Недавно прошел дождь, на разбитой асфальтовой дороге кое-где виднелись маленькие лужицы. Асфальт покрылся влажной сеткой трещин, словно морщинами, в воде подрагивали крохотные отражения туч, неба и редких столбов. Ступать было легко, освеженный летний день радовал глаз.
До дома оставалось еще прилично, шагом горожанина минут сорок. Машин здесь почти не было. Дорогой пользовались только в посевную, да в уборочную, местные выбирались в город изредка. Пройдя еще метров сто, я приметил пятачок чистого уже подсохшего асфальта, скинул старый рюкзак и присел рядом. Идти не хотелось. По левую сторону от дороги поле отдыхало. Недавно зачем-то его перепахали и теперь, после дождя, птицы слетались в поисках червей и насекомых. На проводах вдоль дороги уже собирались «круги по интересам» из сытых пернатых. Заводились оживленные разговоры на немыслимых языках. Каждый пытался перекричать соседа и до меня доносился только гам из чириканья и щебетанья. Вдалеке поле заканчивалось не посадками, как обычно, а рекой. Но с дороги было видно только как покрытая пушком молодой травы земля плавно закруглялась к горизонту и вдруг переходила в другое совсем дальнее поле, такое же округлое и заканчивавшееся уже где-то в невидимой дали. Позади меня с другой стороны дороги цвела гречиха. По белому цветочному морю не спеша проходили волны и взгляд терялся в этом величественном спокойствии. Умытое солнце начинало припекать, я не спеша накинул свою ношу на спину и продолжил путь. Меня ждали.
Вот я и у двери. Приезжая, каждый раз замираю перед нашей старой чуть рассохшейся дверью. Замираю на несколько секунд, взгляд ощупывает давно уже почерневшие ручку и короткую цепочку. Тотчас память услужливо воскрешает какими я видел тетку и бабушку год, два назад. Я с тайным страхом гадаю, не изменились ли, не постарели? Из задумчивости выводит какой-нибудь шорох. Через секунду я уже в доме. Первым гостя принимает тот особый запах, который бывает только в старых деревенских домах. Запах дыма от топленой печки, свежей побелки, старой мебели, все это смешалось в особую картину, которая не меняется из года в год. После осторожных объятий так же пахнущих дымом, начинаются расспросы, но прежде всего, ставится чай. Когда-то предки наши пили совсем иной чай, я как сейчас вижу раскрасневшегося от раздувки хозяина, поглядывающего на красное пузо самовара. Живо это и теперь, хоть и поглупело от замены на китайские чайники. Из вечно сумрачной спальни с десятком пологов и занавесок от всех видом мух не спеша , тихо, выбирается бабушка и кажется, ничью молчаливую улыбку я не был бы рад видеть, как ее. Под свирепое урчание спирали в холодной воде начинается разговор.
Как живет Москва, как мать, хорошая ли погода и много ль дождей, все это узнается в свой черед, во все это время с меня не спускают внимательных глаз. Тот ли я, что был в прошлый раз? Я начинаю потихоньку осматриваться. Мысли, голова перестраиваются на деревенский лад. Чудное дело, даже говорить здесь правильно, по-столичному, не хотелось. Раз усвоенный в детстве говор приходил сам с первых же минут встречи. Как часто бывает, зашел разговор о том, умер ли кто, женился, или уехал на заработки.
-На той неделе Гуру схоронили. – сказала тетка после небольшой паузы, беря со стола старинный советский бокал с какими-то безумными ромбами по бокам. Я не поверил.
-Кого? Вовку?
-Да, прибрался… Болел сильно в последнее время.
-Так ведь он уже лет пять как болел. Что случилось-то?
Тетка, помолчав немного, видно собиралась с мыслями, ответила.
-Дело как было. Заболело у него сердце с утра. А денег-то нет, пенсия кончилась. Пошел он к правлению к мужикам, думал, может нальют, или в долг дадут. Не налили. Вернулся, лег и к вечеру готов.
Только сейчас заметил, как чашка начала обжигать руку. «Вот тебе и некролог» - подумал я.
Гурыны были нашими соседями. Отчего их так звали – я не знал. Не всегда мы жили дружно, бывало иной раз такая ругань, из-за гусей, зашедших на соседский огород или другой дряни, что слушать страшно. Правда, ругались, в основном, бабы, а потом ходили друг к другу смотреть сериал.
Дед их умер давно, лет десять назад и Вовка остался на большом хозяйстве. Один пахал своим старым коричневым мерином огород, один возил дрова из посадок, а потом отлеживался день, бил кашель, астма. Работы у нас уже давно не было, разве что летом бабы ходили на ток, разбирать зерно. О дне вовкиной пенсии знала вся деревня. Вечером, уже после пьяных неровных песен, Вовка брал где-то раздобытый, а скорее всего, просто стянутый карбид и начинал «пугать лису». Выглядело это своеобразно. Набрав старых банок от пива, сосед снаряжал их «веществом» и быстро отбегал к порогу. Если в это время по дороге проходил кто-то и банка со взрывом разлеталась, - радости не было конца.
Все это детали, которые и моя память вскоре утеряет, и следа бы не осталось от этого человека, если бы не наша последняя, да и единственная встреча.
Каждый вечер на реке я помню особо, не так их много среди суетливых городских воспоминаний. Истекали последние минуты солнца. Его самого уже видно не было, но на западе над далеким округлым, как огромный мяч полем, небо было ярко. Остатки дневных облаков как будто тянулись за уходящим светом и исчезали, не дотянув чуть-чуть до горизонта. Эти минуты так хороши, чтобы сбросить пыль дня. Я громыхал высокими резиновыми сапогами и уже видел свой дом. Заметил соседа, он сидел на сваленных в кучу кирпичах и задумчиво курил папиросу. Мы поздоровались.
-Ну что, рыбак, наловил? – его широкое правильное лицо улыбнулось вместе с плутоватыми серыми глазами. Я молча показал улов, который уместился бы на одной ладони.
-Ветер нынче с запада, в такой ветер клева не будет. – сказал он задумчиво, словно приободряя.
-Дядька Колька сейчас твой вернется, мы поговорим, может, завтра с бреднем пройдемся. Пошли с нами.
Он указал коричневой загорелой рукой вниз на то место реки, откуда лучше начинать.
-Сейчас плотвичек много, вот таких доставали в прошлый раз, - он показал ладонью, - окушки теперь внизу на пруду мелочь гоняют.
Дело странное, вмиг образ грозного жестокого на язык соседа был уничтожен. Здоровый еще не старый сильный мужик, знавший все хитрости своей жизни, где можно утащить, где скалымить, смотрел молча на закат, закат смотрел в него и каждый был на своем месте, каждый был необходимой частью той вечерней гармонии. Но тот вечер ушел, как ушли и уйдут в свой черед еще тысячи вечеров…
-Жаль. – сказал я. Чай уже начинал остывать. Я нахмурился. Какое глупое пустое слово, которым я проводил еще для меня живого человека. Я встал, начал собираться.
-Далёко?
-Пойду на реку схожу. – сказал я.
Чтобы добраться до воды, надо было спуститься через старый сад и пройти по низкому подтапливаемому в половодье лугу. Луг пологий, ровный как сковорода, бушевал зеленью. Высокая некошеная трава доходила до пояса, а ближе к воде шумели стеной камыши в человеческий рост. Кое-где с трудом угадывались старые тропинки, по которым раньше выводили пастись на берег скотину. Не осталось и гусей, когда-то вытаптывавших своими красными лапками целые прогалины, все зарастало. Наконец, я с трудом продрался на берег. Перед самой водой стояла последним рубежом обороны старая уже не злая крапива, воды было не разглядеть. Я безнадежно оглянулся назад, словно утопающий в этом зеленом шелестящем океане. Не слышно было ни привычных лошадиных разговоров, ни тяжелого бычьего дыхания. Природа, словно Шариков, лишенный человеческого гипофиза, вмиг забыла в себе человека. Собирались облака, мне стало неуютно. Пора было возвращаться.