Я ЕЩЁ НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ
Таню бил тупой озноб. Чувство бескрайнего холода поселилось в её теле давно. Недавно оно вошло и в её душу. Это случилось, когда вместе с больной, еле волочащей ноги матерью, она отвезла на Пискаревку тело младшего брата Родика.
С того дня её, словно придавило плитой оцепенения.
«Что дальше? Зачем жить? Чтобы вот так, как сейчас тащить за микроскопической порцией черствого хлеба свои исхудавшие от голода мощи, понимая, что ещё день, два, ну, может, неделю, но всё равно ты ляжешь в мерзлый ленинградский грунт? И это ещё хорошо. Хуже, если тебя бессильную, полуживую, потерявшую от постоянного чувства голода способность сопротивляться и кричать, затащат в подворотню и…
Нет, об этом лучше вовсе не думать. Разве можно было ещё три месяца назад представить, что цивилизованные люди в европейском городе, смогут убивать себе подобных ради мерзкого желания набить пустое брюхо.
Не стоит жить ради такой перспективы. Остановиться здесь, постоять часок на том ветре, что с воем несется с Невы, и ты - уже новая ледяная статуя.
Но нет. Есть ещё мама…
дома…
лежит».
Таня свернула с первой линии Васильевского острова на Большой проспект и пошла по той стороне улицы, которой в ходе артобстрела приходилась львиная доля смертоносного железа. Она увидела, как на противоположной стороне в направлении дома номер 7 медленно двигались черные тени. Она знала – их в это место магнитом притягивает голод. Там булочная, где ежедневно ленинградцы меняли плоскую картонку с исполкомовской печатью на 200 граммов хлеба. Весь рацион.
Едва передвигая по высоким сугробам прутья исхудавших ног, она продолжала движение. Делала она это, скорее, подчиняясь некоему стадному чувству, мол, все идут и я. «Что это даст? – рассуждала она. – Только продлит агонию?»
Продрогшим сознанием она понимала - заведенный ритуал не имеет смысла продолжать – конец совсем скоро, но все же, какая-то неведомая сила каждый день тащила её слабеющее тело к дверям продмага.
Кренясь и пошатываясь, мимо неё проплыла ещё одна тень. Таня приподняла голову: сутулая спина, вокруг головы шерстяной платок, на плечах штопаное-перештопаное драповое польтецо с клоками выклеванного молью лисьего меха вместо воротника.
«Старик по всему. А ход, как у лихача. Откуда только силы?» - подумала девушка и вновь уперла взор в коросту снега под ногами. Дошагала до магазина. С трудом потянула дверь на себя.
Внутри пахло хлебом и довоенной жизнью. Вновь вошедшую, молчаливая черная масса очереди прошила насквозь взором равнодушной пустоты. Девушка безучастно встала за обладателем лисьего воротника.
Продавец отпускал медленно и от запаха свежего хлеба Таню постепенно начало мутить. Закружилась голова.
- Э, э! Ну-ка, девочка, стоять. Дыши, дыши глубже, - приказал мужской голос.
Она почувствовала, как, удержав её от падения, сильные мужские руки впились ей в плечи. Открыла глаза. Стянув платок с головы, её виски растирал седой, высохший человек с ввалившимися глазами.
«А, тот, с лисой»,- приходя в чувство, вспоминала Таня. До неё уже стал доходить и смысл слов кого-то из очереди:
- Мужчина, бросьте. Кто её знает? Третьего дня так же – одна об пол, хрясь! Глаза закатила, слюной брызжет. Двое сердобольных к ней – что, да как? Потом хвать, а карточек то нема, а её уж и след простыл.
Очередь возмущенно загудела. Мужчина же на это ничего не сказал. Потянул руку в карман, проверил всё ли на месте, и, удостоверившись, что всё в ажуре, вновь обратился к Тане.
- Сама дойдешь обратно или помочь?
Таня утвердительно кивнула.
-Тебе бы поесть надо, - посоветовал седой.
Девушка ничего не ответила.
-Дома есть кто из взрослых? – не унимался обладатель лисьего обглодыша.
Таня задумалась с ответом. «Старый, и откуда только силы говорить?»
- Да…мама…лежит, – выдавила она из себя и вонзила в человека стальной взгляд, полный смертельной усталости.
Мужчина прочитал его молниеносно, как букварь. Отвернулся.
- Ты это…крепись, девка! Нам жить надо, побеждать, - посоветовал обладатель драпового рванья поставленным голосом. Старик получил свой поек и направился к выходу.
Обрела свою осьмушку и Таня. Перед тем как запеленать кусочек черного хлеба в тряпочку она взглянула на него и, хотела было понюхать, но, сглотнув набежавшую слюну, передумала. По-женски засунула драгоценность под обшлаг цигейковой шубы, купленной родителями в декабре счастливого сорокового, и тронулась в обратный путь.
В голове маятником продолжали стучать слова седого:
«…жить надо…надо жить».
«Зачем надо? Для чего надо? Для кого надо?» - полемизировала она с «лисой».
Таня не прошла и двадцати шагов по улице, как воздух над городом разорвал вой воздушной тревоги. Заработали зенитки. Тут и там небо разукрасилось бутонами разрывов.
Таня вдруг поймала себя на том, что раньше, при первых звуках сирены, она тут же начинала водить глазами по стенам домов в поисках указателей бомбоубежища.
Теперь же новое, бескрайнее чувство безысходности, что после смерти Родика навалилось на неё, казалось, выдавило из девушки все эмоции вместе со страхом.
Таня, как сомнамбула, с трудом переставляя ноги, двигалась по самой середине дороги. Происходящее вокруг она словно и не замечала.
В это время два пикирующих бомбардировщика «Штуки» в сопровождении четверки Фокке Вульфов вынырнула из молочной пелены облаков. Лавируя между хаотично висящими над городом аэростатами, самолеты быстро приближались, то и дело огрызаясь на стрельбу зениток. Неожиданно один самолет резко клюнул носом вниз, и на бреющем полете устремился по направлению к Тане. Этот вираж не изменил планов девушки. Она только нашла в себе силы ещё сильнее прижать к груди хлеб и продолжила путь.
« Ну, вот и всё. Так даже лучше», - думала она, предвкушая скорую развязку.
Словно пущенный из гигантской катапульты, истребитель люфтваффе летел меж стен домов. Боевая машина стремительно росла в размерах: 300 метров…150…100. С крыльев залаяли пулеметы, и Таня увидела, как, вспахивая борозду, и взбивая фонтан снега, к ней стремительно побежали две смертоносные дорожки.
Только теперь она остановилась. Замерла. Самолет приблизился на столько, что Таня отчетливо могла разглядеть лицо молодого безусого летчика: цепкий прищур жестких глаз, острый нос, сжатые в нить губы. Что-то в сосредоточенном лице пилота показалось Тане знакомым, но она не успела вспомнить.
Последовал сильный, резкий удар в бок. Она упала, одновременно ослепленная яркой вспышкой.
… фонтан. Струи искрящейся, переливающейся на солнце воды, и сквозь журчание ниспадающих капель, её легкий неудержимый смех. Она и Тёма. Они вдвоем прилипли к лавке. Лето. Петергофский ансамбль. Родители запрещали ей любые встречи с парнями до окончания школы, вот они и сбегали сюда к фонтанам, к красоте. Артем без умолку тараторил о своём будущем, о цирковом училище, в которое поступит после школы, о ролях, об актерах. Он говорит и говорит, и по большей части о себе, о своих перспективах на завтра. Но Таня уже тогда, в конце десятого класса сообразила – всё, что он тогда плел – для неё одной. Умный, статный, как такой может не понравиться девчонке? Ну, что ж того, что велосипеды-очки на носу, он все равно в её вкусе. Иногда, берясь за тонкие дужки, она снимала окуляры с тонкого Теминого носа и всматривалась в подслеповатые глаза парня. Ах, эти глаза! Последний раз она видела их совсем недавно. Волоча на санках тело брата, она столкнулась лицом к лицу с Артемом. Исхудавший и посеревший, он шел ей на встречу. Его рука сжимала веревку, привязанную к точно таким же как у неё детским саням, но пустым. Не проронив не слова, они молча разошлись. Но она ещё долго вспоминала тот взгляд. Он был жестким: спаянные губы дрожали, от милой детскости не осталось и следа. Вот чей облик уловила она в немецком летчике…
Эта мысль разбудила Таню. Она очнулась и сразу почувствовала, что лежит придавленная чем-то невыносимо тяжелым. Перед глазами клок лисьего меха. Повернула голову: остекленевший взгляд ввалившихся глаз, изо рта бороздка уже замерзшего сгустка крови.
Таня брезгливо отвела взор и увидела совсем близко на снегу пайку черного хлеба, зажатую в восковой руке. Одновременно с осознанием того, что чужой, едва знакомый ей человек смог в последний момент прикрыть её своим телом, она вдруг ясно поняла, что те тиски душевной боли, что с каждым днем все сильнее сжимали её, вдруг разжались, исчезли.
Таня зубами стянула варежку, протянула руку и стала с остервенением вырывать хлеб из синеющей на морозе старческой руки. Это ей удалось. Затем она начала спихивать с себя тело. Бесполезно, сил не было. Мужчина оказался для неё слишком тяжел. Свободной рукой Таня опять попыталась свалить с себя человека. И вновь тщетно, лишь обессиленная рука, скользнув по драпу, зарылась в кармане погибшего. Таня ощутила в ладони картонный прямоугольник.
Степень голода прямо - пропорциональна способности ясно мыслить: девушка вмиг догадалась, что сжимает хлебные карточки. Борьба в её душе длилась не больше секунды – брать, иль не брать? Краем глаза она увидела, как в её сторону уже двинулись черные людские тени, сжала карточки в кулак и резко выдернула руку из кармана своего спасителя.
«Прости, - казалось, шептали её губы. - Ты сам говорил «мне жить надо».
Следующим движением что есть она силы резко оттолкнула безжизненное тело, высвободилась, поднялась на ноги, не оглядываясь, двинулась в сторону Теминого дома.
Теперь она знала для чего и главное, для кого она будет жить. Ей хотелось жить. Ведь, в самом деле, - не вечна же эта война?
Декабрь 2003