Я долго и пристально вглядываюсь в бездну, лелея безумную надежду, что рано или поздно бездна посмотрит на меня. Нет, я не стою на краю. Если бы это было так, я бы не ждал ответного взгляда, я бы шагнул в пустоту, не задавая никаких вопросов. Бездна теперь находится надо мной: я не могу в неё войти, я не могу исследовать её глубины, я могу только смотреть и ждать. А вдруг… Вдруг я увижу глаза и смогу прочитать в них всё. Всё, что хочу знать. Что это будет за взгляд? Если у бездны, как и у людей, глаза есть зеркало души, то я увижу душу бездны, распростёршейся надо мной, над этими деревьями, над всем миром, в котором так комфортно жить, пока не обратишь свой взгляд туда, в беспредельную вышину.
Чем этот непостижимый космос сможет меня удивить? Я умилюсь и растаю, заплачу, наконец, увидев глаза, напоминающие глаза матери? Может быть, я вспомню давно позабытую колыбельную песню о дождях, в которой поётся о том, какие разные бывают дожди… Или в таинственном взоре вдруг вспыхнет гнев и я стану соляным столбом, в наказание за то, что рискнул пристальнее вглядеться в небеса? Мне же говорили: не смотри, не вникай, а просто верь. Но чтобы верить, я обязательно должен видеть глаза! Вдруг, пока я стою здесь, пока стараюсь вычислить причины и следствия, понять знамения, предсказания и знаки, пока я тщетно пытаюсь вытащить соринку из глаза, в одном из тех, невидимых миру глаз, застряло огромное бревно? Вдруг эти заоблачные глаза рассматривают мою соринку, мои странные поступки и горделивые желания, смеются надо мной, упрекают, проклинают, готовят муки, мытарства, суд, а бревна не замечают, не замечают потому, что слишком заняты мной.
Я хочу правды. Если уж я вынужден ходить под этим куполом, я обязан её знать. Пусть она предстанет предо мной, пусть она окажется лживой, и я исключу тогда это слово из своего лексикона, я наложу на него табу и больше никогда, повторяю, никогда больше не произнесу его. Я перестану искать правду и обрету долгожданный покой.
Я никому не верю. Среди тех, кто наставлял меня на путь истины, никто не говорил, что видел глаза бездны, никто не говорил, что беседовал с абсолютом и абсолют открыл ему тайну. Все они в унисон твердили о том, что кто-то когда-то кому-то о чём-то сказал, что кто-то когда-то записал этот разговор, что кто-то потом переписал, дописал, вычеркнул, выдумал, переделал, и теперь мы, здесь и сейчас, обязаны читать, внимать, ничего не прибавлять и не вычёркивать, слепо исполняя то, что нам предписали. Я не верю.
Однажды ко мне пришло озарение. Я понял, что у бездны много глаз, и она смотрит на нас безоблачными ночами, и стоит только понять тайну этого взгляда, как все пути станут вдруг прямыми. Я рисовал карты неба и измерял свою судьбу лекалами и циркулями. Когда Марс предвещал мне быть битым, я старался не выходить на улицу, а когда Венера звала на игрища, я покидал дом в поисках любви, благословлённой космосом. Но небесные карты, лекала и циркули ничего не могли объяснить. Они направляли мои стопы, они управляли моими мыслями, тем самым превращая меня в молчаливого раба неведомой воли. А исчерченное зодиаками небо было всё также безразлично: ему было всё равно, что таится в моём завтрашнем дне, будь то счастье или смерть.
Может быть, я был бы пленён Водолеями и Рыбами на долгие годы, если бы не «тройка, семёрка, дама». Человек волен ошибаться, но живущее миллиарды лет небо должно отвечать за свои знаки!
Кто-то из глубины вселенной, возможно, смеялся над моим отчаяньем, но я не думаю, что выглядел более глупо, чем те, которые строили вавилонскую башню или пытались запихнуть мироздание в двадцать две буквы еврейского алфавита. Они тоже желали увидеть всё объясняющий взгляд, узреть в нём мудрость, доступную только богам. Но со времён пророка Иезекииля колесница Меркавы бороздит какие-то другие пространства, а может, не бороздит никаких, может её просто нет, и не было никогда. Или столкнулась она в стародавние времена с колесницей Илии, или уже в наши дни пересеклась с орбитой какого-нибудь отработавшего своё спутника, и осколки её разлетелись по бескрайнему космосу миллионами огненных искр.
Однако, несмотря на то, что я не верю, мне всё-таки думается, что там кто-то есть. Почему? Потому что начинается дождь.
Я привычным движением раскрываю зонт. Я готов к дождю: каждый раз, когда я прихожу на эту поляну и вглядываюсь в бездну, вслед за мной с неведомо каких горизонтов собираются тяжёлые непроницаемые тучи. И вот опять серая пелена застилает взор. Шум дождя погружает в гипнотический сон…

Эта же самая поляна, в том же самом лесу, на той же самой планете. Мальчик стоит в центре поляны и держит в руках гербарий. Нет, в нём не мёртвые растения, потерявшие под гнётом времени и альбомных листов свои естественные формы: гербарий этот нарисован цветными карандашами, на которых золочёными буквами написано «Искусство». Мальчик только что умело воспроизвёл на бумаге скромный цветок, подписал под ним красным карандашом «Гравилат речной» и закрыл альбом, на обложке которого красуется надпись «Растения нашего леса», и для каждой буквы мальчик подобрал свой цвет, даже не подозревая о том, что цветами букв интересуется наука. Будьте, как дети, и откроется вам…
Мальчик уходит. Он придёт на эту поляну ещё много раз. На альбомных листах появятся и вороний глаз, и пастушья сумка, белый и лекарственные донники. Потом он начнёт альбом «Птицы нашего леса», но мальчик не закончит его. Не дорисованная жёлтым иволга так и останется желтеть от времени в старом шкафу, в который мальчик спрячет свои альбомы, за которые ему вдруг станет стыдно. И поводом для этого стыда станет ОНА, такая необыкновенная, такая красивая. Какие тут могут быть иволги…

Дождь. Сколько раз я бывал на этой поляне в детстве и никогда, никогда не видел здесь таких дождей. Может быть потому, что рассмотреть и познать я пытался тогда только то, что было вокруг, что дышало жизнью вместе со мной, а не надо мной. И благодаря этим дождям, спустя столько лет, я вдруг понимаю: кто-то скрывается от меня, кто-то не хочет смотреть мне в глаза…
Гордыня! Меня пугали грехом гордыни! Но я не боюсь. Я должен расширить границы своего Эго, ибо с маленьким «я» никто не станет говорить, никто из людей даже не обратит внимание на маленькое «я», что уж тут говорить о бездне!
Моё эго должно расти, оно просто обязано расширить свои границы и прорвать завесы атмосферы. Я могу стать Космосом, я смогу! Почему я не должен доверять своим чувствам? Некоторые люди вообще ничего не чувствуют, но всё-таки верят, что если вдруг им вздумается идти вместо узких врат широкими, то в этот самый момент их ангелы-хранители зарыдают слезами в тысячи каратов, а предвечный старец поставит каждому из них в книге жизни кол за поведение! И если они допускают возможность бытия бога, создателя всего и вся, в облике старичка пенсионера, то почему я не могу вообразить, что в один прекрасный день моё Эго станет размером с Космос? Прав был старик Вебер: никогда человек не достигнул бы достижимого, если бы не допускал возможность невероятного! Я хочу стать братом бездны, также смотреть на болтающийся в вакууме шарик, еле сдерживая желание пнуть его ногой!
Я буду в это верить. Буду верить потому, что абсурдно. Так ведь тоже можно, не правда ли? «И стоял оный на поляне лесной, и наполнили его космические ветры, и разрослась душа Человека до размеров космических, каких не видывала до селе вселенная и вселенная стала Человеком. И посмотрел на себя Человек, на то, что вместил он в себе, и сказал тогда Человек – это хорошо. И было утро, и был вечер – день один». Стройте мне храм, копошащиеся внутри меня бактерии, иначе извергну вас вон из тела своего!!!

Чудо! Человеку необходимо чудо, иначе веры от него не добиться. Из глубины времён нам обещали восход Солнца правды, но взойдя однажды на востоке, оно на востоке и закатилось, и все нелепые надежды человечества были посеяны теми, кто не был готов принять этот трагический закат! Горько осознавать, что во все времена, умирая от холода, люди грели себя несуществующим теплом! Ибо если бы солнце это не ушло за горизонт, а продолжало бы светить и теперь, озаряя лучами своими мир земной и ад подземный, то зачем бы я стоял теперь здесь, на этой поляне, устремляя свой взор ввысь?! Все тайны были бы открыты, потерянные манускрипты найдены, а сомнения потеряны. И не нужно было бы по всей планете строить храмы, мечети и капища, чтобы бесконечно вопрошать, не получая ответа!
Бездна, взгляни на меня, наконец! Хватит уже играть в прятки! Я весь перед тобой: раздави меня или побратайся со мной, я готов ради этого ритуала вскрыть себе вены! Я сделаю всё – только не молчи, не прячь свои глаза!
Что это? Гром? Нет, гром обычно удаляется, подобно огромным биллиардным шарам, катящимся в спрятанную за горизонтом лузу. А это грохот всё нарастает, приближается, пугает… Бездна идёт ко мне, трепещи, человече!!!

Это всего лишь самолёт. Даже в лесу, вдали от города, я вижу машину, которую выдумал человек. Но зачем? Неужели только для того, чтобы не бултыхаться в телеге по разбитой сырой колее? Неужели устремляя свои машины в небо, создатели их думали только о том, как быстрее попасть из Москвы в Кустанай? Или помыслы их были схожи с помыслами тех, кто чертил фундамент древней башни, надеясь достроив её поздороваться с богом? Неужели новоявленные Икары, падая с неба как спелые груши, мечтали лишь о том, чтобы из холодных снегов Сибири переместить свои пятки в тёплые воды морей! Или их целью было прорвать не только стратосферу, но и ноосферу, и пневматосферу, и единое информационное поле, которое есть Абсолют?! Не был ли скрыт за полётом блестящих крыл полёт человеческого духа за пределы своей земной скорлупы?! Не тоже ли это тайное желание увидеть бездну голой, такой, какая она есть! Увидеть без слов, без комментариев, без толкований и проповедей!
Я знаю, что нельзя объять необъятное, но коли так, почему бездна не явиться ко мне как-нибудь иначе? У неё же целая куча масок! Вот орешник, который я рисовал в детстве. Почему бы не стать ему неопалимой купиной, посеяв во мне веру! Пусть скажет мне: «Ты – прах, глина, грязь» - хотя бы так, лишь бы не полная немота. И я выйду тогда в один из шумных праздников на центральную площадь города Домодедово, и скажу народу: «Падите ниц, други, я сегодня говорил с бездной, и она сказала мне, что я мразь! Но я не намного хуже вас, значит и вы…». Пусть мне не дадут договорить, пусть мне запихнут в глотку все праздничные фейерверки, но я хотя бы буду знать, что страдаю за Истину! Повели мне, огненная купина, и я возвещу людям что угодно, поведу их куда угодно, и если они не пойдут за мной, я пойду один даже за полярный круг, коли ты скажешь мне, что там лежит земля обетованная!!!
Опять гром. Так и есть: очередной символ нового Вавилона пролетает надо мной. А что было бы, если б вместо самолёта из-за крон деревьев появилась бы вдруг в небесном сиянии колесница Меркавы? Что бы со мной произошло, вспыхни вдруг орешник, сохраняя в жарком пламени листья, не тронутые огнём? Что стало бы с моим рассудком, заговори сейчас какой-нибудь крот человеческим голосом? Я бы встал на колени, принимая с благодарностью ответ бездны, или помчался бы сквозь лесную чащу, сверкая пятками и давя мухоморы, прочь от этого священного действа?

Зачем я так жажду этого знания? Где-то в глубине души я надеюсь, что бездна такая же, как и я, только очищенная от всякой скверны. Я стремлюсь увидеть Идеал, ради которого нужно жить и во имя которого можно пойти на распятие. Но вдруг там, за небесными покрывалами, таятся совсем другие боги, например те, которых увидел когда-то чернокнижник из Аркхема в своих жутких фантазиях? Откуда мы можем знать, что богам присущ тот же моральный закон, что и нам. Может он совсем не тяготит их сердец, потому что сердец у них нет…

«И ушёл Человек с поляны лесной, допив остатки портвейна, и решил Человек не возвращаться сюда боле, ибо Космос тёк по венам его. И посмотрел Человек вокруг, и понял он, что всё вокруг - хорошо. И был вечер, и дело к ночи, и жизнь продолжалась». Вот такая вот Тора…