Интервью с философом Владимиром Мартыновым

В России Владимира Мартынова знают как музыканта: автора музыки к песням группы «АукцЫон», к фильму «Холодное лето 53 го», к картине Павла Лунгина «Остров»… Однако за рубежом Владимир Мартынов известен как культовый философ. В одной из своих нашумевших работ «Время Алисы» Мартынов предлагает человечеству отказаться от устной и письменной речи. Для подтверждения своей концепции философ написал специальную поэму, лишенную слов.
Мы решили встретиться со знаменитым философом и композитором, чтобы подробнее узнать о его радикальных идеях.

- Здравствуйте.
-Здравствуйте.
- А почему вы опоздали на полчаса?
- Я застряла в лифте.
- Плохо.
- Что плохо?
- Плохо, что вы такая молодая и веселая. Сейчас хорошо быть старым, глупым и опустошенным человеком.
- Почему же?
- Потому что сейчас время такое.
- Какое? Вы имеете в виду конец искусства?
- Кто вам сказал, что это конец?
- Гегель, Кант. Бог умер, искусство умерло. И слово, как выяснилось из ваших книг, - тоже.
- Ну да. Все правильно. Мы живем в момент, когда многие люди заявляют о смерти чего-нибудь. Гегель говорил о смерти искусства, Фукуяма – о смерти истории. Все знают, что все кончилось.
- Плохо.
- Что плохо?
- Что все кончилось.
- Кто вам сказал, что все кончилось?
- Вы только что.
- Какая глупость! Не верьте! Ницше сказал, что Бог умер, а сам кончил в дурдоме. Никакой смерти нет.
- А что есть?
- Надо говорить не о конце, а о начале. Вот сейчас все только и начинается. Я говорю о новом палеолите. Когда человек перестает что-то говорить и что-то соображать.
- В своих книгах вы сообщаете, что надо отказываться от слов…
- Надо!
- А как же быть с коммуникацией?
- А что, вас очень интересует коммуникация с другим человеком?
- Ну да, с вами, например.
- Вам хочется общения, потому что у вас нет ничего внутри. Обогатитесь душевно, и вам не захочется ни с кем общаться. Чем замечателен двадцатый век? Он указывает на то, что мы во всем достигли предела. Большего сказать нечего. В изобразительном искусстве был “Черный квадрат” Малевича, в музыке - “Симфония молчания” Кейджа, когда на протяжении всего произведения не раздалось ни единого звука. Теперь настала наша очередь. Нам нужно учиться молчаливому высказыванию.
- А я вчера ходила на выставку Марины Абрамович и хочу с вами поделиться. Вслух.
- А я не хочу. Не надо со мной делиться! Вспомните свое детство. Вам что, хотелось с кем-то делиться? Самое сокровенное, что есть у человека – это то, чем поделиться невозможно. Но если вы хотите это сделать, можете это сделать… Итак, о чем мы с вами хотели поговорить?
- О том, как можно описать процесс, если нет слов.
- О, ничего глупее в жизни не слышал. Почему вы спросили про описание? Описание – ужасная вещь. Зачем описывать. Надо вписываться.
- В своей книге вы рассуждаете о том, что чуть ли не единственной возможностью отодвинуть слова служат запахи. Только они являются альтернативой слов, позволяющей мгновенно перенестись назад, в прошлое. Но как же мы можем мыслить без слов? Все равно человек думаем не запахами, а словами…
- Нет, нет и нет. Мыслительный процесс не оформлен внутри головы. Если у вас что-то оформлено внутри головы, грубо говоря, пошли вы прочь. Это должно быть за пределами. А голову оставьте в покое.
- Скажите, когда вы писали свою поэму молчания, вы знали о том, что в начале двадцатого века Василиск Гнедов вас опередил и тоже написал поэму без слов?
- Конечно, знал. А вы думали, не знал? Вы какие-то глупые совершенно вещи говорите.
- А почему вы тогда написали, что никто из поэтов до вас не написал это?
- Вопрос на засыпку. Вам прямо сейчас ответить?
- Как вам удобно.
- Есть несколько вариантов ответа. Первый вариант ответа: я не хочу отвечать, потому что меня замучили этим вопросом. Второй вариант ответа. Когда я задал похожий вопрос Бобу Уилсону, он сказал: «ты не понимаешь того, что этого никто не знает». Так вот, Гнедова никто не знает. То, что он сделал – забыто.
- И вы решили напомнить? Ну тогда у меня другой вопрос. Задолго до появления «Времени Алисы» культуртрегер Дмитрий Кузьмин опубликовал свой манифест. Там написано, что в мире, где все уже написано, один из способов писать оригинальным языком – это брать все самое стертое и банальное.

- Кузьмин устарел. Какая разница, стертый, не стертый язык. Мы не будем языком говорить. Понимаете, о чем я? Мы не будем говорить языком!
- Что же, нам мычать?
- А вы можете?
- Да. Могу.
- Давайте помычим.
- Мууууууу!
-Мууууууу!
- Му!Му!Му.
- Нет, замолчите, пожалуйста. Я уже не хочу мычать. Это тоже неинтересно. От нас требуются совершенно иные усилия. А мы пока не готовы.
- Мычание отменяется?
- Да, мычание отменяется. Это комариный укус. Никто этого не заметит. У нас ничего не замечают. Дали Нобелевскую премию Бродскому, хотя уже жил и творил Айги. Помните картину Брейгеля «Падение Икара»?
- Где нога торчит из воды.
- У нас происходит что-то подобное. Мы пашем, сеем, жнем, и не замечаем, что там, за спиной, ИКАР упал.
- Вы хотите сказать, литература упала?
- Ой, упала так упала. Не то слово. Даже нога не торчит.
- В своих работах вы декларируете: человек искусства должен воспринимать себя как сферу обслуживания или уходить в резервацию. А что насчет религии? Она тоже находится в резервации или продолжает играть роль?
- Даже не знаю, что вам ответить на этот вопрос. Я подумаю и скажу.
- А вы на пояс Богородицы ходили?
-Ходил.
- Очередь стояли?
- Я знаю, о какой ужасной вещи вы хотите спросить. Нет, я очереди не стоял. Воспользовался связями и прошел просто так.
- А как же соборность? Вы же последователь Федорова и понимаете, что в такой момент нужно быть с народом.
- Да, Богородица все видела. Я прошел по блату и мне, грубо говоря, не проканало. А кто-то стоит – и ему помогло. Понимаете, это жизнь. Кто-то стоит, кто-то не стоит. Кто-то получает, кто-то не получает. Вы видели фильм «Сладкая жизнь»? Помните, там тоже есть эта давка за чудом. Абсолютно то же самое. Чудо все равно есть. Прикасаемся мы к нему или не прикасаемся.
- Да. Но я даже не о чуде хочу сказать. А о самом феномене очереди. Люди вставали в нее, хотя знали, что не успеют притронуться к святыне.
- В наших обстоятельствах в очереди было много смысла.
Те, кто там отстояли, просветлели – и есть то начало русского народа, которое осталось. Есть интуиция деления на тех, кто народ и тех, кто не народ. Народ хотел туда попасть. Не народ - смотрел
- И мы с вами на это смотрели, но сами были не с народом. Народ творил, а мы смотрели. Это был такой перфоманс, что Абрамович отдыхает.
- Да! Вы правы. Да! Я пишу о том, что все кончается. Мой отец умер, дед расстрелян… Но нет, кстати говоря, мы живы. Все впереди. Все впереди.