Отпечатки.

Я умею летать. Плохо управляю телом, меня сносит даже колыхание ветра, но это полёт. Вернее- земля не держит. Я размагнитилась. Или тоже стала плюсиком, маленькой Землей. Как весело! Я Земля! У меня есть дети! Четверо. Пополам мальчиков и девочек. Но почему я зависла в воздухе? Я зависла над асфальтом. Там отпечатки рук, багровые. Они блестят на солнце, и я хочу их трогать, это твои отпечатки, это твоя кровь. Я хочу вниз! Пожалуйста, пустите меня! Я хочу их трогать, хочу обнять этот кусок асфальта и целовать его. Пожалуйста…

Завороженно смотрю на зеленые обои с кровавыми следами маминых рук. Он бил её ножкой от обеденного стола… Почему она не убежала, а безропотно цеплялась за стену? У меня не хватило духа расспросить её об этом. Мне пять лет. Бабушка пришла в детский сад и забрала меня с «тихого» часа: «Пошли домой, у тебя братик родился, мертвый…»

-Ба, а почему он такой коричневый? Он негритенок?
-Нет, она йоду напилась….
-Я назову его Сашенька, а почему он умер? Ты же говорила, что в четыре месяца у детей уже бьётся сердце?

Каждый раз, когда мама уходила на очередной аборт, я надеялась на чудо: а вдруг сердце уже бьётся, и она вернется с маленьким ребеночком. И у меня будет брат или сестра. Лучше сестра…сестрёнка. А то в доме одни собаки . Они хорошие, но не умеют разговаривать. Когда «он» приходит пьяный, я с ними убегаю в сарай, и мы сидим и дрожим, пока «он» не уснёт.

…Сашеньку я одела в одежки своей любимой куклы, думаю, она не обиделась – у меня была детская швейная машинка, и я пошила ей новые. Маленькую подушечку набили листьями с березового веника. Гроб засунули в картофельный мешок и на санках отвезли на кладбище. Я не плакала. Вечером закружилась голова, сознание стало неуправляемым и покинуло меня , я описалась. Когда «скорая» уехала, бабушка открыла кухонный шкафчик и начала разговаривать с картинкой красивой тети с ребеночком на руках: «Богородица, упаси мою девочку от недугов, избавь от эпилепсии».

У меня была замечательная бабушка…Жаль, что была… До того момента, пока я не стала поднимать её замерзшее за ночь тело. Когда мне приходилось тащить её пьяную с улицы домой, рука безвольно повиновалась: а в тот, последний, раз за одеревеневшей рукой со снега потянулось тело. Потом я бегала по соседям, но никто не хотел открывать двери: «Надоела ты, Катька, со своей бабкой». Приехала грузовая машина, и мою любимую бабу Наташу бросили застывшей скульптурой через борт, я помню тот тупой удар о деревянный настил. На снегу остались отпечатки тела. Когда её, спящую выбрасывали под крыльцо, она была теплая и снег подтаял. Вечером голова закружилась, меня затрясло, и очнулась я снова с мокрыми колготками… В доме родителей. Только колготки были двадцать второго размера - взрослая девочка, четырнадцать лет.
На целый год судьба снова свела нас под одну крышу. Я уже не пряталась в сарае. Умела держать в руках нож и ставить блоки во время наскоков пьяного, на голову ниже меня мужичка. Я его ненавидела. За все. За вечный фонарь под глазом у матери, за вывалившиеся из черных семейных трусов яйца. Эта ненависть ослепила меня. С тех пор маленькие тщедушные мужички со скверным характером перестали для меня существовать.
Спустя много лет после его смерти я поняла. У него были свои отпечатки, их оставила война. На мальчишеский период линии жизни пришлись три года оккупации. А потом условие поставила беременная жена «или я или море» и жизнь вольного моряка к своим тридцати годам повидавшего мир, превратилась в жизнь алкоголика-тракториста серой русской глубинки. Вначале мстил он. За сваленные в чулан книги, которые покупались на стоянках в порту Калининграда и Новороссийска и были частью прожитой жизни романтика, за деревенскую приземленность и никчемную красоту юной жены. Потом мстила она – за побои и измены.

В пятнадцать я ушла из дома. Мне помог сосед – жулик и картежник. «Катька, тебе пора ехать учиться». Посадил в свою «Волгу» и отвез в областной центр к бывшей любовнице - директору кулинарного техникума: «Времена голодные, хоть сыта будешь». За подобную милость он забрал мою девственность прямо в машине. Согласия не спрашивал.
Через неделю снова вернулся, чтобы отвезти к личному доктору и посадить под замок: «Триппер на твоей совести». Я хотела повеситься на светильнике в туалете, но веревка оборвалась, и я грохнулась об унитаз. Боль вышибла мой стыд, и желание жить навсегда поселилось в голове . Оглядываясь назад, я ни разу не пожалела о таком прощании с невинностью. Это была прививка от случайных связей, от выносящих разум гормонов и слепых желаний. Пенициллиновая память о диплококке, как духовный наставник, охраняла меня от грехов.
Желания заливались портвейном и заедались димедролом. И, наверное начали путешествовать во сне без спросу. Первые фразы: «Слышь, Катька, ты мне сегодня снилась, мы с тобой такое делали!..» я слышала с периодичностью выхода журнала «Огонек»-раз в месяц. И даже спустя целый частокол лет, на заявления «ты мне сегодня снилась…», я просила дальше не продолжать. Я знала, что им снилось – с легкостью читала в их ипуганно-возбужденных глазах. И еще я знала, что это к несчастью. И честно и откровенно предупреждала «Жди проблем».
Самая первая жертва была в стройотряде. Нас, поваров-технологов разобрали по институтам, на кухню. Он был красив как бог. Но я даже не успела спросить его имени. Красавчик забирал с раздачи тарелку с борщём, странно меня разглядывая «Ты мне сегодня приснилась – жди в гости». Ночью он был у моей кровати. Соседка закричала от испуга, мальчишка выпрыгнул в окно, ударился рукой, и банальный перелом осложнился атрофией нерва. «Ведьма» - вначале это говорили за спиной. Потом, глядя в глаза и протягивая руки.
Это неприятно, когда врываются в твоё личное пространство без разрешения.

Когда биологические часы пробили полночь, я вышла на охоту. Я искала бабушку своим нерожденным детям. Искала им семью. Заглядывала в кухонные шкафчики воздыхателей. У самого наивного и влюбленного икона стояла на положенном месте. К предложенному кофе он притащил пудовую гирю и, улыбаясь как ребенок, грохнул её на стол со словами: «ты спортсменка, это вместо сахара». Через два года родился Сашка, Сашенька. Я растворилась в материнстве. А муж в своём сладком горе влюбленно-нелюбимого ребенка, только старшего и заброшенного.
-Кать, ты меня не любишь, Кать, ты такая холодная. Кать, Кать, Кать,- он скатывался в собственную несчастную любовь и упивался страданием, его мир сузился до размеров зашарканного дивана, на котором он проводил недели, месяцы, годы. В рассуждениях о том, что все в этой жизни давно поделено и занято.
В бабушке я не ошиблась. С первого дня она стала меня опекать, как родную. «Круглись дитя», и из черной дермантиновой сумки извлекалась банка с первой клубникой. «Никаких академических»; и я, кинув в сумку молокоотсос, отправлялась сдавать сессию.
А потом я снова почувствовала , что хочу кормить грудью маленькое.чавкающее создание. Оно будет сопеть по ночам, оно скажет слово «мама», а потом «дай».Вот это роковое «дай» было решающим. Я хотела другого отца для следующего ребенка.
Когда я уходила, бывший муж плакал, валялся в ногах: «Кать, не уходи, я умру без тебя…», -через полгода он и вправду умер.
А я вышла замуж.
Потом родилась Наташка.
Потом муж номер два стал по ночам просыпаться в холодном поту и рассказывать свои сны. Ему постоянно снились мои измены. Он сидел на кровати и с обидой в голосе смаковал увиденное.
-Кать, ты с ним такое вытворяла…,такое…

Одна из таких ночей его поглотила.

-Редкий инфаркт, так от испуга бывает или от сильнейшего стресса – патологоанатом подтянул галстук к кадыку и ощупал меня взглядом.- Такие вещи во сне не происходят, а он вас, наверное, сильно любил?
-Наверное, только вам какое дело?- я снова злилась: мужчинка, похожий на наглого ершистого воробья, не сочувствовал, а мечтал. Не выходя из морга. И этот цинизм раздражал.
-Такую женщину сложно не любить.
-Возможно, только мужчины для меня начинаются со ста килограммов. Вы видели моего мужа-это золотой стандарт. До свидания.

-Сука-а-а-а-а, - он был первый, кто сказал это вслух за моей спиной.

А потом их были десятки. Не понявших, обиженных. Сука. Интересно, что они имели в виду?

В наследство мне досталась еще одна бабушка. Я её уроднила. Женщина, которая смогла вырастить мальчика, способного любить, достойна пьедестала. Вот я и поставила своих бабушек на пьедестал.
Вручила каждой по ребенку взамен украденных, подарив им новый смысл жизни.

Третий муж был сиротой.

Круглым сиротой.

Самыми близкими ему родственниками приходились бизнес, деньги и друзья, ну, может быть, еще он покупал себе родственниц…, до меня.

Это был «круглый» стол по местному каналу. Я не разобрала, о чем спорили собравшиеся в телевизоре бизнесмены и политики. Камера взяла крупным планом лицо . И со мной стали происходить странные вещи - над головой поселились два крошечных, без умолку болтающих ангела.
-Мама, мама, мама,- это продолжалось часами, я боялась, что сойду с ума, а они все летали и смешными тонкими голосами звали: «Ма-ма, ма-ма»
-Что вам нужно?
-Мы твои дети, роди нас -и снова легкий смех, похожий на звук волшебных колокольчиков. Они были игривы и пугливы.
Я сердилась: «Улетайте». И они прятались за мою спину и затихали, возвращаясь снова и снова. В какой-то момент я поняла, что привыкла, смирилась и не раздражаюсь этим невидимым озорникам.
Он появился через десять дней.
Лицо из телевизора нависло надо мной со словами: «Я хочу заказать у вас банкет».
Я потянула на себя телефонный аппарат, машинально, от неожиданности. Закрылась этим чудом техники, как крепостью от врага. Наивная. Воздух в кабинете застыл и замерз до состояния хрусталя.
«Ма-ма, ма-ма», мои нерожденные дети опять звенели колокольчиками над головой.
Затянувшаяся пауза.

- Вы мне снились,-это было все, что он сказал в первый раз.

Свадьбы не было, нас банально проштамповали, проклеймили и из ЗАГСа мы отправились собирать всех под одну крышу. Мой муж номер три мечтал о большой семье. Бабушек и детей он в себя влюбил добротой и щедростью. Через год Агнесса и Серафим перестали летать у меня за спиной и переместились в детскую на втором этаже нашего дома.
Наверное, я была хорошей женой. Наверное.

-Кать, я занят. Буду к утру. Ложитесь спать.
-Ты где?
-В бане, банкиршу парю, завтра кредитный комитет. Последний транш, десять лямов -сама понимаешь.
Я понимала. Десять не пять. Управляющая не я, а одинокая алкоголичка, которую парят раз в неделю по долгу службы, перед кредитным комитетом.
Ведь всем так хорошо. Сашка, Наташка, бабки наши - они счастливы, малыши как живые куклы.

Я была понимающей женой. Наверное.

«Кать, я улетаю на три дня. Проверка налоговая через неделю. Она толстая и страшная, море её расслабит. Там ндэсов экспортных на пять лет тюрьмы. Сама понимаешь».

…Его зарезала беременная любовница. Нервы сдали. Глупая женщина – такого мужчины хватило бы на всех. Но роль второго плана родную сестру прокурора не устраивала, ей хотелось стать примой.

В день его похорон я ослепла. На какой из пришедших проститься – не помню. Их было слишком много. Вначале они угадывались по его описаниям: у банкирши была родинка на носу, налоговичка нацепила бижутерию, которую я покупала в Риме, и она передавала мне привет от Сваровски с её необъятного декольте. Самая молодая рыдала так, что прямо на кладбище хотелось выписать ей чек. Худенькая брюнетка со вставной грудью 70D упала в обморок, когда стали опускать гроб с телом. Ей можно было смело давать рекомендацию и передавать дальше по цепочке, как не создающую проблем тень с фешн формами. Я стояла одна. Дети и бабки остались дома…

Это очень страшно, когда выключают свет.
Это безумно страшно, когда ты не знаешь, почему его выключили.

Может быть, я бессознательно отказалась видеть тот мир, который сама создала. Я не знала.

А потом все мои мужья поселились в доме. Или в моей голове. Я не понимала, где же именно. И мы стали жить все вместе. Они пили пиво по вечерам, обсуждали футбол, радовались за детей и играли в карты. На меня. Победителю доставалась ночь.

Сценарий не менялся. Первый упрекал в холодности, второй мучил ревностью, третий до утра объяснял, что дешевле переспать, чем дать взятку. Так тихо, без громких скандалов, мы прожили целый год. Возможно, смогли бы и целую жизнь, но тишина и покой не вечны. К сожалению.
Мои мужья взбунтовались. Или сговорились, пока я была занята детьми. Может, передачу по «ТНТ» посмотрели или по «СТС», не знаю. Канал «Культура» я обычно слушала одна, у себя в комнате.
Вечером, как обычно, мы собрались в гостиной. Старшие читали мне отчет нашего управляющего, а я объясняла, в каких статьях расходов, эти допущенные к кассе могут нас обворовывать. Это была самая любимая игра Сашки и Наташки. А как хотелось, что бы они рисовали или играли на музыкальных инструментах. К моему великому сожалению, страстью старших было считать деньги и пытать меня на предмет. А где взять еще.
В своих фантазиях преуспела Наташка.
-Я возьму заложников, пусть платят.
-Наташ, кого?
-Ну этих, в банке которые.
-Но там нет заложников.
-Дура ты, Наташка,- встревал сын,- это поручители.
-Какая разница, кто они в банке, у меня они заложники. Вот кто сейчас мне в классе гадости делает - все будут поручителями.
-Тебя посадят за мошенничество, -не сдавался сын.
-А у меня брат прокурор, мне не страшно. Ты же своим следакам дашь команду закрыть дело, как у любовницы нашей.
-Наташ, успокойся, это не ваша любовница, а моего мужа; и давайте сменим тему. Нашли, о чем разговаривать.
-Я передумал быть прокурором, Наташ. Хлопотно это, да и платят мало. Я что: всю жизнь воровать должен или деньги вымогать, да и начальников у этих прокуроров. Видел по телевизору одного начальника, как он своего младшего прокурора прямо в телевизоре в тюрьму посадил.
-Трус ты Сашка, бабу ЕГЭ боишься, к пацанам соседским на разборки с телохранителями ходишь, даже прокурором стать боишься.
- Посмотрю я на тебя в девятом классе, как ты бабу ЕГЭ бояться не будешь, и это не телохранители, а мои шестерки, когда много денег - они всегда рядом. Я буду просто богатым человеком. Тихая необременительная жизнь.
- Ну и будь. А я выйду замуж за прокурора , стану грабить банки и с ним делиться, чтоб не переживал из-за маленькой зарплаты. И тогда он будет честный прокурор, и никто его в тюрьму не посадит. Ве-е-е-е! Съел! Дурак! Я опять тебя победила.
-Идите лучше книжки читать, хватит дурью маяться, – подала голос первая бабушка.
-И то верно, испорченные дети, надо маленьких спасать,- эхом поддержала её вторая.
-Дайте лучше я их потискаю.
-Щас, Катенька, только поймаем, а ну хулиганы, вылезайте из-под стола. Вас мама зовет.
Их не нужно два раза приглашать, бабушки не правы. И ловить их не нужно. Вот уже прилепились слева и справа. Прижались и молчат. Я запускаю пальцы в пушистые головки. Ангелы. Мои ангелы. Я помню их белокурые кудряшки. Как здорово, что успела это увидеть. Мы бережем эти локоны от ножниц: и разобраться сразу, кто где сидит, затруднительно. Но это первые три минуты. Агнесса, как маленький огонек: три минуты спокойно посидеть - для неё подвиг; так я уже поняла: «Кто там теребит мою сережку?»
.-Мамусик, ты расскажешь мне сказку сегодня? Про фею.
Серафим только крепче прижимается, обхватывает меня обеими руками. И молчит. Он жуткий молчун и лентяй - не любит говорить и делать лишних движений. Наблюдатель. Обожает чтобы ему читали книжки по-французски. В нем уже сейчас угадывается редкий сноб и эстет. Мы сменили трех гувернанток, пока он не остановился на самой молодой и красивой. Но это со слов Наташки -мне не видно.

Мужья в этот вечер в карты не играли и вообще вели себя очень странно: расхаживали по гостиной, подолгу разглядывали детей и молчали. Три роскошных красавца. Как три брата. Вот в кого у нас Серафим- эстет - в маму. Таких богатырей в очереди не потеряешь – издалека видно. Интересно, мне кто-нибудь завидовал? Впрочем, это ничего не меняет, теперь все равно кроме меня, их никто не видит. Дети тоже получились одинаковые – как будто рожденные от одного отца. Курносые, голубоглазые - языческое племя. То-то все меня пытали: «Где деток наворовала?».

Камин догорал, я это чувствовала, вместо зрения у меня появился еще один дополнительный орган. Знание. Теперь я все знала наперед. Я знала, что сегодня в моей спальне назревает скандал. Не могла понять, почему, хотя …Просто не хотела в этом признаться.
-Дети, пора спать.
-Мааааа, ну еще пять минут.
-Ната, не обсуждается.
Ритуальные чмоки: Сашка клюнул губами в щеку, мелких я зацеловывала сама в кудрявые макушки и под маечки - в сладкие животики. Наташка, как обычно начала на мне тренироваться с недетскими поцелуями.
-Эээуууу, малышка, ты шалишь опять.
-Нет, просто я тебя лублу.
-И я вас лублу, мои отпечатки.
-Неееее, мы твои очипятки, то есть опечатки.
-Очи и пятки идите спать.

Моя спальня - это мир тактильных ощущений. Я капризна. Я теперь люблю все трогать: шелк простыни, растворяющий тепло моих рук, бархат штор , вышивки на подушках - едва касаясь кончиками пальцев, я читаю рисунки.

Они пришли втроем. Мои добры- молодцы. Мои Аполлоны. Встали у ног с серьезными лицами.

-С чем пожаловали, мужья мои?- я присела на кровати, продолжая перебирать кружевные рюши на подушке.
- Мы пришли проститься с тобой, - сказал первый
-Ты нас никогда не любила, - продолжил второй.
-Поэтому мы мертвы, - заключил третий.
-Как это вы уходите, а я?
-А ты должна научиться любить,- сказал первый.
- Сделай попытку, -предложил второй.
-Мы тебе разрешаем, - завершил третий.

-До встречи,- сказали они дружным, тихим, падающим в бездну моей темноты голосом и исчезли.

Я не умею плакать. Очень плохая черта для женщины. Но так сложилось – куда денешься. Вот если бы я умела…Я бы сползла на пол, к ним в ноги и, рыдая, умоляла остаться, не уходить еще раз, простить меня за несовершенство души. Ну, простите инвалидку. Даже без «ну». Простите.

Так я отправилась на их поиски.
Врач долго переспрашивал и задавал совсем глупые и наивные вопросы.
-Вы говорите, они целый год жили в доме?
-Ну да.
- А потом ушли?
-Ушли.
-Почему вы не приходили, когда они поселились?
-А что, нужно было вызвать милицию?
- Нужно было пить ксанакс, я же вам прописал.
-Он мне не понравился, лишал способности радоваться.
-Это слабый препарат, он не лишает, а дает.
-Что?
-Равновесие.
-Я равновесна без таблеток, с детства. Он забирал у меня смех и чувство юмора, а у меня дети, они любят, когда я смеюсь. Они любят шутить и очень обижались, что я не играю с ними. А вы говорите ксанакс.
-Так что вы от меня хотите?
-Пусть они вернутся. У нас семья, понимаете? А они меня бросили.
-Ну вы же сказали, что они обиделись, что вы должны научиться любить, они вам разрешили.
-Любви нет. Это гормональная реакция на якорение. Я знаю. Женщина должна пользоваться разумом и рассудком, она отвечает за детей. Логика, понимаете, доктор. Любое слепое чувство можно прологикорифмировать.
-Катя, вы устали, вы спорите без аппонента.
-Я ни с кем не собираюсь спорить. Я знаю. Любовь – миф.
-Но вы должны научиться.
-Как? Как научиться тому, чего нет. Я хочу их вернуть, доктор.С ними было так спокойно. Они меня любили.
-Ну наконец. Наконец вы это признали.
-Я оговорилась. Они меня желали. Хотя… Наверное, я запуталась. Доктор, помогите. Только без таблеток.
-У нас есть санаторий. Где без таблеток. Но сможете ли вы там выжить?
-А почему нет?
-Основные постояльцы верят в любовь, она для них выше религии, выше бога или равна ему.
-А это заразно?
-Боюсь, что для вас нет, если вы можете так шутить.
- Вы мне дадите направление? Я хочу попробовать.
-Катя, вас могут исторгнуть из той среды. Подумайте. У вас дети. Да и потом – вы здоровы, абсолютно здоровы. Подумаешь, мужья ушли. С кем не бывает.

Мы договорились. Добрый доктор. Он все понял. Даже денег не взял.

-Катя, только не подводите меня, они там очень нежные, у них кланы, свои боги и законы. И главное, хотя… для вас, возможно, лишнее – ничему не удивляйтесь и ни с кем не спорьте. Первый корпус, у ворот - политические, сами понимаете – от них подальше, эти неизлечимы, по восьмому разу ложатся. Раз в четыре года - основной состав. И прибывают по случаю, из бизнесменов- которых посадить не успели. Второй тоже лучше обходить стороной. Фанатики веры. Любят Библию цитировать, из-за Корана драться. Но этот корпус у нас на горе стоит, у кладбища, так что нечаянно не забредите.
-Не переживайте, доктор, я очень далека от религии – ни спорить, ни цитировать не стану. Политикой не интересуюсь уже год, – азарт пропал: тем более, главные персонажи в ваш санаторий пока не собираются, им и в Кремле неплохо.
-Ну, а два последних корпуса у озера, там и поселитесь, на ваше усмотрение. В одном - лирики, в другом - физики. И конечно, среди них простые, несчастные влюбленные – проходят курс реабилитации. Не забывайте: ваша главная тайна – молчите о том, что не умеете любить. Если они догадаются – я вам не помощник.

Я поселилась с лириками. На первом этаже . В номере с балконом, который выходил к озеру. Первую неделю я провела одна, и только вечерами, укутавшись в теплый плед, выбиралась на личный балкон послушать кваканье лягушек. Я играла в смешную игру одна. Без подсказок. Дома мне помогала Ната. Мы тоже слушали с ней лягушек и высчитывали численность хора. Я сидела и определяла число квакающе-поющих . Одна, две, три, четыре. Вода булькала, и было понятно, что солистка отплыла по делам или подобрала кочку поудобнее. Мне не хватало Наташки – моих зорких глаз.
-Мам, ты снова угадала – их пять, семь, три, -думаю она мне подыгрывала, но я её не уличала, а от души радовалась своей очередной победе: – вот я уже научилась выслушивать и высчитывать квакуний: жаль, брачный период у них короткий.

Одной не интересно, кто-то же должен был пересчитать за мной. В один из вечеров я устала сидеть внимающей мумией и подала голос
-Здесь есть кто-нибудь?
-А вы как думали, я давно за вами наблюдаю, а вы все молчите и молчите.
-Посчитайте мне, пожалуйста, лягушек.
-Вам всех? Или только поющих?
-А разве можно отличить?
-Конечно, я пока на кладбище жил, у меня там болотце рядом со сторожкой, уже на второй сезон отличал.
-А почему вы жили на кладбище?
-Да бабка моя туда переселилась. Я год ждал, пока за мной придет – не дождался, сам пошел. А дети вот убедили с кладбища сюда переехать, только она мне тут не снится, тоскую, чахну - Голос у старика задрожал и он замолчал.
-Ну так сколько там поющих? Вы считать собираетесь?- я сделала слабую попытку отвлечь его от грустных мыслей.
-Здр-р-равствуйте. То есть добр-р-рый вечер. Я извиняюсь, что вмешиваюсь в вашу беседу, но я тоже жил на кладбище. То есть ездил туда каждую неделю. На свидание. К девушке.
-А отчего она умерла, молодой-то? -спросил старик.
- Я не знаю. Мы познакомились, когда она умерла. Она была очень кр-р-расивой. Я увидел её и …и… и стал к ней ездить. Долго ездил, пока жена не выследила. Дома кр-р-рики, скандалы, вот купил путевку в санатор-р-рий – пусть остынет, заскучает. Р-р-ревнивая. Хотя по молодости сама от меня уходила к нашему однокурснику, но потом вернулась, а он, бедняга, смерть Клеопатры принял – кобру купил и руку в мешок к ней засунул. Я ей это напомнил, когда она меня на кладбище застукала с красоткой моей…
-А с речью-то у тебя что? Иностранец? Так я тоже по-французски люблю, я старый разведчик,- дедуля не церемонился.
-Господа, господа, «Jen e mange pas six jours», точнее я не общалась с людьми неделю и не знаю французского, давайте уже по-простому, по-нашему.
-Я посчитал, их семь,- произнес француз ровным интеллигентным голосом.
-Да каких семь, пять - двое молчат.- дед не сдавался.
-Я, пожалуй, пойду, дела.Bonne nuit, - француз поставил точку и бесшумно исчез.

-Ты его дочка не слушай, врет он все. Зятя он убил и с дочкой проблемы любовные, вот и отсиживается тут второй месяц. Даааа, любовь - штука злая. Сам молодых любил. В школе учительствовал – не удержался. Ох, хороша была блондиночка, десятый класс. Вот мы с ней химичили в подсобке……………………………………

как вы поняли - это начало