Тем летом я много путешествовал, побывал в разных интересных местах нашей необъятной страны, но самые дорогие воспоминания остались у меня о Карелии. Белые ночи... Чистые прозрачные озера... Серые скалы, покрытые мхом... Высокие корабельные сосны, достающие кронами до неба... Черника, в изобилии растущая на склонах...

В двадцати километрах к северо-западу от Приозерска, на скалах Карельского перешейка проходил большой туристический слёт. Приехали люди из разных городов России, чтобы пообщаться, поделиться опытом турпоходов. Конечно, попеть песни у костра. Пожить несколько дней одной дружной семьей. Больше всего представителей было из Питера, из Москвы. Кроме того, народ приехал из Вологды, Ярославля, Костромы, Пскова, Твери, Новгорода, Рязани. В те дни в Питере как раз проходил международный экономический саммит, на улицах скопилось огромное количество милиции. Пока наша компания добралась до Финляндского вокзала, нас несколько раз останавливали сотрудники милиции, требовали показать содержимое наших рюкзаков. Приходилось все вытряхивать на землю, а потом долго и нудно укладывать обратно. В конце концов мы добрались до вокзала и сели в переполненную дачниками элетричку.
Больше двух часов в дороге прошли незаметно. Уже в электричке стали встречаться старые товарищи, с которыми познакомились на прошлых слетах. За разговорами, песнями в тамбуре пролетело время в пути. К месту назначения мы добрались уже поздним вечером. К этому времени на скалах собралось довольно много народа. Встреча старых знакомых сопровождалась радостными возгласами, жаркими объятиями, поспешными расспросами и не менее торопливыми ответами. Первым делом надо было устроиться на ночлег. Мы нашли удобное место немного в стороне от основной стоянки, установили палатки, развели костер, приготовили макароны по-флотски.
Ничего нет вкуснее, чем пища приготовленная на костре, на воздухе, да еще после нескольких полуголодных дней в дороге. Мы уминали макароны с тушёнкой за милую душу словно это был невесть какой деликатес. Вальтер поел первый, сорвал пучок травы, вычистил им внутренность котелка, потом налил туда воды и снова поставил на огонь. Вальтер - это прозвище Валентина, нашего походного повара. Он невысок, крепко сложен, всегда собран и сосредоточен. Вырос он на рабочих окраинах Питера, где ему часто приходилось отстаивать свое право на место под солнцем в уличных драках. После одной из драк у Вали на шее навсегда остался глубокий ножевой порез. Вальтер не любит много говорить, но ему нравится слушать разговоры других, а особенно песни.
В ожидании чая я взял гитару, вспомнился Городницкий:

"Такие, брат, дела, такие, брат, дела.
Давно уже вокруг смеются над тобою.
Горька и весела пора твоя прошла,
И партию сдавать пора уже без боя".

Ребята сидели вокруг костра: кто-то молча слушал, кто-то подпевал:

"Пусть годы с головы дерут за прядью прядь,
Пусть грустно оттого, что без толку влюбляться.
Не страшно потерять умение удивлять,
Страшнее потерять умение удивляться".

Я смотрел на своих друзей, скользил глазами по давно знакомым лицам, и словно видел своих старых товарищей впервые. Их лица в этот момент были задумчивы и светлы. Словно сквозь толщу кожи и одежды пробивался наружу тоненький лучик света из глубин их отзывчивых душ. У некоторых на глазах блестели слёзы. Казалось, это жизненные утраты и несбывшиеся юношеские надежды выкристаллизовались в их сердце в маленькие капельки слёз.

"И будут сниться сны нам в комнатной пыли,
В последние года, отмерянные скупо.
И будут миновать ночные корабли
Наветренный пролив и остров Гваделупа".

Тем временем вода в котелке закипела, кипяток разлили по кружкам, а дальше каждый сам намешивал себе напиток по вкусу: кофе, какао, черный чай или зеленый. Я заметил недалеко от стоянки кустики черники, сорвал небольшую веточку с зелеными листочками и бросил в кипяток.
Все мы очень устали за предыдущие дни, большинство из наших легли спать. Завтра будет новый день, со всеми увидимся, везде поучаствуем. Мне почему-то не спалось, растревожила сердце неожиданно вспомнившаяся у костра песня. Все вокруг тоже ложились спать, лагерь затихал, становилось все тише и тише. Только от главного костра доносилась какая-то старая знакомая мелодия, название которой я никак не мог вспомнить. Тихонько выбравшись из палатки, я натянул истоптанные кеды и отправился погулять по ночному лесу. Белые ночи... Удивительное явление. Два часа серых сумерек - вот и вся ночь. Темные силуэты деревьев величественно и грозно смотрелись на фоне сумеречного неба. Побродив по лесу, посидев на склоне горы, понаблюдав за ночным озером, я отправился к главному костру: оттуда звучала веселая мелодия.
Есть такая традиция на этих слётах: всегда, в любую погоду, в любое время суток главный костер должен гореть. Без труда находились добровольцы, которые могли сидеть целую ночь, подбрасывать дрова в огонь, поддерживать костер. Вот и сейчас у костра сидело несколько человек, слушали как парнишка играет на гитаре. Я присел на корточки рядом с музыкантом, слушал, смотрел на огонь...
Поднял глаза и встретился взглядом с девушкой. Она тоже смотрела на костер, вместе со мной отвела глаза от огня, в этот момент и встретились наши взгляды. Было такое ощущение, что я окунулся с головой в ледяную прорубь. Дух захватило, по телу побежали мурашки, словно кто-то расколол внутри меня большую толстую сосульку, разлетевшуюся на сотни маленьких льдинок. Я смотрел на девушку не отрываясь, пристально и неподвижно. Она то и дело поглядывала на меня, ловила мой сосредоточенный взгляд и отводила глаза. Между нами был костер, блики от пламени плясали на её одежде, превращая поношеный вязаный свитер в яркий веселый костюм. Мы сидели возле костра до самого восхода солнца. Хотя мне очень хотелось спать, я то и дело клевал носом и дремал, но не в силах был встать и уйти. Та девушка словно загипнотизировала меня. Люди то приходили, то уходили, постепенно мы остались втроем: я, девушка и смотрящий за костром (его называли огнехранитель). Я взял гитару и спел самое на мой взгляд подходящее к случаю: "Луч солнца золотого..." Голос плохо меня слушался, звучал слабо и глухо, но на припеве я собирал все свои ресурсы и мощно выдавал: "Ночь пройдет наступит утро ясное/Знаю счастье нас с тобою ждет/Ночь пройдет, пройдет пора ненастная/Солнце взойдет..." Девушка сидела, подогнув колени, опершись на них руками и смотрела на подпрыгивающее в поленьях синеватое пламя. Как мне казалось, она с интересом слушала песню... А может быть мыслями она в это время была далеко отсюда? Вокруг задумчиво шумел сосновый лес, время от времени бросая к нашим ногам крупные хвойные шишки. Радостно потрескивал костер, светлело высоко над нами карельское небо.
Девушка неожиданно поднялась со своего места, сказала негромко, но очень отчетливо: "Благодарю за компанию" и направилась по одной из тропинок к своей стоянке. Я впал в какой-то ступор - ничего не предпринял: не побежал за ней, не попытался заговорить. Только молча кивнул в ответ на благодарность и долго смотрел ей вслед. Не хотелось своей суетой и разговорами нарушать ту молчаливую цельность и единство, которые сложились между нами за эти полтора часа. Через несколько минут я тоже поднялся, пожал руку хранителю огня и отправился спать.
Вечером того же дня я познакомился с понравившейся мне девушкой. Её звали Ира. Хотя на мой взгляд, узнать имена друг друга - это была простая формальность. Ночной костер, лес, небо и скалы связали наши сердца десятками незримых ниточек, это и было наше настоящее знакомство. Ира приехала из Питера, то есть была практически местным жителем. Она носила русые волосы, подстриженые в каре. Для удобства завязывала их в хвостик. Поражали её пронзительные глубокие глаза, которые я отметил уже в первые мгновения нашего молчаливого ночного знакомства. Ходила она в синем вязаном свитере с большим воротом, в джинсах и в кедах. На безымянном пальце её правой руки блестело кольцо. Она была замужем. Тут же она познакомила меня со своим мужем, Витей. Мы с ним нашли много общих интересов, обнаружили невероятное сродство душ, словно были кровными братьями. Быть может потому и понравилась нам одна и та же девушка, что внутренне мы были очень похожи. Одного поля ягоды.
В один из вечеров мы с Витей решили выпить. Сходили к местным дачникам за самогоном, сели вдвоем на бережку и закусывая спелыми, только что сорванными яблоками, вели неспешные разговоры "за жисть". Когда количество выпитого перевалило за критическую отметку, я выплеснул ему, что накопилось у меня на душе, сознался, что влюблен в его жену. Он отреагировал на удивление спокойно и миролюбиво: посмотрел прямо мне в глаза долгим пронизывающим взглядом, потом опустил голову вниз, словно о чем-то задумался. Так продолжалось пару минут. Я ждал, что он сейчас встанет и уйдет. Но вместо этого он еще раз посмотрел на меня, улыбнулся, положил руку мне на плечо и сказал: "Я тебя понимаю. Я увидел её несколько лет назад и решил: женюсь. Хотя с детства был очень застенчив, особенно с женским полом, но тут откуда что взялось... Подошел к ней, познакомился. Приехали в Питер, обменялись телефонами. Постоянно звонил, приглашал на встречи, дарил цветы, ухаживал, одним словом... Потом поженились, ребенок родился. Сын, сейчас ему уже три года исполнилось". Мы долго сидели в полной тишине, вдруг Витя нарушил молчание и запел: "Старый клён, старый клён, старый клён стучит в стекло/Приглашая нас с друзьями на прогулку/Отчего, отчего, отчего мне так светло/От того, что ты идёшь по переулку..." Я как можно более задушевно, но в то же время громко и уверенно подхватил: "Отчего, отчего, отчего мне так светло/От того, что ты идёшь по переулку..." Мы еще долго сидели на берегу и пели песни. Разошлись, когда стало светать.
На второй день знакомства я случайно узнал, что Ира обожает чернику, это её любимая ягода. Я был на седьмом небе от счастья: теперь я смогу без всякого предлога несколько раз в день видеть её! Я тут же отправился на скалы, где в изобилии росла черника, но через несколько минут поисков мой пыл слегка поутих: чернику любила не только девушка моей мечты, её собирали и другие участники слета. Пришлось лезть на самый верх, а это не только тяжело, но и рискованно: можно сорваться.
С того дня я каждое утро окунался в озере, а потом лез на скалы собирать чернику. Тарой мне служила обычная походная кружка или тарелка. Я часто видел Иру возле общего костра, она вязала ребенку свитер на зиму. Когда вязала, надевала очки, но они её не портили. Только подчеркивали выразительность и глубину взгляда. Я придумал пересыпать ягоды из кружки прямо себе в ладоши, чтобы отдавая их Ирине хоть на мгновение касаться её руки. Я подходил к общему костру, протягивал ей спелые темные ягоды. Она застенчиво опускала глаза, негромко благодарила. Я пересыпал чернику ей в ладонь, прикосновение длилось секунду, может меньше, но оно обжигало меня, заставляло сердце подпрыгивать как заведенное. Этим прикосновением я жил потом весь день. Ради него я лазал по скалам, стирал в кровь ноги, ранил руки. Все для того, чтобы собрать горсть драгоценных ягод. Я ликовал! Ведь что может быть лучше, чем подарить радость человеку, которого ты любишь? Пусть даже любишь безответно...
Прошла неделя, закончился слет. Пора было разъезжаться. Помню как я последний раз принес Ирине горсть черники, дотронулся рукой до запястья, пристально посмотрел, стараясь запечатлеть в памяти её образ. Она неожиданно разжала ладони, и черника маленькими темно-синими бусинами разлетелась по земле. Я слегка оторопел, но через секунду все понял: она взяла мои руки, нежно и тепло обняла их. Слегка потрясла и воодушевленно проговорила: "Я очень рада, что у меня появился такой друг как ты! Ведь ты будешь моим другом?" Я молчал. Смотрел на нее и молчал. Не находил, что сказать. Она знала, что я люблю её, хоть я ни разу не заговорил с ней об этом. Мне хотелось броситься перед ней на колени, обнять её крепко-крепко, взять на руки, словом, сделать что-то решительное и понятное. Но я продолжал молча стоять и смотреть ей в глаза. Проникая взглядом куда-то сквозь неё, меня все сильней охватывало предчувствие, что мы с Ирой больше никогда не увидимся.
Вернувшись из похода домой, я нашел в подкладке куртки фотографию. Удивительно, но она отлично сохранилась. На фото Ирина сидит у костра, вяжет сыну свитер, а рядом с ней на стволе поваленного дерева лежит ярко-зеленая веточка черники с темными спелыми ягодами.