Комнатка метров девять. Справа, по стенке, баушкина кровать. Слева большой шкаф, который запирали на ключ. Колонка, стул. И желтые занавески с маками. Тесновато, конечно. Но баушка комнатку свою любила. Окно в сад выходит, на зады. Сосна толстенная. За ней кривая слива, малина и путаный крыжовник. Надо бы корчевать, давно кусты-то выродилось. На рассвете ёрзают пятна солнечные по стенам, подкрашивают лимонным дальний угол, коробку с иглами и старую синенькую кофту на вешалке. А солнце лезет дальше, в кухню, подбирается к баушкиному портрету. Хотя какой там портрет, взяли фото, увеличили. По углам размыто вышло. Другого-то нет. Портрет висел в кухне, справа от календаря. Фанерная рамка под орех, стекло кое-где пожелтело. На портрете баушке за пятьдесят. Темные глаза сидят глубоко, не разобрать, радости там больше или печали. Длинная коса собрана в тугом узле на затылке. Всю-то жизнь баушка сама тянула и дом, и хозяйство. Дочки ее, Томка и Татка, кое-как выучились. Татка даже институт окончила. Но все равно толклись у матери всем семейством, то и дело занимали десятку-другую «до седьмого». Баушка работала с тринадцати, как попала на меховую фабрику Зингера, так и осталась в скорнячках. В ящике лежат ножницы. Лезвия широкие, бритвенной остроты. На лезвии гравировка: «Фабрика Зингеръ». От времени потемнел металл, а лезвия горели ярко. И от этого казались ножницы опасными. Поднималась баушка рано. Варила себе геркулес и брела в сарай на задах. Там до ночи и подбирала куски меха размером с ладонь. Любой-то не сунешь, надо по оттенку, по размеру, по ворсу смотреть. Размечала по шкурке мелом на широких, истыканных гвоздями, досках. Баушка тяжко кашляла, выплевывала мех. В горле у неё свистело. Но посидит, посидит, отдышится кое-как и снова щурится в свете беспощадной чертёжной лампы. Горький запах меха, вымоченного и распяленного на доске у стены. Плывут пушинки, ползут по щекам, лезут в рот. Баушка протирает глаза (левый затягивала понемногу катаракта), жмёт на кнопку. Моторчит вздрагивает, тарахтит. И ползёт под кривыми пальцами шершавая изнанка, мездра. Мешки с меховинками привозил ей Володька-татарин с комбината, что на станции Лесхоз. Привозил с оглядкой, по вечерам, мало ли что. Володька мотался по таким вот бабкам, возил сырье. «За рыск» брал он дорого. Угасла баушка в неделю. Особо не жаловалась, слегла и не поднялась. На поминки собрался весь поселковый цвет. И доктор детский, Целестин Моисеич, и отставник-полковник, Василий Николаич. Томка с Таткой до сих пор не могли опомниться. Разом навалились на них всё, что тянула баушка. Не начали сёстры еще считаться, но пора уже, пора… Гошка, Томкин муж, сидел под вечер на терраске, хлебал вторую тарелку густого, как каша, супа. На станции «пропустил по маленькой» и цвели его щеки в рыжеватой щетине. Гошка ворочал ложкой, пытался достать из варева мозговую кость. Потом разложит на скатерти, станет жижу чмокать. Редкие Гошкины волосы растрепались, блестела розовая лысина. Томка сидела рядом, пялилась в окно. У ворот Томка болтала с Володькой-татарином. - Приперся длинный-то. Может, должен остался? – прожевав, заметил Гошка. - Да конечно, так он тебе и признается. - А не записано, как рассчитывались? - Молчи уж, про расчеты-то. Сиди ешь! - Чё ешь-то, чё… Спиногрызы где? - Гуляют. - Иди зови. Гуляют они, прям… Гошка поутру после поминок взломал баушкин шкаф, всё денег искал. Ну, кое-что, конечно, Татка успела прибрать. Но Гошка забрал себе документы на дом. И теперь точила его одна мыслишка. Кто же Татке поверит. Мало ли, что вдова. Татка поднялась по ступенькам, вошла на террасу, тяжело опустилась на стул. Гошка оглядел ее мешковатую фигуру, ухмыльнулся. Поев и выпив, он не прочь был начать свару. Томка теребила завязки фартука, на сестру и не глядела. - Чё Володька-то приходил? - Мешок с каракулем. Оставлял, говорит. Томка вытаращилась на сестру. Та в сарае до ночи возилась. Каракуль не кролик, дорого стоит. Нашла или нет? Татка искоса посмотрела на Гошку и вздохнула. Тот потянулся и с удовольствием начал: - Тат, давай про светёлку решать. Что же, у нас одна комната, а у тебя весь верх. Это как? Татка всплеснула руками. Томка теребила оборки, потом повернулась к мужу. - Ну, Гош, чего ты сейчас с этим вылез? - А когда? Старая сирень, что склонилась на крышу, промела ветками по жести, все вздрогнули, обернулись. Спилить бы ее, а то крыша сыреет. Не дают бабы развернуться. Будь по его, давно бы повывел все эти пионы да золотые шары, спилил к чёрту боярышник да клены. Надо бы грядок побольше, грядок. Да засадить всё картохой. Не весь же век в электричках мотаться. Газовщик да истопник, много не заплатят. А так хотя б на старый жигуль собрать... Томку приманило когда-то слово «дипкорпус». Приманило и бросило. Гошку, по основной специальности сварщика, сбил с толку брат. Сам шофер в посольстве, сунул его «прими-подай» к каким-то шведам. И пропал Гошка. Завелись у него сертификаты, такие бумажки, которые ходили в глухие советские времена наравне с валютой. Потом, конечно, прокололся Гошка на пьянке, раз, другой. Да Томка-то что, ей какая разница, что шведы, что индийцы. Одно слово, заграница. Сначала-то радовалась. Да скоро сослали Гошку в глухую какую-то контору, истопником. А сосны, которые так мешали Гошке, были куда старше дома. Росли они справа от ворот. Одна с раздвоенной вершиной. До половины оплетал ее дикий виноград. Между соснами вешали когда-то качели, старые крюки скрылись теперь в наплывах под корой. Три клена, один еще дед посадил. Один в углу, у забора, рядом с серой кряжистой березой. И два за воротами, у самого выезда на грустную песчаную дорогу. Пионы отцветали, кивали крупными бутонами. Оттенки смазанные, розовые и белые. …Татка упирается, стерва, а Томка успокаивать лезет. Умора! Гошка вытянул подальше под столом ноги в драных шлепанцах. Куда ей, Татке, с ним справиться. Пришло его время. Когда жив был Таткин муж, Сергей, приходилось помалкивать. Сергей мужик крепкий, военный, мог и в ухо засветить. А баушка что, плакала только. Не скандаль, мол, не позорь перед соседями. Да и деньжат у нее можно было иной раз подзанять. Всё терпел… - Да хоть счас, хоть счас и сделаю, - разошелся Гошка, - Комнату баушкину заберу. А то орёте с утра. Томка, слышь, смени там бельё. Я сегодня прям и лягу. - Гош, куда же. Девять дней в субботу только. - Сказал же, лягу… Татка плюнула в сердцах, выкатилась с террасы. Да пошла ты… Гошка смотрел перед собой. Еще бы стакашок влупить и хорош. Будет она еще рассуждать. Гошке сделалось весело. Томка посидела, взялась собирать со стола. - Поел, что ли? - Поешь тут, как же… Коровы! С улицы пришли дети, худенькие Петрик и Дюшка. Они встали у двери, поглядывали на отца. Заслышав отцовское «у-у, спиногрызы», они тишком выкатились в коридор. Младший, Дюшка, спросил брата: «Пьяный, да?» Томка велела им идти умываться, сама потащилась в кухню, подогревать. К вечеру всё затихло. Только в сарае возилась крыса, лезла в кувшин на столе, скребла лапами, тыкалась узкой мордой. Семена искала, что ли. За сараем поленницу и крапиву обливала белым луна. Старая вишня скребла ветками по шиферной крыше. И ветер теребил тряпицу, которой заткнута была форточка. Томка с Таткой взяли детей, пошли ночевать наверх, в светёлку. Что, мол, с дураком-то разговаривать. Гошка прошелся по комнатам, потыкал приемник, да и завалился спать. Спал он всегда мёртво. Разве свистнет иногда или замычит. А тут, в самую глухую пору, будто кто его дёрнул. Гошка поднял голову от подушки. Белый блин луны висел над сосной. И плыл по комнате синеватый, с переливами, свет. Будто где под водой, зыбкое всё, незнакомое. Гошка поворочался, отвернулся к стенке. Да нет, не спится. Встать, что ли, принять стакашок. В буфете заначка была, если Томка не разнюхала. Тут обернулся Гошка и замер. На пороге стоял кто-то. Фигурка согнутая, тонкая, белесая, аж просвечивает. У Гошки пролился по спине кипяток, сердце сжалось. Приглядываясь, узнал баушку. Теперь видел ее ясно. Стояла она в одной рубашке, смотрела в сторону. Глаза запали, рот поджат. Гошка закостенел, разглядывал кривые ее пальцы, что шарили по дверному полотну. Не в силах больше вынести, он заревел, засучил ногами, пытаясь выпростать ноги из одеяла. Не вылезти, будто нарочно связали. Гошка охнул и обмочился. Бабушка чуть подвинулась в темной раме проёма. Гошка дёрнулся, кулём свалился на пол. Всхлипывая, пополз к окну. Томка с Таткой, заслышав грохот, подскочили с кроватей, ссыпались по лестнице. Дети сели тихонько на кровати, плакать они боялись. Сёстры, шлепая по полу босыми ногами, обмирая, придерживая друг друга за горячие телеса, кое-как подобрались к комнатке. Никого. Томка вскинулась, запричитала было. Татка шикнула на нее. На двор, мол, пошел, не ори. Гошка сидел в саду у бочки, мотал головой. Луна обливала лимонным и синим дорожку, парник и сливу у сарая. На грядках лежали угольные тени. Гошка встряхивался, как собака, опускал ладонь в бочку, мочил лицо. Он глядел в землю, соображая, как тут оказался. От дома выдвинулись тени и Томка окликнула его. Гошка приподнялся кое-как, разъезжались ноги. На террасе налили ему водки. Гошка выпил, поморщился. Губы у него дрожали. Наконец выдохнул: «Баушка приходила». Томка зажала рот рукой и всхлипнула. Гошка уставился в пол, глядя на свои вымазанные в земле колени. В голове у него тихонько звенело. На следующий день ходил Гошка кривой, на себя непохожий. Даже и обедать не стал, велел Томке собираться. Всегда жили они до самой школы, а тут уехали. А Татка осталась. Но погода стояла плохая, то и дело принимался дождь. К вечеру принималось что-то потрескивать в углу, у плиты, звякать на крыше. Что же, понятно, дом-то старый. Всё же нехорошо стало у неё на душе, неприятно. Тут поднялась как-то спозаранку в светелку, выглянула в сад. У сарая сидит на бревне белесая фигурка. Татка мигнула, в груди у нее ёкнуло. Ну, ну… Нет, никого, почудилось. Только ночевать не стала, заперла дом, пошла с ключами к соседке. Они постояли немного на крыльце, посудачили. - Плохо это, Тат, что мама-то видится. Видно тоскует она там. Татка вздохнула и отвернулась. Шлепая до станции по раскисшей дороге, раздумывала Татка о далёком «там», где затерялась теперь ее мать. Про то, что живут они с Томкой в дрязгах, собачатся. Но в электричке, когда стекла затуманились и Татка согрелась, всё как-то отдалилось, погасло. Будто было не с ней, не здесь, а с какой-то другой женщиной. До Мытищ Татка продремала. А когда вышла на площадь, в голове у нее теснились уже мелкие домашние дела. Татка запахнула пальто и зашагала к остановке. Баушкина комнатка стояла теперь запертая. Между желтых занавесок пробивались на заре жадные лучи. Но никак им было не дотянуться до портрета в кухне. Часы звякали с неделю, потом встали. Как-то, в октябре уже, заходила соседка. Она долго ковыряла незнакомый замок, пока отперла. По шкафам лазить не стала, совестно. Взяла только в буфете серебряную узкую ложку.