Двойняшки. Стоит мне услышать где-нибудь это словечко, сразу вспоминается садик в Банном переулке. Двойняшки, две черноглазые курносые девчонки. Как же их звали? Лена и Юля? Нет, не так. Может быть, Света и Таня? Бантики, платьица. Их отец, хмурый военный. Даже в голову не приходило мне хоть как-нибудь обозначить свою симпатию, сказать что-то ласковое.
Встречались мы рано утром, в тесном коридоре у шкафов, тиская пальтишки в руках. Вот наши взгляды встречаются. Улыбаюсь, краснею. И на меня нападает чертовская немота. Но чувствуя, что двойняшки, нарядные, с розоватыми от мороза щеками, рады так же, как и я. И весь этот длинный зимний день мы будем вместе.
Много лет спустя сообразил, что привязанность та и была идеалом. Когда любишь не за круглые коленки, не за бедовые растакие глаза, не за горячку поцелуйную. Нет, совсем не за это. Только за ожидание своё до и за восхищение после.
Список идеалов тех лет напечатан в моей памяти слепенькими литерами. Они расплываются и тают. С годами строчек в бедноватом моём реестрике всё меньше. Первая, безусловно, Верочка, а за ней… За ней идут близняшки. Потом Жанна. Кудрявая Жанна-паутинка.
Серенькое утро. Ленивый дождь. Погибший в автобусной толчее роскошный баушкин георгин. (Стебель у него был тощиною в мой мизинец. Мне и теперь жаль его).
«Быстрее, быстрее, опоздаем!... «Мальчик, как твоя фамилия?... Твой, Галь! Встань вот здесь, с девочкой». Наша пара третья входит в класс.
Жанна, рыжая Жанна, я уверен, ты не помнишь меня. Но я тебя уже не забуду. На следующий год мы не увиделись, безуспешно разыскивал я тебя в стайке накрахмаленных девочек. Родителям дали квартиру и ты покинула наш рай на Садовой. Тонкая шея и пушистое облако рыжих кудряшек напоминали одуванчик. Кружевной воротничок, перекрещенные лямки праздничного фартука на худенькой твоей спине.
Жанна, не сердись, но горевал я недолго и влюбился в нашу учительницу, в Галину Владимировну. Была она длинноносая, с крупными карими, чуть раскосыми глазами. Когда сердилась, на щеках у нее выступал румянец. Мне доставалось чаще других, но в гневных ее речах чудилось некое особое отношение. (Казалось, она думает так: «Какое мне дело до остальных, именно твои ошибки заставляют меня волноваться!») Я зря расстраивал вас, Галина Владимировна. Но ведь моя привязанность расцветала вместе с румянцем на ваших щеках.
Потом Галина Владимировна ушла в милицию и работала следователем по делам несовершеннолетних. Темная юбка и тонкий белый свитер. Кого ловили вы, кто ловил вас, нервное моё счастье?
Список тянется. Фамилий уже не разобрать. Ира. Смуглая Ира-Свисток, Лена-Кружевница и та девочка, из рисовального кружка…
Но вот поверх прочих пастельных картинок ложится еще одна, самая яркая. Изображение делается резким и что-то толкает меня в сердце. Лица на картинке я еще не разобрал. Но точно знаю, это Верочка. Какая она была? Сколько не вспоминай, не ройся в старых карточках, ничего не получается. Но стоит закрыть глаза, где-то в затылке появляется и медленно съезжает под веки твой облик, Верочка. В темно-синем, чуть ниже колен, платье, узком в бёдрах, с широкими лямками. Рукавов у платья нет и розоватые предплечья обнажены. Иногда мне кажется, что я помню твой голос.
Верочка была дочкой маминой кумы Лидки, толстухи из Павловского Посада. Кума имела фантастические размеры. Сердечность ее была так же велика, как и бока. Ни разу не видел ее круглое «булочное» лицо хмурым. У кумы был особый, тонкий, задыхающийся смех и яблочные щеки. С ней приезжал муж Иван, высоченный русский красавец с усами, трогательно опекающий свою пудовую жёнушку. Между ним, глазастым, строгим, и огромной Лидкой существовала отчетливо видимая мне, маленькому, связь, похожая на тонкую проволоку, если ее раскалить на костре. Стоило Лидке обернуться, Иван чувствовал это непостижимым образом, тут же ловил ее взгляд, смотрел ожидающе, не надо ли, мол, чего, Лидусь. Та прыскала в кулак, но глаза ее замедленно обегали мужа и на щеки выползал румянец. Жаль, конечно, но куда привычнее было мне видеть, и тогда, и после, одинаковые унылые взгляды, которыми обменивались пары вокруг. Иван смотрит, а Лидка волнуется. Почему у них не так, как у других? К сожалению, дети замечают гораздо больше, чем нам хотелось бы.
Верочка, очевидно, пошла в Ивана. Цвела в ней тихая красота, как у реки, текущей по равнине. Раз только взглянешь и никогда уже не забудешь. Мне и в голову не приходило искать черты необхватной Лидки в дочери. А ведь и в пухлой Лидке сидела своя красота. Ночная, медовая, горячая. Только разглядеть это в облаках кружев, гипюра и шифона, обтягивающих ее, было мне в те годы не под силу.
Ну, как бы там ни было, за сутки до того, когда следует быть гостям из Павловского Посада, я начинал прохаживаться по комнаткам нашей дачи, все обычные занятия свои бросал. Только одно беспокоило меня, приедет ли Верочка. Но спрашивать кого-либо я стеснялся. Заметив мою потерянность, все начинали шушукаться и баушка, добрейшая, впрочем, душа, кивала на меня матери: «Ждёт!» От этих разговоров мне делалось горячо, приходилось забиваться к окну, чтобы спрятаться от разговоров. Я жду, конечно жду, жду ее, но это никого не касается. Мне казалось, что невинные фразы домашних схожи с длинными желтоватыми пальцами тёток, когда те перебирают на рынках тонкую вышивку, вовсе не собираясь ее покупать. От этого красота делается трёпаной, вялой, что-то тает в ней. А мне хотелось сохранить до приезда Верочки огонёк, который плавал в груди слева.
Утро всё тянется. Нет, еще не приехала. Терпение моё кончается. Может, часы стоят? Нет, они еще живы, щелкают. Связь между шажками стрелок и фразами «без пяти», «половина», «начало первого» была мне недоступна. Но не спрашивать же у домашних, засмеют. Идут часы и ладно. От окна до двери и обратно. Занавеску в сторону. «Лёня, Лёнь, не дергай штору, оборвешь… Ждет, ждет, вот как волнуется. Да приедет твоя Верочка, приедет!» Я надуваюсь и бреду к дивану. Но на солдатиков, на башковитые танки сейчас наплевать, как будто кто-то взял и вынул из них важнейший секрет. А уж без него они никак не превращались в шеренги парадов, которые тянулись на экране телевизора, складки ковра не походили более на горы, а бравые оловянные ребята не радовали меня больше.
Неужели кто-то идет к воротам? Лидка, Иван и тонкая знакомая фигурка… Приехали? Приехали. Забиваюсь в самый угол, листаю какие-то книжки, картинки сливаются в одно пестрое дрожащее пятно. Сердце мое сжимается.
Но в прихожей слышны уже голоса. Вот и знакомый приглушенный смех кумы. «Ждал?» - спрашивается единственным на свете голосом. Она? Да. Невозможно вынести, мне горячо, горло пересыхает и ломит виски. Шорохи, стуки, шуршание одежды («Тапки у нас свои!»). Наконец отворяется высокая белая дверь, вверху которой вставлены косые, чайного оттенка, стекла.
На пороге появляется Верочка в темно-синем платье. Меня сдувает с дивана, я бреду к ней, бреду не по полу, а по облакам. Что такое восторг?
«Ну, как ты тут живешь?»
Мой собачий взгляд вверх. Что сказать тебе, Верочка? Ползут неуклюжие фразы про мелкие дела, что-то про снег, про новую железную бочку и собаку Пирата. Мы с Верочкой садимся в кресло, она прижимает меня к себе. Девушки любят возиться с малышней, погладить, притиснуть. Но никто из них и не подозревает, как пылают затылки маленьких мальчиков, как замирают они, сонно переводят глаза с любимых глаз на любимые щеки, а их всё тормошат, ерошат волосы. Да хоть руки оторвите, им уже всё равно. Сидящая в каждом мальчике шерстяная глазастая белочка застыла в своем сказочном лесу. Время остановилось и ничего далее быть не может.
После совершенно незаслуженных, мучительных ласк Верочка выпускала меня, размякшего, пустого, вялого, со звоном в голове, окутанного сказочными ароматами ее темно-синего наряда.
Далее шли пустые разговоры. Лидка хохотала, Иван поглядывал на нее, расправлял усы, Верочка невнимательно рассматривала сосны в окне, оборачивалась ко мне, строила рожицы. Я лениво размышляю о том моменте, когда мы снова усядемся на диване, ее палец коснется моего носа, тогда последует обязательное «дзинь». Верочка, Верочка, я ведь и взаправду был твой звонок, проводок, обжигающий ток из розетки. Твой верный колокол в груди слева.
Милые девушки, когда вы гладите по голове губастых мальчишек, будьте, пожалуйста, осторожны, к жестоким взрослым привязанностям их сердца совершенно не готовы! Умоляю вас, пустите суровую нотку в разговор, тряхните за плечо, верните из сияющего рая, о котором им и знать-то еще не положено!
Я подсаживался ближе. Верочка слушала мою болтовню, вставляла дельные замечания про пластилиновые крепости, про рисунки линкоров. Ее о чем-то спрашивали другие, она отвечала. Если бы только можно было пришить меня к ней, я, не задумываясь, сделал бы это по живому, намертво, самой толстой баушкиной иглой.
Наши руки иногда встречались, Верочка поворачивалась, поправляла платье, я сидел, как истукан, впитывая каждое ее движение, каждую нотку в голосе, смех, блеск жемчужной серёжки, маленькую родинку на шее.
Но вечного счастья, увы, не бывает. Да я бы, пожалуй, и не выдержал долго. Казалось, останься как-нибудь Верочка у нас и тогда некий проводок во мне накалится и перегорит. Это было и сладко, и страшно одновременно. Разговоры вокруг нас расплывались, повторялись, прерывались, взрослые пробовали петь, потом включали блеклый телевизор у буфета, потом Лидка трясла щеками, которые были уже пунцовыми, кивала моему отцу, тот тянулся за длинной бутылкой из темного стекла, встревала мать, разговоры разгорались вновь, возникали неясные размолвки, кто-то шумно вставал из-за стола, шел на террасу. Разговоры догорали, вечер опускался с сосен на крыши, сползал во двор и, наконец, Иван поднимал брови, раскрывал красные пухлые губы. «Пора, пора, электричка, не успеем!» Верочка на прощанье обнимала меня, шла к вешалке. Я кусал губы.
Удивительно было, зачем перемещаются вокруг меня все эти люди, переносят свертки, разворачивают пальто, пахнущие морозом и ветром, зачем, зачем, если Верочка уезжает. «Пирожков, пирожков на дорожку!... А в среду будет… Ну, не скучай, я еще приеду…ладно?» Ладно, Верочка, ладно, милая. Она целовала меня и выпускала из мятных своих рук. Мир разваливался на глазах, у меня не оставалось ничего. Хлопала дверь и Верочка увозила моё сердечко в дешевенькой глянцевой сумочке.
Проходило время. Под окном, между террасой и углом дома насыпало под скатом крыши гору снега, валялся на ней наш пёс Пират, водил из стороны в сторону седой мордой. Бежали по улице ручьи, наступала мокрая невнимательная весна. Меня куда-то везли, я засыпал, прижимаясь к маминому пальто, пахнущему крепкими розовыми запахами. Возникал передо мной детский сад в Банном переулке, ненавистная тыквенная каша, торжественный форшмак, дружественный Ручкин и вражеский Луковник. Дела тащили меня по годовому колесу. Но снова приходил ноябрь, на экране возникал дядька с обвисшими собачьими щеками. Он что-то долго зачитывал, то и дело поправляя роговые очки, отец кипятился, ему этот дядька был чем-то ненавистен. Меня же занимало одно. Приедет или нет? Вот уже и сугробы, где же Верочка?
Прошло еще какое-то время. Навалилась школа, выдала мне Жанну на год, ее сменила Галина Владимировна. Кудрявая девочку с круглыми глазками, с мелким веснушками под глазами и резкая женщину с темными хохляцкими глазами, которые второкласснику казались мечтательными. Кроме этого, выяснилось, что я не имею способностей к математике, но чрезвычайно восприимчив к языкам. «Впрочем, с его ленью…»
Образ Верочки, складки ее темно-синего платья, тихий голос, всё это отъехало куда-то на задний план, теснимое прописями, опозданиями, счетными палочками, выпиливанием, физкультурой и прочей школьной гадостью. Встретиться с Верочкой нам довелось лишь спустя несколько лет. В последний и печальный, надо сказать, разок.
В разговорах между мамой и баушкой проскочили невеселые новости о Верочкином замужестве, о бедах, связанных с ним. Прошелестели следом мятые фразы: «болеет по женским», «не выносила, нет». Я бы и внимания не обратил, но удивила гримаска, как от боли, на лице матери. К моим школьным переживаниям прибавилась тревога за Верочку. Как я теперь понимаю, Верочка потеряла тогда ребенка.
Когда объявлено было о приезде Лидки с семьей, немедленно прикатили ко мне воспоминания: белая дверь, чайные квадратики, платье, голос. Я принялся ждать. Пожалуй, только баушка и заметила тоскливые мои глаза. Она подошла, погладила меня по голове, как будто и в самом деле понимала что-то.
Вот и снова всё, как будто на месте: статный Иван распахивает калитку, тяжело шагает Лидка и за ними… за ними идет какая-то незнакомая мне женщина. Плотная, в пальто, в смешной круглой шапочке.
- Что же ты? Иди встречай, Верочка твоя приехала, - усмехнулась мать.
И белая дверь заскрипела, и квадратики поехали влево. В комнату вошла та самая женщина, которая приехала с Лидкой. В глазах ее промелькнуло что-то, лицо изменилось, тут я узнал ее и бросился навстречу. Верочка обняла меня и прижала к теплому мягкому боку. Что же случилось, да и как могло такое случиться? Какие чары уничтожили тоненькую девушку, вылепили из нее коренастую женщину, с мягкими темными глазами, с просто стянутыми на затылке волосами, в теплой бежевой кофте, зачем-то украв для неё взгляд и голос моей Верочки. Мы сели рядом, она спрашивала, я отвечал. Несколько раз взгляды наши встретились. Верочка будто что-то поняла, отвернулась. В конце концов стало ясно, что Верочка никуда не делась, просто время спрятало ее в чужом теле. И никогда уже не вернёт обратно.
Мы обсудили новые мои дела, спрошено было про математику, про то, что я теперь рисую. Верочка была все так же внимательна, ласкова, время от времени она притягивала меня к себе, но бока ее ничем не походили на тонкое тело той, прошлой Верочки. От новой Верочки исходил какой-то жар, а мне неотвязно вспоминался легкий холодок и сиреневый аромат Верочки прошлой. Теперь Лидка уже не прыскала в кулак, а Иван чаще, чем обычно, поглаживал усы, время от времени они бросали на дочку быстрые взгляды, мелькала в них тревога, сочувствие, участие, ссылка на какие-то неведомые мне переживания. Невыносимо было стоять и слушать рассуждения про пироги, маяться среди восклицаний о капусте, клубнике, работе и начальстве, среди движений и жестов, улыбок и телевизионной дребедени как в пустой комнате. Я был один на один со своим горем и никто не мог мне помочь. Выходило смертельно просто: мир, оказывается, меняется, легко отнимая у нас лучшие переживания, ничем не собираясь их заменять.
Наступил вечер, гости собрались, вышли в прихожую. Я улучил минутку, сунулся к Верочке, потянул ее за рукав и мы оказались на террасе. Там, глядя снизу вверх, выдохнул в милое её, круглое, новое лицо: «Верочка, Верочка, понимаешь…Ты…» И дальше не смог, ткнулся лицом в толстое ее пальто, замолчал, глотая слезы. Верочка обняла меня за плечи, наклонилась и шепнула: «Да я понимаю, понимаю, правда…» Стукнули по ступеням каблуки, скрипнула дверь, где-то рядом кашлянул Иван. Верочка отпустила меня и пошла к отцу. Тот кашлянул еще раз и подал мне жёсткую ладонь. Мы простились.
Никогда больше не видел я Верочку. Прошли годы, одни воспоминания придавили другие, много встречалось мне девушек, некоторые из них носили тёмно-синее. Каждый год зацветала сирень, а осенью покрывали землю в саду крепкие желтоватые яблоки. Но никогда, никогда, ни во сне, ни наяву не возникало у меня того ожидания.
Белая дверь, чайные стёкла, тёмно-синее платье. Верочка.