Мы живем в мире геометрических фигур. И если так, то боль определенно треугольник, с одним прямым углом и двумя острыми. Она пульсирует, словно перебрасывает тебя с одного угла на другой: раз! раз-два! Иногда я задумываюсь, сколько еще людей на планете делает в эту секунду то же самое, что и я. Например, когда выдыхаю облачко сигаретного дыма, мне представляется еще миллиарда два людей, повторяющих за мной: они отнимают ото рта руку с зажатой в ней сигаретой, поднимают голову вверх, смотрят в небо, щурятся и выдыхают дым. Но только сейчас я думаю о боли. И мне совсем не хочется, чтобы хоть кто-то чувствовал то же, что и…

Я ехала в больницу. Мне все время хотелось плакать, поэтому совершенно не думалось. Я отворачивалась в метро к дверям, чтобы никто не видел того, что творилось на моем лице. В рюкзаке я везла сваренную без соли куриную грудку, йогурты, молоко и еще свою иконку Пантелиимона и молитвослов. Там, в больнице меня ждал болезненный треугольник моего друга. Я ехала и очень боялась, как бы он не превратился в несколько треугольников, параллельно существующих в одном теле.

Сегодня утром мне позвонила мать моего друга и сказала, что у него рак и что он в больнице. Она рыдала, и я толком не могла ничего понять. Только неделю назад я видела его живым и здоровым. Мы гуляли в парке, и в тот день он много улыбался. Наутро, после той встречи, я узнала, что моего друга увезли в больницу с жалобой на аппендицит. А теперь говорят рак. «Что! Как это - рак! Галина Викторовна, Вы ничего не путаете? Что? Что же это такое?!». Моя станция.

Мир весь подчинен строгой геометрии. И я в этом мире точно квадрат. Плоская со всех сторон, а внутри – угловатая пустота. А мой друг? Каков он теперь? Что с ним там происходит? Квадрат (я) медленно подползает к двум пересекающимся прямым (перекрестку) и идет через множество параллельных отрезков (пешеходный переход), потом он, не спеша, подвигается к массивному, вычерченному жирной графитной линией, прямоугольнику (больнице). Около больницы квадрат не вытерпливает и расплывается в эллипс. Не плакать!

Я подошла к приемной.

- Карантин! – выдохнула приемная полукруглым отверстием своего рта.
- В смысле? – спросила я это отверстие.
- Ветрянка.
- Я болела.
- Все равно нельзя – пропуск на Вас не заказан!

Я отошла от отверстия и, посмотрев на стеклянную приемную издалека, позвонила Галине Викторовне. Она сказала, что сейчас выйдет. Я села на скрипучее кресло. Около него стояла пальма в огромном ведре и аппарат, выдающий бахилы. В надежде, что Галина Викторовна проведет меня в палату к моему другу, я не преминула воспользоваться этим аппаратом. Засунув в его прямоугольный черный рот кружок монетки, я получила нечто бесформенное. У этого предмета не было никаких особенных признаков, по которым можно было бы определить его в моем геометричном мире. Только цвет - синий. Я зажала сверток в ладони и положила в карман.

Наконец, появилась расплывающаяся Галина Викторовна. Она не могла говорить, а только попеременно то бледнела, то краснела. Я видела, что она старается не плакать и что ей это пока удается. Пока.

- Как он? – спросила я, не найдя в себе других слов.
- Он… он… - я не узнала ее голоса. Его почти не было, он боролся с рыданиями, застрявшими в ее горле, может быть, очень давно.
- Можно мне к нему? – спросила я строго, призывая ее непременно ответить мне.
- Ой, он… К нему теперь никого не пускают… И карантин… И… Ему совсем…
- Как же… - я хотела спросить: «Как же вышло, что нашли рак?», но не смогла, предвидя последующие за этим стенания. – Я привезла Вам…
- Ох, давай выйдем на улицу. Я хочу с тобой там… там…

Мы вышли из больничного холода. (Тогда-то у меня и закралось сравнение со склепом: там ведь холод и смерть.) Мы сели на первую попавшуюся нам лавку. На улице было предательски и насмешливо тепло, цвели бесстыжие одуванчики, прыгали шебутные воробьи… Как только мы сели, по лицу Галины Викторовны побежали круглые слезы.

- Он там… спит пока… Он кричит… И во сне…и просыпается…я на минутку…
- Хорошо, хорошо, - я обняла ее.
- Он…они говорят…там…что надежда…химия…только тяжело…последняя стадия…а ведь мы ничего не знали…никто не знал… - она залилась рыданиями, уткнув лицо в квадрат носового платка. Я чувствовала, как комок подбирается к моему горлу и душит мой голос, но я не могла позволить себе слезы. Не при ней.
- Они делали операцию… аппендицит… не зажило…там ткань отправили на анализ…рак, говорят…рак…он плохо соображает, но я ему сказала, что ты придешь… - она вдруг резко стала успокаиваться, - Только он…говорил…просил, чтобы ты зашла туда, к нему… Но я скажу, что ты заходила, а он спал… Он кричит…боль…больно… - Галина Викторовна снова начала плакать, - Я не плачу при нем…терплю…потом…ухожу и плачу…
- Вот, держите, - я достала сверток с едой, иконку и молитвослов.
- Ой! Спасибо тебе… я пойду…я…он там проснуться…может…
- Идите, я завтра приеду, - я проводила ее до дверей больницы, обняла ее за плечи, поцеловала и мы расстались. Она ушла в склеп, а я – в весну. Невыносимое противоречие.

Идя домой, я сжимала в кармане бесформенность не понадобившихся бахил. Вся моя геометрия смялась в одну большую свалку запчастей разных фигур. Поражала их ненужность, абсурдность. Невыносима была сама геометрия этой нелепой жизни. И опровержение ее – смерть.

В семь часов утра мне позвонили (кто – я не помню) и сообщили о смерти моего друга.