими словами практически невозможно. Человек, я бы сказал, не выдерживает такого потока. Он слишком на него давит – точно математическая формула. И вот тогда-то я оценил поэзию… - квинтесенцию музыки ритма и содержания слов.
Но я продолжал вырабатывать настоящее, писал об ИДЕЕ, нащупывая «воздух» между деревьями. И, казалось, мне удалось обрисовать этот воздух, почувствовать его ток сквозь пальцы, создать свою плоскость. Но это были поиски в прозе. А в поисках жизни мне не хватало самой жизни - ощущенческой глубины – слишком математично все выглядело. Так мне тогда казалось. А чтобы найти эту глубину, нужно было выйти на новую траекторию, найти следующую точку, создающую объем, сделать мое написанное пространство более-мерным.
Я ощупывал материальный мир вокруг себя. Оказалось, что он открывался для меня, прежде всего, через «вижу», много позже «слышу». Я никогда не писал про вкус и очень редко про запах. И даже видимое было для меня неравноценным. Я не любил цвета, кроме синего, наверное. На остальные я, в общем-то, не реагировал – не разрабатывал эту бестелесную мышцу. Родко , подошедший так близко к Идее выражения чистого неразумного ощущения, писал по одному ощущению на одной картине. Я же собирался добавить глубину ощущения своим мыслям.
Чтобы почувствовать Вкус, я сделал то, что делал всегда «встал в лужу»… и полез в холодильник. (Конечно, какие вещи особенно эффективно делать в минуты таких вот просветляющих эмоциональных приступов. В такие моменты восприятие мое совершенно искажается и тяготеет к ассоциациям. К примеру, если бы в тот момент мне бы просто показали холодильник и сказали «лопай», я бы моментально подумал, что в холодильнике воздушные шары и они непременно будут вылетать – и я буду их лопать просто ради забавного звука «чпок»!..) Итак, я начал с салата. Кислый привкус, не такой пронизывающий до ушей, как лимон, но освежающий ощущения и само воспоминание «вкус» накрыло меня. Я отключился от разума, пил холодную воду утром в день, когда пахнет дождем, я слушал, как падает, глядя на город, дождь, слышал его, блуждая в наваждениях.
В 25 (в моей первой жизни) – наступил кризис среднего возраста. Наверное, еще раньше, когда я учился, слишком много усилий было затрачено. Я годами не высыпался и оттого мысли, такие верткие и блестящие, словно кильки в первый месяц каждого учебного года, позже ржавели и гудели, как чугунные трубы. После института, чтобы прийти в себя, мне потребовался год.
В 26 я понял, что жизнь коротка или ее не существует вовсе - об этом я уже упоминал. Для меня все окружающее стало сказкой об ускоренном времени. Ускорялось все, в том числе и ощущения. Благодаря четкому описанию состояний души писателями предыдущих времен, мое поколение точно знало, что есть что, и когда это должно произойти. Но оно происходило раньше. Мне все это напоминало начало века ХХ.
Словно за ненужностью, сплюснулись долгие переходы, и теперь за год мы проживали почти 10 лет. Представьте, что Ломоносов мог восхищаться чем-то 400 строк. Теперь все уместилось бы в восемь. Все мы словно жили не в описанной физиками расширяющейся вселенной, а летели к черной дыре, где каждый атом стал бы многотонным. Мы мгновенно обменивались подробностями жизни, упорядочили большую часть мировой информации и теперь были готовы делать тысячелетние выводы.
Как раз в это время я увидел осмысленный перекресток и где-то умер. Теперь могу сказать почти точно – это было окончание моей первой жизни. Тогда мне было 26.
Хоть эта жизнь и не была у меня последней, ее окончание стегнуло меня розгами, словно умирающий дракон хвостом. Ее тень прошла через мое тело, поиграв своей плоскостью на каждом нерве. Я узнал, что так же как жизненность летит общей волной и струится из настоящего, так же по людям идет волна конца этой жизненности. И все мы словно стоим на узкой песчаной морской косе, где сходятся волны двух морей. Одна из мировых волн захлестнула мои ноги, и всей мощью мне открылся горизонт темной стороны души. Там, на клокочущем горизонте, я увидел границу себя – потерю разума или «состояния аффекта» - говоря юридическим языком. Стоять на границе - это вроде умения «пить ровно до тех пор, пока тебя не покидает разум». (До этого я никогда серьезно не задумывался, почему злость или ненависть называют черными - теперь я это знал). Там, на горизонте, море моей души кипело черным, словно резина, источая убийственно мерзкий удушающий запах. Наверное, тогда я взглянул на горизонт ада, того самого, про который так много знали в Средние века.
Наступили тяжелые времена. Это про них я написал «Повесть сбежавшего человека». Я не пропустил волну дальше, но одна эта микросекунда моего стояния на грани собственного ада - когда я ощутил конец своей человеческой бессмертности, ощутил страх «несбыться » - запустила патологический механизм самоуничтожения: даже во второй жизни жизненность моя гасла, и я переставал видеть настоящее. То, что прежде было им – стало мумически пресным. Но я прекрасно понимал, что это в Моих жилах заморозилась и перестала течь кровь. Я не знал, куда двигаться дальше, ибо я всегда осознавал только закрытые пути: неудачи ограждали меня от них. Например, если я думал не о том, то мог споткнуться или удариться. Но, когда я шел в правильном направлении… направления я не чувствовал! Равнина без дорог. Мой истинный demonio молчал.
На меня нашло уныние - плесень жизни, один из смертельных грехов, который разрушает, делая из тебя, еще чуть живого, среду для обитания других. «Круговорот меня в природе», - усмехался я тогда. - В тот момент, глядя на переливающуюся на солнце белесую траву мне вспомнилось мое прежнее сияющее лицо в «Доме на берегу». Да… есть мудрость в том, что в конце жизни человека закапывают в землю, ведь волосы так похожи на переливающуюся на солнце траву.

Глава 3. Последний день Атлантиды
(Дойти можно)

Шли дни. Я жил в доме, выходившем на набережную прямо напротив речного острова, застроенного красными кирпичными зданиями эпохи цепеллинов. От зданий шла широкая округлая лестница, на которой любили ночевать утки. Здесь бликами играло солнце - однажды оно показалось мне утопическим, таким, каким бывает в самый счастливый день – последний день перед гибелью меня-Атлантиды. Волна жизни так и не вернулась ко мне в полной мере. Я жил лишь частью себя, во сне или точнее параллельно с жизнью. Мне никак не удавалось «взволноваться достаточно», чтобы ощутить, а не только знать, что она есть эта реальность.
К набережной вели многочисленные городские дороги и дорожки, но я почти всегда предпочитал им одну конкретную. Часть этой дороги шла параллельно трамвайным путям. Я очень любил ее в момент, когда рядом звенел трамвай, и моей машине удавалась ехать ровно напротив вагонов: я стоял, вагоны и люди в них стояли, а все вокруг неслось и смазывалось от скорости. В эти краткие моменты я успевал быть, оставался частью жизни. Иногда мне кажется, что вагон этот непременно должен был бы быть желтым, как в чужом электрическом сне наяву .
Я часто пускался в бесклеточное пространство записной книжки, чтобы не забыть свои настоящие мгновенные впечатления, ведь мысль молниеносна, и на осознание ее требуется время. Я вечно таскал книжечку в кармане. Борясь за это настоящее, словно манифестом выживания и полноты бытия, я купил себе небесный голубой костюм, такой, какой можно позволить себе носить только в летний, не запредельно жаркий полдень на побережье, и с упорством носил его везде, создавая свой мир, свою реальность. И реальность эта настоящим существовала, но, к сожалению, пока только перед моими глазами, размываясь по бокам.
В самые очаровательные дни я сидел на деревянной пристани, глядя на исполинский вечно уплывающий железный корабль и недвижимую зовущую куда-то фигуру. У нее тоже, наверное, была своя реальность. Надписи на досках пристани неизменно были свежими, как будто мира не существовало еще несколько месяцев назад. Легкая рябь воды, бегущая всего лишь метрах в пятидесяти, которая, казалось, так много всего отражала: столько цветов и очертаний… - на самом деле отражала только белое или черное, речное белое и речное черное, такое же как и все не мои впечатления, доставшиеся мне из эры deja vus.
Я сидел, а вокруг, на деревянных досках пристани, были люди, но я не интересовал их, они меня. (Люди, отдельные субстанции, их междоусобные отношения, человеческие страсти стали для меня чем-то вроде запретительной темы, высказанной и опошленной до той степени, которая предполагала полное забвение со стороны любого пишущего лица лет эдак на двадцать. Я запретил себе писать об этом еще в эру Deja Vus. Но в начале моей второй жизни, отказавшись воспринимать мир окончательным - таким, каким я его видел в эру deja vus - я обнаружил, что человеческие взаимоотношения все больше напоминают громадные клубы пара. Плавно переваливаясь, они показывали свои стороны, одну сторону за другой. И не было в них ничего окончательного: клубы могли быть однообразно круглыми, не меняющимися годами или наоборот, перились, разносимые ветром человеческих страстей). И хотя уже давно наступило время, когда мне захотелось слушать, ибо моя речь для других перестала приносить удовольствие, я избегал людей. Я знал, что в голове другого человека есть много информации, которую он тщательно собирал всю свою жизнь, но очень часто разговоры с людьми напоминали мне диалоги шизофреника: как только в голове возникал вопрос, так почти сразу появлялся и ответ (тот самый, знаемый, из первой жизни), и все, что вокруг говорили, было мне известно. В итоге я старался общаться с людьми, которые говорили о том, о чем в мою голову даже вопрос прийти не мог: «пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что».
Однажды я сидел среди людей и наскальных надписей на пристани и ждал. (Если бы мое поколение пытались бы классифицировать французы 18 века, они бы назвали это поколение futur sensor – ожидающие будущего. Мы гораздо больше любили забавные предсказания будущего 20-х и 80-х годов ХХ века, чем правду другого времени. Французам того времени будущее казалось совершенно непредсказуемым, сейчас же оно было слишком близким, готовым наступить через 2-3 года. За этими пределами никто будущего представить себе не мог. Оно либо заканчивалось катастрофой, либо просто принципиально не менялось). Я ждал, ждал, а потом совершил свое первое настоящее действо за долгое время: я вдохнул, расправил плечи …. и выдохнул. Выдохнул так, как это делают, когда однажды проходит волнение, проходит страх, проходит любовь, и человек говорит себе: «Все. Свободен».
Я думал, что ждал, а, оказывается, ждали меня: кто-то оставил журнал, и я, сам не зная, что именно мне нужно, получил нечто человеческое и нечеловеческое одновременно.

* * *
Итак, их было десять. Десять измерений, которые смогло придумать современное человечество. Изначальный взрыв вселенной, слово божье или что-то там еще, породили не только наше время и пространство, но и все возможные предопределенные вариации пространства и времени, укладывающиеся в десять измерений. Четыре измерения всем известны – длина, ширина, высота и время. Пятым я считал вероятность (то есть взгляд на нашу жизнь сверху, как на нарисованный комикс), а шестым - всевероятность (взгляд на все возможные варианты комикса с одним началом – рождением и одинаковым концом - смертью).
То, о чем я узнал из текущих физических исследований, опубликованных в журнале, было поистине грандиозным. Вопрос оказался не в том, что что-то предрешено и предрешено одновременно: то есть, спланированы все вероятности и все они существуют параллельно. (Их можно было бы представить себе, как лучи, исходящие из одной точки). А в том, чего я не мог себе представить - как одна вероятность или измерение может перейти в другую, и так далее. Как идти туда, куда ты хочешь прийти.
Механизмом перехода было Intension - Намерение или Стремление, возможно «Вера» в ее истинном толковании, пятое измерение. Это Намерение действовало по правилу сложения векторов – корректировало твое движение, чтобы постепенно прийти к той вероятности, что совпадала бы с истинным корнем твоего внутреннего Стремления: не тем чего, ты хочешь, даже не тем, что ты подразумеваешь – все это слишком разумно, а тем, куда ты направляешься. Вектор обладал скрытой динамикой, получал жизнь только при соприкосновении с живым существом, (вроде скульптуры Дискобола, который двигается, если ты его обходишь, или текста, который читаешь).
Мое же личное открытие заключалось в том, что я совершенно точно знал, что имели ввиду физики и знал, как происходят такие переходы. Я это испытывал!!! (Можете мне не верить, но я даже радостно попрыгал на пружинистых досках пристани)
А испытывал я следующее: при появлении вектора Намерения происходило постепенное изменение самого человека. Дальше возникало, едва заметное Сопротивление, упругое, как толстая резина. Наткнись я на подобное сейчас, мне было бы абсолютно ясно, что это и есть та самая слабая точка текущей реальности, надавив на которую можно перестроиться в течение другой реальности, альтернативной. Да, я долго искал эту точку, опираясь на которую можно перевернуть мир. Я даже роман об этом написал, аж в трех частях!
Надо сказать, что помимо некоторой почти физической упругости сопротивления, появление таких мест в пространстве сопровождается определенным ощущением во времени - приходит навязчивое, болезненное ощущение необходимости сделать что-то, что совсем не вяжется с течением настоящим жизни . На пике ощущения, я уверен, эффективность требуемого внутренним сущим максимальна. Каждый шаг, каждое движение, кажется, вот-вот начнет оставлять видимый след в воздухе. Совершившийся же переход дает чувство невероятного освобождения.
Помню, после всех этих мыслей и даже прыжков я, будучи уже дома, за письменным столом, смотрел на лампу. Накрытая белым бумажным абажуром в тенях колыхающихся занавесок, она напоминала луну. Вокруг кружилось множество мелких мушек и комаров, а я сидел и думал:
- Интересно, счастливы ли эти мушки оттого, что смогли так близко подлететь к лампе?

Глава 4. Человек вчера
(К чему идти?)

Рассвет был уже близко. С балкона я видел, как сизая дымка равномерно закрывала горизонт. По небу осторожно ползли тонкие серые тени. Один глаз – луна, удивленно раскрывшись, висел прямо над головой, не зная, чего ожидать от меня и завершающейся ночи. А тем временем сизая дымка на горизонте, подернувшись неведомым волевым движением, начала постепенно выгибаться. Она поднималась, светлела, затем словно бы разделилась надвое. Нижняя часть дымки так и осталась безвольно лежать параллельно горизонту, верхняя же изогнулась и походила теперь на сизое небесное веко. Лежа на самом востоке горизонта, оно постепенно открывалось, и большой красный глаз Бога Ра не увидел город.
Мне всегда казалось, что Ра видит землю только в эти первые секунды дня. Потом глаз закатывался в небесной орбите, становясь слишком ярким. чтобы видеть, превращался в колесницу Гелиоса, и плыл дальше, на запад. Так начался тот день. В первые минуты после рассвета мне было особенно холодно и неуютно - в новом дне я был лишним, человеком из «вчера», человеком в майке на балконе массивного и безоговорочного «сегодня».
Я вернулся к столу, преклоняясь перед настоящим, погасил ложное мушиное божество и отправился на кухню, чтобы выпить ложку пахучей травяной сердечной настойки, от которой по всему моему телу проходила волна непринадлежания. Настойка лечила меня от самого себя, от слишком синей ночи и быстрого утра, от самозахвата паутины моих нервных волокон, от вечного мозгового шторма. Она досталась мне в наследство с Тяжелых времен.
На стене над столом висела картина Шагала. Тщедушный герой - он никогда не парил в облаках с грацией ангела, а лишь беспомощно висел коромыслом меж небом и землей. Только крылья несли его, не давая разбиться. Вот и я висел, облокотившись на спинку стула, не зная, что делать.
С точки зрения Intention (Намерения), для того, чтобы двигаться по векторам измерений, я должен был к чему-то внутренне стремиться. Но моя первая жизнь, в которой я все понял, скоропостижно закончилась, а мне до сих пор было тошно от хлипких идолов.
Ответы обычно приходили ко мне достаточно нестандартными способами. Знаете, в каждом возрасте свой мозг, разный, с разными ответами на эту действительность. Бывает, что для того, чтобы увидеть что-то, нужно выключить свет и остаться наедине с лунными тенями. Так что я залернул шторы, положил голову на подушку, закрыл глаза, и оказался в темноте собственного колодца. Пока я-телоробот лежал с закрытыми глазами, я-внутренний человечек продолжал таращиться в каменную стену собственного колодца-тела. Я таращился в нее, кажется, часами, полный надежд. Так продолжалось до тех пор, пока до меня не дошло, что нужно просто разрешить себе поднять голову и увидеть небо.
Мысленно подняв глаза, которых уже давно на мне не было, я посмотрел на свой извечный сачок для ловли мыслей. Мысли летали стремительно, точно облака на близком черном прерывающемся небе. Некоторые плыли длинно, увлеченно, другие неслись сбитые клочьями за стену колодца, туда, где были уже не видны. Некоторые летели так низко, что за ними хотелось прыгнуть и ухватить. Или лечь вместе с ними на невидимую движущуюся полосу. Сидя в колодце, я раздумал, как же мне вышагнуть из дня вчерашнего в настоящее. А пока сквозь прогалины, неслись меж всего этого безумия далекие вечные звезды, несся под ними я.
Я был полон идолами: рода, пещеры, театра, рынка , был полон несвоей системой категорий, авторитетами из детства, тенденциями сегодняшней жизни…
Я был безумен в те дни, но порой мне кажется, что еще никогда я не мыслил так четко. Все еще ощущая горечь трав, я думал о том, что же мне делать со своим открытием. Река моей жизни впервые набрала достаточно мощи, чтобы нестись без лишней пены. Прошли пороги тяжелых дней, я вынырнул, и гладь жизни оказалась теперь ровно на уровне моих глаз. Впервые за очень долгое время мне удалось чуть приподняться над ее поверхностью и заглянуть в будущее - вокруг были горы, горы других устремлений, совсем другие, непонятные мне, но видимые на фоне текущей воды, не закрашенной проваливающейся пеной жизненных порогов. Горы тянули меня, эти снежные пики других устремлений. Я хотел и готов был осознать их… но нет. Я попросту спал.

Глава 5. Выше
(У меня есть ноги?!)

Мимо меня проплывало что-то большое. Я открыл глаза и с удивлением увидел, как что-то плывет по реке. Густой стяг в едва колыхающейся невесомости, видимой мною с дивана, медленно скрылся за оконной рамой.
Я вышел на улицу. Пока я спал, город готовился к празднику. Движение вокруг моего дома перекрыли. Темнея, небо спешно стирало свои границы, словно предчувствуя, что в него сейчас будут многократно стрелять салютом… На меня же, как это часто теперь бывало, напало настроение раненного невмешательства: я не хотел быть в такой жизни, в несвоей реальности. Все еще оставаясь человеком-вчера, сторонясь людей, я шел, избегая крупных улиц. Вокруг нависали дома эпохи цепеллинов - эры начала безвременья и неизвестности пути – эпохи меня текущего. Красные фабричные стены с черными веерами кованых павлиньих прутьев на громадных, в несколько этажей, окнах - я шел и удивлялся, что эти дома существовали и в то далекое столетнее время, время изобретений, паровых машин, железных махин, обновления.
- Интересно, - говорил я сам с собой (я так довольно часто делаю). - Если я здесь, в этой реальности, то есть ли я в другой реальности.
- Нет, - отвечал я сам себе, - Я активизирую одну реальность. А все вероятности есть до и после меня в сейчас. Я центр восьмерки. Я квант. Я-внутренний человечек - квантуюсь. С точки зрения квантовой физики, если в доске сделать две дырочки и пустить через них квант, то он пройдет через обе эти дырочки . Одновременно. (Сам удивляюсь, что иногда могу такое вспомнить. Где-то вычитал, видимо).
- Тогда получается, что квант является субстанцией следующего измерения, что все объясняет. Я же могу одновременно видеть два противоположных угла листа бумаги или одновременно знать все содержание моей собственной книги. А, допустим, нарисованная на этот самом двухмерном листе крыса или герой книги - нет. Они внутри.
- Да, но до тех пор, пока я не смотрю на этот лист, никакой связи между этими двумя точками не будет, точнее их будет бесконечное предопределенное множество. Внедрение в систему, когда ты начинаешь на нее смотреть, убирает остальные альтернативы, оставляя только одну – ту, на которую ты смотришь. Это называется селекция альтернативы. Вроде лунной дорожки на море, которая всегда идет именно к тебе, как и к каждому стоящему под луной. Хотя на самом деле эта дорожка есть только пока ты ее видишь. Закроешь глаза – и ее нет.
- Дети почему-то об этом знают. Некоторые все время оборачиваются, надеясь поймать тот момент, когда за тобой ничего нет. Вообще ничего нет.
- Собственно, это и есть научное обоснование возможности влияния человека на выбор реальности, в которой он находится. Если ты смотришь на эту реальность, то только она для тебя и существует!
Вот за таким милым внутренним диалогом я дошел до кафе, где меня ждал один из тех людей, которые могут рассказать о том, о чем я и подумать не мог.
Кафе было откровенно рыжим. Рыжими были стены, оранжевым был свет. Мой друг уже сидел за столиком. Кстати, это была премилая девушка, одна из тех безобидных существ, которые прекрасно знают, что жизнь трудна и все же противостоят этому мнению, как могут. Она была еще милее, так как сверкала брегетами, чуть заметно шепелявя и носила цветные карие линзы от чего (я лично проверял, надев как-то эти линзы) все вокруг окрашивалось в розовато-коричневый оттенок. Одним словом, она совершенно буквально смотрела на мир через розовые окуляры. Познакомились мы судьбоносно: шли по коридору навстречу друг другу и как-то вдруг познакомились. Просто так. Без предысторий, грязных намеков и тому подобное – бывают же люди, которые, встречаются тебе в каждой жизни, и ты их узнаешь. Ее звали Миная. Точнее, по-настоящему ее звали как-то на М, но она переименовалась, услышав мою историю. Вобщем, я был безумен, она в своем роде тоже, и мы всегда о чем-нибудь этаком говорили, поэтому лично я считал совершенно нормальным без предварительных реверансов сообщить Минае о том, что было на самом деле интересно. Так что я совершенно без стеснения выпалил ей все свои разумения про квантовую физику, следующие измерения и так далее.
- То есть, перефодя на человеческий язык, миры многофариантны, параллельны и мы сущестфуем и дейстфуем фезде сразу. При этом можем переключать сфое сознание Я-внутренний человек с помощью Intention.
- Да! Точно!
- Ага! Могу самосапвенно нафрать, - продолжила Миная (не буду далее злоупотреблять искажениями), - но с точки зрения этих, как из там… ну епископы, священники… - она забарабанила рукой, - ну, в общем, ты понял. Есть довольно занятный факт: они всегда говорят о чуде, как чем-то, что может иметь только единичный случай. Если чудо повторяется, то оно является законом природы, пока не нашедшем своего объяснения наукой. При этом все знают о ликах Девы Марии, явление которых исчисляется даже не одним десятком. Но эти, - она молитвенно сложила ладони, - продолжают говорить об этих явлениях, как о чем-то единичном, о «едином чуде явления». И, конечно, никакого более или менее логичного объяснения этому нет. Но в квантовую физику с учетом трактовки эти чудеса вполне укладываются. Чудо действительно произошло единожды, но отразилось в нашей реальности в разных временах и местах. Что и подтверждает, что Дева Мария есть некое высшее существо для нашего измерения, то есть Бог.
- Ушам своим не верю! – я прямо-таки запрыгал на стуле (видимо прыгать я действительно люблю) и чуть не пролил чай на свой голубой костюм. – Ну а как тебе Intention?
- Хм, - она продолжила, - когда проводили исследования по всяким там племенам в Африке и изучали шаманов и индейцев, выяснили, что у них до сих пор сохранились легенды вроде «если будешь идти долго по степи и о чем-нибудь этаком думать, то дойдешь до древа жизни». Примерно так думали конкистадоры, когда открыли Америку. Они же плыли в Индию, а приплыли не туда. Поэтому долго считали, что они как раз и попали на тот свет. Эльдорадо и так далее. Это все оттуда пошло. В общем, архаическое представление, века так до двенадцатого в Европе, считало, что сознание и пространство объединены. То есть они имели представление о квантовой физике, но на ненаучном, а символическом уровне. Таком уровне, на котором они тогда могли этот мир понять. О! Еще вспомнила. Эти, как их там, ну про которых я уже один раз забыла…
- Духовенство?
- Да, точно. Так вот, по их трактовке, есть некий ЕДИНЫЙ мистический центр мира, но его выходы могут быть многочисленны.
- Ух! В меня уже давно закрадывалось ощущение, что если бы не многочисленные искажения, архаичное мировоззрение нашло бы свое подтверждение. Например, есть совершенно непонятное для меня выражение «бог есть любовь». Я знаю теологические интерпретации «бог дал людям дар любви, и поэтому они подобны ему». Но лично для меня это как-то непонятно.
- А что понятно?
- После твоего рассказа про единое чудо явления Девы Марии мне стало все еще более понятно!
- Ну и?
- Во-первых, любовь есть некое состояние, которое при совершенно чистой интерпретации не относится к конкретному человеку. Человек, которого ты любишь – это только инструмент, катализатор, позволяющий тебе приблизиться к некой абсолютной любви. Можно любить не взаимно. Монахини, между прочим, являются «невестами бога» - то есть, минуя человеческий катализатор, соприкасаются напрямую с некой «любовью». В средние века это называлось «лестница любви». Любовь человека к человеку есть ступень, на которой человек вообще учится любить, учится этому состоянию.
Так вот. Я считаю, что любовь есть некое облако, которое окутывает наше измерение. Возможно это разумное существо высшего порядка. Но мы можем соединиться с этим высшим облаком в определенный момент, когда начинаем ценить кого-то также или даже больше чем себя. Тогда мы становимся вроде как его органами.
- Мило! Туманно и альбионно! – усмехнулась Миная. - Хотя недоступно.
- Не перебививай, - отмахнулся я. - Во-вторых, мне кажется, это тоже облако, к которому нам позволяет прикоснутся, например, катарсис. Катарсис – момент очищения, избавления от личностных переживаний. А собственно, почему это считалось высшей точкой трагедии? Потому что это момент отчуждения личностного суждения, момент соприкосновения с высшим облаком. И заметь, в момент прекращения катарсиса, так же как и окончания любви или резкого разрыва с любимой, ты испытываешь физическую душевную боль. Мне кажется это боль при разъединении твоего духа или души с этим облаком. В-третьих…
- О боже! Тебе пора перестать сотрудничать с ведьмами на орбите! – подначила она.
- В-третьих, - повторил я, - смерть в таком случае – окончательный переход на уровень безличностности. И если ты не готов, и тебя еще отягощают грехи и личностное начало (еще Петрарка говорил «я - это мои грехи»), ты как капля, которая диаметром больше 0,5 мм выпадаешь обратно на землю. А если твой грех велик, ты пролетаешь сквозь землю.
- Я фыпала ф осадок! – скорчив рожицу, сказала она. – А проще нельзя?
Я только пожал плечами.
- У меня пока не получается проще, я тогда перестаю ощущать глубину и сразу чувствую дно.
- Станиславский, - со вздохом продолжила она, - придумал формулу хорошего спектакля: Выше, легче, проще, веселее. Думаю, она тебе необходима!
На этом мы и распрощались. Она всегда щеголяла «изрядными выражениями» - выходящими из ряда вон… По дороге домой, я все думал о ней, о ее странных знаниях, о том, как и зачем мы познакомились. Общих друзей у нас не было. Объективных интересов тоже. Было что-то, но это лично для меня было практически необъяснимо: мы оба хотели копать глубже, до той степени, пока вместо стандартных мозговых отпечатков не появится живая кость человеческой мысли. (Собственно, для некоторых это сакраментальный вопрос: можно ли не узнать друга? Или что, если есть книга, которая написана специально для тебя, а ты, может быть, ее никогда не прочитаешь? Исходя из теории Intention, если для достижения твоего внутреннего желания тебе нужна эта книга или этот друг – ты их встретишь. Точнее, ты их увидишь, тебя к ним потянет, и жизнь непременно даст тебе знак. Главное не пропустить все это. Но если ты пропустишь – то информация, которая была в книге или у человека, просто дойдет к тебе другими более долгими путями. Если, конечно, внутреннее желание твое не изменится). Еще я думал про рецепт театрального мастерства «Выше, легче, проще, веселее» , постепенно раскладывал его по полочкам и трактовал. Выше - дойти до предела своего понимания реальности, легче - убрать все ненужное, проще - объяснить простым языком, веселее - добавить жизненности. Если бы я был балериной, мне бы пришлось встать на пуант, изящно вскинуть руки, убрать жеманство и улыбнуться. Сейчас, я вроде бы встал на пуант.

Глава 6. Легче
(Так куда же идти?)

На следующее утро я, кажется, проснулся в той реальности, которая не желала меня принимать. Я ей мешал. Я вторгся в нее насильно. Без меня ей было удобно.
За окном пропало солнце. Я потерял уютность тела и был излишне бородат. Вообще-то я уже давно носил бороду, и не просто, а принципиально. Детские воспоминания, впечатления, с которыми вырастаешь. «Борода – это не для хлюпиков». Когда-то давно я решил, что хочу быть именно таким, и с усердием скоблил лицо, покуда борода не начала расти. Но все это было «давно и неправда», а проснувшись в сегодня, я оказался бородат излишне.
Хлебнув спасительной настойки, я направился в ванную.
В зеркале был не совсем я. Глядя в глаза, я узнавал себя по чисто номинальным признакам: волосы всклокочены, пижама та же. Дотрагиваюсь до щек, вижу это, а наощупь чувствую вялую кожу и уколы и как бы не чувствую их насквозь: пальцы начинают чувствовать, а щеки этим чувством не пронизываются.
- Проклятая щетина! – прорычал я, основательно сминая свое лицо и достал бритву.
Вот что, как ни странно, пришло мне в голову, пока я брился: сопоставив некоторые события своей жизни с ощущениями и желаниями, я вдруг выяснил, что в отличие от события, которое в данной реальности произойти может, событие, которое произойти не может – глухое. То есть через него не проходит поток реальности. Там пробка. Раздумывая над своим открытием, я снова оказался в реке жизни: вода вокруг вороха моих неисполнимых желаний стояла, словно бы образовывалась там болотистая заводь. Вокруг желаний вполне реальных, вроде «позавтракать», заворачивались потоки, уносившие меня в синеокую даль.
Из окунания в мысли, я вышел влажным, ароматным, лишь вполне бородатым. Но вокруг все же оставалась реальная пробка: не писалось, не леталось, не жилось.
- Не ищи энергию там, где ее уже нет, - сказал я, одновременно ставя себе диагноз и выписывая пилюли. Пилюля моя была проста: я должен был искать энергию не в себе, а на время одолжить картинку чужого мира. Люди говорят о таком состоянии «поддаться обаянию» или «попасть под влияние». О, для меня это было адски опасное занятие! Грозящее чем угодно, начиная с невозможности на себя положиться из сомнения в собственных силах, вплоть до полной потери себя. Я знал это с 10 лет.
Закрой глаза и отвернись; ужасно
Увидеть лик Горгоны; к свету дня
Тебя ничто вернуть не будет властно".
Но я собирался впрыснуть себе яд обаяния в микроскопической дозе и под строгим самоконтролем.
Шлепая по лужам в поисках обаяния, я втягивал ноздрями приятный воздух. Невидимые ветра вокруг постепенно сбивали в острова лебяжий пух тополей. Затрусил дождь, и город окончательно закрыло мутной пеленой.
- Как странно в этом моросящем полдне выглядели фонтаны! - подумал я, и дождь перестал капать, растворился в воздухе, завис над городом, и принялся вместе со мной изучать его закоулки, «фланировали в поисках иного опьяненья», как сказали бы символисты. Город раскрывал мне свои внутренности, и тогда я увидел массивный серый дом, в котором можно исчезнуть как в колодце; парадные деревья у красных сторожевых башен. Лицо мое вскоре и вправду опьянело и даже сошло с ума: щеки онемели, выдавая гримасы, нос покраснел. Ноги промокли, от ритмичных ударов пятками почти перестали чувствовать, закостыляли.
Но я наслаждался забытыми ощущениями. Многие годы я не видел зимы – убегал от ее серых туманных дней, меняя пояса и меридианы. Я убегал задолго до того, как холод давал знать о себе. А вот теперь, в летнем городе, вспоминая о зиме, я грустил о том, что так долго жил, не видя, как постепенно наполняется сизым холодом и индевеет город, как над ним стоит вечная предрассветная мгла, как многокрылое скопище крыш засыпает на скалах стен и, белея, ежится. А потом приходит влажный запах земли, приходит весна. Я грустил, что упускал длительность, упускал перемены.
Лишь через несколько часов я позволил себе присесть. Бар со стеклянной витриной-стеной, пустыми тяжелыми столами и духами мух, которые непременно должны были бы здесь водиться, стоял на углу одной из центральных площадей. Я зашел, а мой новый друг дождь прилип к стеклу с другой стороны.
Она шла там, вместе с дождем, под зонтом, наклонив его, словно пляжный. Английские розы – так называли этих девушек: бледная кожа, белые собранные волосы, длинное, изящное, словно осока, тело. Что еще могли сотворить я и этот дождливый туман?! (Вообще-то, я не люблю блондинок. Медовые блондинки слишком тяжелы для меня, в них много обаяния земного плодородия. Но я понимаю мужчин, увлеченных ими. Но светлые, почти белые распушенные волосы делают из таких английских роз нечто сверхъестественное, заставляют светиться).
Я все никак не мог понять, что же светлее: ее кожа или волосы? Но, как Беатриче, она взглянула на меня и вознесла в другую реальность: пока я не отводил глаз, эта реальность существовала – легкая, тихая, сияющая. Один взгляд. Второй был бы роскошью. Она скрылась.
Стоп. Началось. Вполне возможно, что настойка в моей голове с чем-то смешалась или к тому моменту я изрядно напился, хотя за секунду до этого мне так не казалось. Ощущения мои бесконечно расширились, постепенно охватив весь зал. Не сходя со стула, я начал чувствовать упругость реальности. Одна сторона меня оставалась человеческой, другая же поплыла, словно стала огнем, и языки его ощупывали то пространство, в которое собирались войти.
Чувствуя веселость, как войны в бою, который не может причинить им вреда, я выбежал на улицу. Но вместо улицы, дождя, асфальта, оказался посреди огромной простыни экрана. Простыня с объемным изображением повсюду. Но я уже был вне его… и просто отдернул простыню… Картинка стала НАСТОЯЩЕЙ.
Так я, наконец-таки, оказался в Сегодня. Вдохновение, посетившее, меня оказалось зеленоватого цвета и разливалось теперь прозрачным туманом, поднимавшимся от луж на нагретом асфальте, от травы, от всего живого, висевшего передо мной… Перед баром росло дерево.
- Зеленый цветущий бог во дворе! – громко подумал я. - Какой могучий и настоящий! Вот чего я хотел и искал!!! Я хотел и искал этого, настоящего! Я ВСЕГДА ХОТЕЛ ПРИЙТИ К ЭТОМУ! Ведь я даже писать хотел только настоящими словами!
- И-эээ… в чем дело? – громко ответили мне.
И я, надо сказать, не удивился. Уточнять, кто со мной говорит не стал, и продолжил:
- Я хотел быть таким, а не заставить окружающий мир согнуться и любить меня прежнего! Но мне были всегда непонятны такие «абсолютно настоящие существа или люди», люди-планеты, люди-динозавры, люди, обладающие по моему разумению каким-то следующим для человечества качеством – качеством следующего человечества. Я так долго не понимал, в чем же их отличие от других людей, умных, смелых и красивых, но все же не перешедших на следующий уровень. А вот сейчас понял! Посмотрел на.., - я запнулся, - … дерево и понял!!!
Я запрыгал по лужам:
- Они не архитипичны, так как архитип – человеческая категория. Точнее – они всеархитипичны. Они подобны титанам Океану, Урану, Гее, а не гомеровским богам-олимпийцам, - они пропускают через себя чистую энергию абсолюта, практически не искажая ее личностью и суждениями.
- Э, я не понял?! – снова громко уточнили.
- Ну как же! - сокрушался я, - Представьте, что есть некая ситуация. Если у тебя нет суждения о ситуации, но ты ее видишь, то не упрощаешь эту ситуации только до твоего суждения, не делаешь ее схематичной. Ты ее просто видишь… А это и есть следующее измерение!!!
- Ты чего это решил?!
- Ну ведь надо же знать, куда ты хочешь прийти! А то будет как в анекдотах про три желания. Одно ляпнут случайно, второе сгоряча, а третьим все исправляют. В своей первой жизни я все это уже видел. Люди желают не того, к чему хотели бы стремиться!
- Э, уважаемый! А платить кто будет – бармен вышел на улицу и потащил меня обратно в бар.
Я плюхнулся на стул и вытащил деньги.
- О! А я уж думал, не собираетесь ли вы этого, знаете ли, того! - хищно заулыбался бармен, а затем словно выключился, ушел в тень.
- Вы мне не дали сдачу, - пробубнил я на выходе.
- Ну и что? – он проявился на свету лишь частью перевернутого стакана, и глядел сквозь него, как в подзорную трубу.
- Это жульничество!
- Нет! Жульничество, это облокачиваться, когда пьют стоя! А это тест на внимательность, - он наконец-то поставил стакан, скрылся в тени и там принялся сипеть на другой. - Я же должен знать, в каком состоянии вы выходите из моего заведения.
- Какая вам разница?
- Ну, как же! Если, например, я буду знать, что вы невнимательны, то можете попасть под машину.
- И как же вы меня от этого избавите?
- Ну, допустим, лишний раз скажу вам «осторожней на перекрестке, сэр».
- Бред какой-то.
- Нет. Это разумная плата за излишне оставленные чаевые. Хороший совет стоит денег. А это очень хороший совет!
Я вышел из бара. С половиной сдачи. Удивительно. Но мне показалось, что я действительно только что вышел из какой-то английской книжки начала XX века, с ее дурацкими разговорами и совершенно непробиваемыми персонажами второго плана. Многое из того, что я вижу вокруг. часто кажется мне доисторическим – и люди, и их отношения, и их понимания.

Глава 7. Проще
(Карта. Часть 1)

Выбравшись из обаяния дождя и бара, я позвонил своей сумасшедшей подруге (это комплимент), выпалил ей все, что только что понял про людей-планет и, конечно же, задал вопрос, что она по поводу всего этого думает:
-Да, да, уфажаемый! Прекрасно тепя понимаю! – ответила Миная, - “Solve et Coagula” – расплавляй и кристаллизуй - девиз алхимиков Средневековья. И сначит он не что иное, как переход от знания к пониманию, от разума к ощущению или мудрости. Тогда же Данте написал формулу человеческого софершенства - преодоление страсти с помощью разума, а затем трансформация разума в мудрость или понимание. Из Чистилища в Рай. Это и есть переход в тфое пятое измерение.
Ту-ту-ту-ту-ту…. Связь прервалась. Бывает.
Стемнело. Сине-черная Нут перекинулась через небо, разбросала по земле золотые украшения городов. Вокруг лоснились лужи. Сидя на остановке, я ждал трамвая, но мимо пролетали только другие веселые желтоглазые чудовища. Неслись надо мной звезды, несся под ними я.
- М-да… «Все страньше и страньше», - спародировал я гениального математика, - Итак, что общего между Данте, алхимиками, человеком-планетой и Intention?
Ха-ха-ха! - буквально как лошадь заржал я, ибо ответ, который принесся мне в голову, был поистине эпичен, - ОТСУТСТВИЕ ЛОГИКИ.
Чтобы окончательно не запутаться, пользуясь старыми средствами, то есть разумом, я рассуждал и записывал в своем бесклеточном пространстве. Вот что у меня вышло:
• Рассуждение - есть движение по логической цепочке, от дано к ответу, от причины к следствию. Это формула времени.
• Время - есть пространство, подчиненное причинно следственной связи. Если превышается скорость света, то - считают физики – нарушится причинно-следственная связь.
• Intention – есть неразумное желание, посыл. Для того, чтобы управлять реальностью нужно достичь уровня Понимания.
• Чтобы перейти в следующее измерение, на уровень Понимания (Intention), которое стоит над временем, нарушить причинно-следственную связь, т.е. выйти за рамки логики и разума. Нужно прийти к ощущению. «Высшее не познаваемо логикой ».
• Про переход к ощущению или пониманию писал Данте, описывая его как переход из Чистилища в Рай. Этого же перехода хотели добиться Алхимики, символизируя его как Solve et coagula.
• Чтобы обычному человеку перейти в следующее измерение, то есть выбирать Свою реальность, и стать человеком-планетой, нужно пропускать через себя энергию с наименьшими искажениями.

Я написал все это. (Писал я это, если честно, долго. Если бы вы увидели оригинал моих записулек, то точно ничего бы не поняли. Я бы сам мало что разобрал, если бы взглянул на них через день или два. Но, в итоге, я все написал так, как вы это видите). Прочитал… Прочитал еще раз. И еще раз, и понял, что понятия не имею, как можно пропускать через себя энергию без искажений. Но я хотел стать человеком-планетой!
(О, подозреваю, что тут кто-нибудь непременно спросит, о какой энергии идет речь. Отвечу – об энергии жизненности, потоке. Как его ощутить и что это, я подробнейшим образом писал в «Поисках разрозненного». Не сочтите за труд прочесть!)
Единственный рецепт, который я пока знал – не судить.
Вот простой пример одной моей знакомой: пользуясь условностями языка и законом экономии языковых средств, человек, совершенно того не осознавая, исключает целые значимые фразы. Вместо «она полнее, чем я» констатирует: «она толстая». Не описывая человека со своего видимого ракурса, а называя человека, урезает тем самым всю его остальную, невидную сущность. И люди протестуют против этой названой несправедливости!
Я перечитал свой список еще раз. Не судить это конечно хорошо, даже по-библейски, но мне этого казалось мало.
Со скрежетом в мозгу я стал вспоминать своих знакомых, вспоминать, как я их воспринимал. Мало-помалу обнаруживалось кое-что интересное. Познакомившись с человеком, все с той же Минаей, к примеру, я воспринимал его как… чашку. (Если конкретно, то в тот момент я вспомнил то откровенное рыжее кафе и простые белые кофейные чашки. С блюдцами). Так вот, я смотрел на эту уже сформировавшуюся чашку, единую, неделимую, полную. Чаем, разумеется. И именно так цельно воспринял Минаю, когда познакомился с ней. Но через какое-то время нашего напряженного общения, над чашкой-Минаей появилось, ну скажем, блюдце. Так вот это блюдце – изменения, которые произошли с целой чашкой-Минаей. В моем мозгу они надстроились. И это было неправильно!!!.
Но с точки зрения квантовой физики, крысы на листе и героя внутри книги, все должно быть иначе. Есть чашка, и я на нее смотрю. Вижу только ОДИН ее бок, глупо считаю его всей чашкой, и кладу сверху на этот бок блюдце (и как оно не разбилось до сих пор). А должен бы просто повернуть чашку другим боком!!! И вместе с самой этой чашкой увидеть другой ее бок. А еще лучше, если бы я уже знал все эти бока, пусть их о себе не знает сама чашка-Миная.
- Вот так мы избегаем людей, и заново изобретаем кубизм! - радостно поздравил я самого себя и решил, что завтра непременно отправлюсь в картинную галерею. Тут, очень кстати, к остановке причалил трамвай.
Я поплыл. Мимо пролетали еле видные туманные парки, бессмысленные перекрестки и разноцветные городские стены. Я закрыл глаза и плыл теперь куда-то внутри себя, по реке, к своим вечным вершинам.
Но вокруг толкались. А мне… на самом деле тут мне стало жутко обидно. Обидно, что я, даже если и смог избавиться от поверхностного суждения, то до глубинного только добрался. Я все еще был жесток, генерируя неосознанное суждение. (От поверхностного суждения я избавился в 21 год, когда решил, что я не достаточно добрый). О да, сейчас я был в абсолютно честном состоянии и мне было больно. Но при этом я почти физически почувствовал, как растет моя душа. Странно, раньше я считал душу чем-то статическим, данным, константой. А вот теперь, сидя в кресле трамвая чувствовал, как она росла. Наверное, это отвалился очередной кусок моего эго, и его место затопила душа.
Трамвай продолжал плыть по ночи, изредка причаливая к остановкам. Народу почти совсем не осталось, и теперь я мог наблюдать Нут через все боковые глаза трамвайного чудовища.
Можете счесть меня окончательно сумасшедшим, но в какой-то момент, когда чудовище плавно огибало очередной четырехугольник дома, я понял, чего не хватало кубизму, и что еще должно было быть непременным свойством человека-планеты: Текучесть.
Прыгать по трамваю мне было как-то не кстати, поэтому я просто с удовольствием хлопнул себя по лбу.
- Ведь текучесть, точнее плавность и непрепрерываемость в восприятии любого явления, и не только вещи. И я же уже один раз это придумал и прочувствовал: «громадные клубы пара, плавно переваливающиеся, показывающие свои стороны, одну сторону за другой. И не было в них ничего окончательного».
Мне совершенно срочно был необходим собеседник, и даже не для того, чтобы что-то от него услышать, а просто так, в качестве аутотренинга. Мне было необходимо проговорить то, что промелькнуло в голове. (Это промелькнувшее лично мне всегда удобнее рассматривать вслух).
- Представьте, – шепотом обратился я к спине какого-то дедушки, сидящего в кресле передо мной, - что вы учитесь играть на фортепиано.
- Вначале, - еще тише продолжил я, - вы учитесь нажимать на клавиши. Потом перестаете их замечать. Учитесь читать ноты. Перестаете их замечать.
Боясь нарушить его спокойствие, я почти сипел: Потом учитесь играть. Перестаете это замечать. Учитесь выражениям в музыке.
Привыкание и есть то, что подталкивает нас дальше, оно лишь механизм, отслаивающий то, что уже умерло! Представьте, как растет цветок: шелуха – осыпается, цветок – отцветает, плод – иссыхает, семя разрывается и прорастает.
- Простите? – дедушка обернулся и посмотрел на меня вопросительным взглядом?
- Да нет, это я так… Извините.
Слава Богу, в этот момент, трамвай как раз добрался до моей остановки. Трамвайное чудовище цзынькнуло напоследок, и извиваясь понеслось по парковой темноте. Я зашагал домой. Ноги то и дело плескали по лужам, низ брючин мокро прилипал к ноге. После яркого света в салоне чудовища, вокруг было темно до желто-зеленых кругов перед глазами, но тьма постепенно уходила, глаза привыкали. И вот, в вышине, на фоне колодца чернеющих домов стали проявляться небо, облака и звезды.
Я продолжал свой замысловатый диалог в честь человека-планеты:
- И вот, вы играете на пианино. Долго. Очень долго. И уже все почти переиграли. Но в итоге вы проецируете только волну, свет. Абсолют без искажений. Это и есть цель. Ты начинаешь просто светить. Светить всегда.

Глава 8. Веселее
(Карта. Часть 2)

На следующее утро я очнулся как Менделеев, но с одним словом в голове: Миф. Сейчас объясню, что в этом гениального. Согласно Мифогенной концепции происхождения философии (собственно это не так важно), Миф понимался не как сказочная история, а как некое состояние, состояние без логики, времени, т.д. Чувствуйте, на что я намекаю? Все это входило в мой список общего, того, что неким образом определяло человека-планету, человека, пропускающего через себя абсолют без искажений, человека который светит всегда. И знаете, что получилось? Это человек, находящийся в состоянии мифа. А теперь я скажу вам, что в переводе слово «миф» означает… Рай. Я все еще искал свой Рай. И тут в связи с Мифом мне вспомнились «Метаморфозы» Овидия и «Книга перемен». Я был на правильном пути.
Вообще-то я проспал и еле собрал себя, чтобы погрузить в машину. Вокруг желто и зелено щебетала радость, но окончательно я очнулся только, когда отражавшееся в асфальте солнце фосфорического цвета заслезило глаза. Через поворот я выбрался на простор автострады, где солнце светило в спину. Но теперь я почувствовал себя Орфеем, выходившим из Аида. Меня грозили настигнуть укрытые мраком слепящего солнца черные железные кони с горящими глазами – машины. Я был Орфеем с зеркалом. Я убегал, и знал от чего. Я все еще убегал от той волны, что когда-то дошла до меня с черного горизонта - начала конца моей человеческой бессмертности, волны Тяжелых времен.
Миная стояла у входа в музей, злая, как жужелица или цикада. Я опоздал, и теперь она цикала и цокала с периодичностью в несколько секунд. Как истинный джентльмен, я пропустил это мимо ушей и прямо-таки влетел в зал.
Собственно, я совершенно уверен, что практически невозможно гулять по музею с кем-то. Ты все равно один. Все равно на картину смотришь ты, и лунная дорожка от картины идет только к тебе.
В память о своих вчерашних открытиях я собирался вдохновиться кубизмом, но Миная потащила меня в классику, точнее европейское искусство 14-17 веков. И тут началось: «хлеб симфол бога и то симфол бога и это симфол бога…
- … эстетическая красота объекта не глафное, глафное увидеть высшие истины. Поэтому для людей тофо времени красифо только то, что может привести ф другой мир.
Меня умилили, а потом заставили серьезно задуматься эти пояснения
- Извини, в моей голове получается следующее. Они считали, что все вокруг является божественным проявлением, даже самые обыденные вещи. И простая композиция, вроде изображения угла комнаты сельского дома, имела глубокий религиозный смысл.
- Ну, натурально, - Миная недоумевала, что именно вдруг выбило меня из привычной колеи ее рассказа.
- То есть, художники того времени долго и упорно говорили нам «посмотрите вокруг и увидьте проявление божественного…»
- Так и есть.
- … и постарайтесь понять, ЧТО мир нам говорит.
-Да. Вся природа предстафлялась, как симфоличный мир.
- Ага. Значит мир есть постоянное текущее взаимодействие. И мы видим знаки, которые каким-то неведомым образом – возможно, потому что мы сами часть этого взаимодействия, - становятся нам понятны. Так вот эта самая Знаковость, точнее умение ее видеть есть одно из свойств человека-планеты! Вдруг (со мной много чего случается вдруг), законы взаимодействия и их масштаб стали для меня очевидны. Я схватил Минаю и начал трясти ее за плечи:
- Ты представляешь, ведь в литературе, с некоторых пор, требуется невероятное взаимосвязанности всего со всем. Появилось такое теоретическое правило и писатели выполняют его, видимо, даже не осознавая, насколько инстинктивно хотят уподобить литературу жизненному совершенству, начиная с пресловутого ружья на стене, которое должно выстрелить, если уж оно есть. В жизни ружье сыграет какую-то роль. Если ты его увидишь, оно попадет в твой мир. Проблема в том, что из-за времени мы не всегда видим окончание действия!
- Ты меня уронишь, - сказала она, глядя на меня как на не сильно опасного душевнобольного.
- Нет. Ты пойми!
- Я поняла.
- Нет, ну ты понимаешь масштабы!
Тут я отпустил ее и по своему обыкновению запрыгал. Смотрительница зала посмотрела на нас строжайшим образом, от чего Миная схватила меня за руку и вывела из зала.
Мы галопом пролетели колоннады, балюстрады, анфилады, кондиционерные прохлады и снова оказались на улице.
- Ты просто нефозмошен! – продолжила она, яростно отбросив рукав, за который меня тащила. – Мне стыдно ходить с тобой рядом! Мало того, что ты выглядишь, как косматый бармалей, ты еще и постоянно издаешь какие-то звуки и делаешь резкие движения!
- Да? Прости, - должно быть и в правду перегнул палку. – Но ты ведешь себя, как ребенок! – неожиданно отвесил я Минае.
- Я? – она оторопела. – Ну, допустим! Но ТЫ так почему гофоришь?
- Потому что ты все относишь к себе. Ты считаешь, что я пришел косматый, хотя у меня были уважительные причины! Я сражался с желтоглазым чудовищем Тифоном и бежал из Аида. За мной гнались всадники на конях с горящими глазами!
- Ты прошпал?! – еще более возмущенно прошушшала Миная.
- Ай, - я даже поморщился. - Разве можно портить правдой такую великолепную историю?!
Ну ладно, допустим! Но, ты считаешь, что моя косматость имеет к тебе отношение! И мое прыгание имеет к тебе отношение! И цветы вокруг растут для тебя и облака плывут…
- Я так не считаю. Но я считаю, что это неуфажение.
- Это твое эго.
В ответ Миная только хмыкнула.
- Ну, извини. Я постараюсь потише, - сказал я кающимся примирительным тоном.
- Хорошо. Тогда проехали, - с этими словами она завалилась на плетеное кресло уличного кафе, вытянула ноги, спустила на глаза солнечные очки и вальяжно сказала:
- Уш так и быть, согласна на зафтрак a твоем несносном общестфе.
Я было начал опять прыгать, но потом застыл и с комичным ужасом посмотрел на нее. В очках на пол-лица Миная походила на душещипательную муху (вполне изрядное на мой взгляд определение!)
- Пошалуйста, просуммируйте ваши открытия. А я пока буду представлять себе этого «челофека-планету». Может что-то еще придумаю.
- Хорошо, - я тоже уселся на кресло, запрокинул голову, вытянул ноги дяди степы и начал вещать. - Итого мы имеем: человек-планета
• НЕ СУДИТ и потому видит ситуацию, а не ее часть;
• видит ТЕКУЧЕСТЬ или длительность жизни, перемены;
• видит ЗНАКИ как яркие точки, проявляющиеся при текучести жизни и имеющие значение для этого человека.
- Я бы обозфала все это внимательностью или осознанностью.
- Может, но я тогда забуду, как они расшифровываются. А двухступенчатая система сложна для моего сегодняшнего мозга.
- Хорошо. Но чтобы все это видеть, нужно анализировать, да еще как!
- Не-е. Анализировать нужно, пока ты ПЫТАЕШЬСЯ стать человеком-планетой, пока ты пытаешься присвоить себе эти качества. Анализ категория разума. Но в итоге, теоретически, это просто должно стать твоим свойством, вроде умения писать, не замечая, как ты выводишь букву.
- Теперь внимание, странный фопрос, - Миная натянула улыбку. - Почему все так сложно? Почему ты не хочешь того же, что и все? То есть я понимаю, но как ты это формулируешь?
- Потому что я там уже был. И все хотят не того, чего желают. Они просто не осознают. Если строить себя изнутри, все внешнее придет. Ведь «мысль реальна, а материя иллюзорна». Главное осознать, а потом ждать, пока внутри тебя не вырастут внутренние эквиваленты. И тогда знание станет свойством. Solve et coagula, уважаемая!
- Ага! – она помолчала, потом встала и со словами «пойду добуду нам еды», отправилась на поиски официанта в глубь ресторанного здания.
Я закрыл глаза. Гул. Вечный городской гул зигзагами ходил между домами, иногда останавливаясь в подворотнях, чтобы узнать себя в собственном эхо. Но, в конце концов, он затихал где-то в кронах деревьев. Даже сквозь закрытые веки я видел их зеленый дребезжащий свет. Где-то что-то играли, скрипки и фортепьяно, вразнобой, будто из разных окон. Душно пахло ванильными булочками, прохладно деревьями, пыльно городом.
Иногда прекрасно посидеть просто так, запрокинув голову и закрыв глаза. Или не закрывать их, а поглазеть по сторонам без единой мысли, просто проговаривая все, что видишь: вот идет собака, а вот человек, птица, опять человек. И когда ты скажешь себе все это сотню раз и сотню раз повторишь, и будет уже совершенно неохота говорить, а люди будут просто проплывать мимо, ты снова окажешься в реке.
Сидя за закрытыми глазами, я пытался развернуть свою внутреннюю геометрию. Как актер после спектакля, я снимал с себя все ненужные маски – веселые из сегодня, задумчивые из вчера, мальчишеские, усталые, циничные - все которые я в себе знал, которые успел найти, чтобы остаться только с собой и именно таким двигаться к человеку-планете, попутно примеряя любые другие картонки с выражениями.
Чего не хватало мне… Всегда только одного – ощущения жизненности. Я всегда хотел большего и большего содержательного, настоящего наполнения всего, с чем соприкасаюсь. Но только после того, как наступили тяжелые времена, я осознал, что все зависит только от меня, что это в Моих жилах заморозилась и перестала течь кровь. Тогда жизненность моя гасла, и, переставая видеть настоящее, даже то, что прежде им было, я становился чем-то совсем неживым.
- Я достала нам пропитание. И пришла к неутешительному фыводу по пофоду тебя! – Миная приземлилась на стул.
Оставалось только поднять бровь.
- Ты не знаешь, что каждый уникален!
- Мм… Вроде знаю.
- Нет. Врешь. Ты не знаешь этого про каждого. И, что в данном случае ужасно для тебя лично - ты не знаешь этого и про себя! Потому, наверное, ты не любишь себя. Точнее любишь, но не веришь в это полностью. Тебе, так сказать фактов не хватает. Эти факты, по-твоему, могут предоставить тебе другие люди.
- Я так не думаю.
- Думаешь! Ты думаешь, что если они будут любить тебя, то ровно настолько ты имеешь право сам любить себя. Но это эго. Если представить, что тебя любят миллионы, то ты будешь любить себя соответственно…
- Это звездная болезнь. Не буду.
- Надеюсь, что у тебя хватит для этого мозга. Но у тебя пока не хватает на это внутренней силы! Отсюда твоя вечная зависимость от людей, которых ты избегаешь. Ты собственно, поэтому их и избегаешь.
Я стал серьезно относиться к ее словам только в эту минуту, вначале все мимоходом списывая на ее обиду за мой диагноз ее отношению к жизни. Что же, я вскрыл ее эго. Она мое. Честно.
- Так вот, - продолжала она. - Твоя любовь к себе должна всегда быть равна единице - любви тебя к себе, на основании того, что ты уникален. Но все вокруг тебя тоже уникальны. И нельзя разнородным людям сравниваться. Они разные. Ни хуже, ни лучше. Просто каждого только один.
Я не ответил. Поднялся ветер, его порывы задушили ее голос, гул, птиц, сирены, машины, людей. Ветер, словно океан, показывал кораблю города, в чьих тот владениях.
Хм. Я уникален. И моя любовь к себе всегда равна единице. И любовь, ну или просто заинтересованность в другом человеке тоже равна единице. Математично. Как я люблю.
Я вдохнул вместе с ветром, расправил плечи …. и выдохнул, также как когда-то, на пристани. Я выдохнул так, как это делают, когда однажды что-то проходит.
Это была одна из тех человеческих конвульсий, которая не дает ему двигаться дальше, конвульсия духа. Я оказался свободен от страха за самого себя, того страха, страха несбыться, последнего страха моей первой жизни, который я, как, мне казалось, поборол в 10 лет. Но нет, он долгие годы душил мою реальность.

Глава 9. Внутренние эквиваленты
(Кто уже давно был)
Хулу и похвалу
приемли равнодушно …

Близился вечер. Солнце падало за рваный горизонт, и вместе с ним в Сегодня оставалась моя внутренняя пронзительность, моя конвульсия духа. Я отодрал от своего лица эту липкую картонку.
-Так! Я фсе поняла. У меня сошлось, - оборвала мой пир Миная.
- Что сошлось.
- Все. Твой человек-планета это Шень-Жень (истинно мудрый), а Intention – это У-вей (принцип недеяния, получение Без действия). Это даосизм только, в твоем случае, основанный на физике.
- Я вообще об этом ничего не знаю. И я ем, - немного подумав я передумал. - Ладно, ем только я.
- Я так и поняла. Фобщем есть две основные школы Конфуцианцы и Даосисты. Обе рассуждают о Дао. Ф твоем случае это твой Рай. Конфуцианцы говорят, что Рай уже был. И надо идти дальше, разумно строя Рай на земле. Примерно так. А Даосисты считают, что нужно попытаться фернуться к прежнему идеалу, то есть полностью стать собой, сконцентрироваться на том, что внутри.
- То есть пропускать абсолют практически без искажений.
- Ага. И это состояние они назыфают Шень-жень, истинно мудрый. Собственно, вообще все, о чем мы тут говорим, давно изобретено. Невозможность судить, если ты ищешь истину, а не мнение, сформулировал Парменид . Фалес характеризовал текучесть как основное сфойство мира. Способность видеть знаки – это иерофания.
А по поводу любви к себе Анаксагор сформулировал принцип гомеомерии (все уникально и может вырасти только в себя, как желудь может стать только дубом). Это и есть суть того, чтобы быть - реализоваться максимой того, что ты есть.
- Да, конечно, - отрешенно ответил я, хотя ответа у меня не было.
Мы наконец-то расстались. Сегодняшний день крался к полуночи.
Пусть! Пусть все это уже было. Но знать я научился и в первой жизни. Теперь я выращиваю ВНУТРЕННИЕ ЭКВИВАЛЕНЫ, добавляю своим мыслям глубину ощущения. Перехожу от мысли к Идее! Антитезис, синтез, господа!
Дитя своего времени! Мне не важно, сколь разномастны знания - я делаю их свойством! Я пришел к ним сам, вычленил из человеческого, построенного на этих самых знаниях мира. Они уже были там. И я их почувствовал, как и многие, многие из моего поколения! И теперь смешивая эти старые знания в новое зелье, пью залпом, словно свою травяную настойку. Ваше здоровье!
Что же, в итоге мое безумство означало появление моей новой реальности. Ею я заполнил все. Она рекой разлилась вокруг меня, и даже сквозь стены колодца-тела, я вижу свои вершины. Всегда. Мир вокруг меня таков, каким Я СЕБЕ его вижу. И я все еще направляюсь туда, куда хотел, в свой Рай.
И вот теперь я сижу в машине с открытой дверью и смотрю, как чернеет гранулами заново положенный асфальт. Листья на тополях сохнут и коричневой стружкой падают по обе стороны бордюров на дороге. Темнеет. Чуть холодеет и становится резче воздух. Зеленое вино ночи уже бултыхается в кубке со звездами, выплескивается на улицы, и я безмятежно вдыхаю его.

КОНЕЦ

----------------------------
ССЫЛКИ (которые не отразились в тексте)

«Не все то живо, что кажется живым" - М.Пруст о ложном видении мира через чужое восприятие без совершения действительного акта восприятия.
Родко - Американский художник ХХ в., абстракционист, писавший картины передающие чистые чувства.
Несбыться - не тоже самое что не реализоваться. Несбыться, т.е. не стать максимой себя.
Желтый трамвай - образ из кинофильма «Раба любви» Н.Михалкова.
Demonio - Ангел хранитель. Уберегает только от ошибок, но не диктует как поступать правильно.
"...болезненное ощущение необходимости сделать что-то, что совсем не вяжется с течением настоящим жизни" - философы упоминают вышеописанные признаки и называют этот момент «божественной экзальтацией». Руссо связывает его с освобождением и верховенством права личности над правом общества.
Идолы рода, пещеры, театра, рынка - понятия философской школы эмпиризма.
М. Б. Менский, Успехи физических наук, т. 170, No. 6, стр. 631 (2000)
«Выше, легче, проще, веселее» - Станиславский о театре
Нут – египетская богиня ночи. На фреске именуемой «стела откровения» изображается как женщина в черном, вставшая на мостик над землей.
"Высшее не познаваемо разумом" - автор Э. Фромм
Хулу и похвалу приемли равнодушно - перефраз пушкинского «хулу и клевету приемли равнодушно»
Парменид - древнегреческий философ. Досократик. 6 в. до н.э.