В последнее время Иван всё чаще натыкался на предметы, которые будили его воображение. И не то, чтобы они были какими-то особенными, эти безделушки, но непостижимым образом заставляли его вдруг остановиться, взглянуть попристальней и провалиться на неопределённость в другое, далёкое время.
Сегодня, прямо с утра взгляд зацепился за огромную морскую ракушку. Она лежала на открытой книжной полке, повиснув на неровных отростках, торчащих во все стороны. Её нежное, розовое нутро сочилось призывом. Он прильнул ухом, чуть нагнув голову, закрыл глаза и прислушался. Пещерная тищина постепенно оживала, волнами накатываясь на Ивана. Он поплыл. Широко взмахивая руками, сильно отталкиваясь на глубине мускулистыми ногами, он держал курс прямо на яхту, белеющую парусом в паре сотне метров. Слепящее солнце, искрами вспыхивающая морская гладь, перекатывающаяся игрушечными волнами, высокое, недоступное небо и манящий парус — ничего лишнего в идеальном мире идеального мужчины. Грубый звук двигателя ворвался откуда-то сверху. «Аэроплан? Как долетел в такую даль?»: - первое, что пришло в голову Ивану. Звук усилился, как будто сверху кто-то невидимый хотел просверлить небо. Иван недовольно морщась, открыл глаза — опять соседи затеяли ремонт. Перфоратор долбил тонкую панельную перегородку, грозясь обрушить потолок.
Колёса колымаги, как называл свою инвалидную коляску Иван, тихонько скрипнули на паркетном полу и покатились в сторону кухни. Кефир и сигарета — непривычное сочетание для завтрака, но от кофе пришлось отказаться из-за вошедшей в права гипертонии. Он свыкся с постоянно сжимающей виски ноющей болью. Когда становилось особо нестерпимо, глотал пару таблеток, не надеясь на облегчение. В десять обещал забежать племянник, понуро исполняющий свой долг перед инвалидом. Племянник Юра не особо спешил на лекции и даже норовил порой задержаться подольше - всё веселее слушать бредни дяди, чем непонятное бормотание профессуры. Юре казалось, что все профессора, сговорившись, специально слишком путанно и тихо читают свои лекции, в отличии от доцентов, яростно доказывающий свою правоту зычными, поставленными голосами.
Племянник был слишком суетлив и молод, чтобы Иван мог наслаждаться его обществом, но выбора не было. Часто Юра был единственным, кого Иван видел в течение недели. Сестра заезжала редко, от случая к случаю, но хоть сына отрядила помогать. Помимо продуктов, Юра привозил книги из институтской библиотеки, забирал прочитанные. Эта оказия с библиотекой пришлась очень кстати, Иван не скучал.
Наловчившись управляться с пылесосом, Иван оставил племяннику остальную работу по дому. Впрочем, квартирка была не велика и пыли собиралось не много — район тихий и окна во двор. Обычно Юра мыл ванную, да стирал пыль там, где Иван достать никак не мог, потом садился на кухне пить чай со свежими, им же купленными булочками. Иван булок не ел, и вообще был равнодушен к сладкому. Размышляя о племяннике, Иван отбирал книги. В основном это были учебники, технические справочники и даже задачники. Юра учился на втором курсе и дядя, немного поотстав, скоро нагнал его. Фактически, они стали сокурсниками и Иван даже написал один раз курсовую за Юрия. Почему племянник выбрал техническую специальность понять было легко — не смог противиться отцу, всю жизнь проработавшему на заводе сначала простым рабочим, потом мастером, и очень уважающим заводскую элиту — инженеров. Иван же втянулся в обучение случайно и нашёл неожиданный интерес к точным наукам.
Открытка со смешным, немного карикатурным зайцем выпала из учебника по сопромату и спланировала на колени. Иван удивлённо взял её за краешек и перевернул. На обратной стороне синей ручкой была выведена короткая фраза: «Не становись взрослым!» и нарисова улыбочка, словно извинение за столь нелепое требование.
Хлопнула входная дверь. Юра завозился в прихожей, стаскивая кроссовки, крикнул: «Привет, дядь! Дядя?». Иван сунул открытку под стопку книг и развернул кресло, ловко перебирая руками по узким каучуковым краям колёс.
- Я здесь! Пока не окочурился... Холодно сегодня? Здравствуй.
- Нет, терпимо.
- Открой форточку, хоть подышу.
- Балконную дверь мог бы открыть.
- Сдувает.
- У тебя же самокат, дядь, ты же моторизован.
- Предлагаешь умчаться в даль?
- Давно пора.
- Поживу ещё немного. Ладно... Что принёс?
- По списку. Дядь, я, кажется, влюбился.
- Хороша?
- В смысле?
- Ну, симпатичная?
- Я не знаю... , - вдруг смутился Юра, - Но, умная. Очень!
- А она?
- Что она?
- Она влюбилась?
- Я не знаю...
- Это ты сразу поймёшь, поверь.
- Как?
Иван мечтательно вскинул брови, потом заговорчески подмигнул.
- Когда скажет тебе, что не хочет, чтобы ты взрослел. Это сигнал. Значит, ты ей нужен именно такой, какой есть — ни убавить, ни прибавить. Любит, значит.
- А ты откуда знаешь?
- Были свои зайцы...
- Темнишь, дядя. Так, мне к третьей паре успеть надо, я по-быстрому сегодня, о-кей?
- О-кей, о-кей, - покладисто отозвался Иван. Ему хотелось поскорее взять в руки помятый кусочек белого картона с синей надписью и улыбающимся во все два зуба зайцем.
Племянник, не разбирая, сунул пакеты с едой в холодильник, погонял тряпкой пыль, схватил книжки и умчался. Иван подкатил к письменному столу, достал открытку и стал изучать надпись. Девятнадцать букв и один синтаксический знак, но какой! Почерк был складный, немного детский, с правильным наклоном. Под стать тонким изящным пальчикам, выведшим игривую улыбочку в конце, разьяснявшую натуру писательницы сего, как неуспокоенную, возможно, немного задиристую, но нежную девчонку. Иван, не отрывая взгляда от надписи, нашарил очки. Они всегда лежали на левом краю стола. Водрузил очки на большой нос, с глубокими, как затянувшиеся воронки, рытвинами. Толстые линзы выпячивали серые, чуть слезящиеся глаза, напоминая о детских забавах с кривыми зеркалами. Толстая нижняя губа накатывала на узкий подбородок, резко контрастируя с подобранной, узкой верхней. Редкие, какие-то пегие волосы, торчали из-за ушей. И если бы сейчас он увидел себя со стороны, нашёл бы некоторое сходство, даже несомненное сходство с зайцем на открытке, но это сравнение — не лестное, даже обидное, возможно, счёл бы комплиментом, а всё потому, что в зайце была энергия, неукротимая прыть и задорный глаз, смотрящий из нарисованного профиля прямо на зрителя. Иван разглядывал нарисованную улыбочку, увидел нечто хулиганское в восклицательном знаке, приписав это настиной эмоциональности. Пожалел, что не с чем сравнить почерк, это было единственным посланием. Понюхал открытку, надеясь уловить её запах, но картон издавал чуть кисловатый запах канцелярского клея. Образ Насти был скроен из более тонких материй. Он перебирал в памяти её жесты, походку, мысленно наряжал в летящие шёлковые платья, пританцовывал рядом. Мчась в догонку её лёгким шагам, чуть не свалился с кресла. Судорожно вцепился в поручни коляски, сглотнул, вернувшись в действительность.
За окном разбушевалась непогода. Ветер рвал озябшие листья и швырял их в лицо прохожим. Небо, готовое схлопнуться с землёй, алюминиевой кастюльной крышкой нависало над пятиэтажкой. Наугад открыл книгу, смотрел на разбегающиеся буквы, перевернул страницу и вдруг увидел ту же улыбочку. Она примостилась на полях левой страницы напротив абракадабры-формулы. Осторожно, будто боясь спугнуть, потрогал её пальцем. Та же, немного выцветшая синяя паста шариковой ручки. Настя. Почему именно Настя? Он не мог ответить на этот вопрос, просто был уверен — Настя и всё! Нестерпимо захотелось кофе, но в списке он не значился - придётся пить чай.
Вся необходимая посуда стояла на столе и размещалась в нижних ящиках вместе с запасом круп, чая, и прочего хозяйства. Верхние кухонные шкафчики содержали всякий ненужный хлам, бережливо упакованный в пакеты сестрой. Иван включил чайник и сунул пакетик в первую попавшуюся кружку. Обыкновенная фаянсовая кружка с тонким золотым ободком по краю. Странно, он никак не мог вспомнить откуда она взялась. Залил кипятком, рассматривая истёршуюся позолоту. За окном свистел ветер. Иван взял палку, часто выручающую его и ткнул форточку. Настроение замерло в точке баланса, готовое скатиться вниз. Иван занервничал, угадывая надвигающуюся депрессию. Схватил кружку, глотнул горячего чая.
Ну, конечно, кружка из той самой экспедиции. Он ухватился за воспоминание, отматывая с конца, перескочил на начало, и покатил. Геолого-разведочная партия отправлялась в Якутию. Страна желала новых кимберлитовых трубок, безупречных и богатых на алмазы. Партия была не большая, пять человек. Предстояло вместе провести два месяца. Их спустили на вертолёте вместе с запасом провианта, оборудования и двумя ружьями. Времянка осталась с прошлого года. Не успели разобраться с поклажей, как один, из нанятых в последнюю минуту рабочих, исчез вместе с охотничьим ружьём. Георгий Иванович - руководитель партии, махнул рукой — видимо, на разведку пошёл, только нет здесь зверья, не сезон. Через сутки кинулись искать, думали, заплутал. Беглец вернулся через месяц. Не один, а в компании подозрительных мужиков. Они словно принихивались, кидая редкие, осторожные слова приветствия. «Нашли?» - поинтересовался самый бородатый из них. Георгий Иванович вскинулся и заслонил вход в палатку. Мужик молча отстранил его и вытащил из палатки два мешочка с образцами. Развязал, вытащил кусок породы, передал другому. Оба почмокали губами, любуясь кристаллами пирита. «Место покажи», - приказал старший, онемевшему Георгию Ивановичу. «Нет там алмазов, пустое», - отозвался тот, - «Только заместители, пустая трубка». «Разберёмся, чай тоже понимаем. Показывай!» Иван невольно поёжился, вспоминая эту сцену. Мужики были настроены серьёзно.
Телефон задребежжал. Звонить могла только сестра и Иван не взял трубку, а горько вздохнул и раскрыл альбом с фотографиями, лежащий на кухонном столе обязательной приправой. Там хранился его реальный мир. И каждая фотография горькой пилюлей напоминала ему — ты инвалид, инвалид с детства и никогда тебе не ходить под парусом и не подняться на вершину холма, но ты можешь выдумать море, Настю и даже страшного бородатого мужика.