Во времени, когда день медленно переходит в ночь, всегда есть привкус сиреневатой тревожности. Это время предчувствий, предразмышлений, преджеланий. В этот же раз на небе расплывался холодной киноварью закат, прибавляя ко всему еще немного трагичности.
На черном столе стояла белая кружка с темным густым кофе. Струйка пара, манерно извиваясь, растворялась в воздухе чуть выше венчика чашки. Белая кружка, черный стол, белые стены, мое черное платье, белая нить жемчуга,– поражающая воображение бесконечная графичность этого вечера. И над всем этим кричащий закат.
Когда мой друг вошел в комнату, я уже разливала дымящийся душистый кофе из турки, только что снятой с плиты. Вошедший что-то сказал мне, но что – я не помнила, фраза не осталась в моей памяти. Скорее всего, это было нечто незначительное, из ряда тех дежурных фраз, которые мы бросаем друг другу, когда молчание становится неуместным, а продолжительная речь кажется еще слишком смелым всплеском в застоявшейся тишине. Я ничего, кажется, не ответила моему другу, а только взглянула на него коротко и резко и взялась за молочник со сливками. Часы громко тикали на стене. Темное кофе смешивалось с белыми сливками, а перед моими глазами трепетал лишь синий шерстяной свитер, мельком зацепленный взглядом. Наверное, с этого и началось мое раздражение, в котором виновата была я, так намертво вписанная в черно-белый вечер.
Наверное, я так привыкла к одиночеству, что любое вторжение в мое по-особому расчерченное пространство воспринимается мною враждебно. Не знаю, насколько можно было говорить о вторжении сейчас, но все-таки яркое синее пятно в моем монохромном коробе резануло глаз своей явной навязчивостью, своей безапелляционностью. Что-то чересчур самоутверждающее было в этом пятне. Когда же мой друг подошел к столу, его лицо, шея, руки, свитер на мгновение стали алыми, отразив растворяющийся в ночном небе закат. Я не включала свет, боясь оказаться один на один с этим ярко-синим пятном. К тому же, желтый электрический свет всегда так безобразно уплощает мое черно-белое. Друг еще что-то спросил у меня, но в это время я щелкнула зажигалкой и, задумчиво прикуривая, пропустила все мимо ушей. Звучный голос его не давал мне успокоения, он будто вызывал меня к соучастию или даже пытался стать дирижером меня и всего вокруг. Я боялась этого голоса, не хотела его и раздражалась.
Я сидела на своем черном стуле, куря сигарету и провожая взглядом последний тревожный отблеск заката на белой стене. Я чувствовала, как друг изо всех сил пытается найти мой взгляд, выхватить его. Но я знала, что, поймав, он уже не отпустит. Это означало проигрыш самой себе, своим принципам (слово, которое так не люблю). Я по-женски слаба, мое сознание податливо, оно инстинктивно привыкло уступать мужской твердолобости, поэтому я всегда прячу свою зелень как можно глубже, придавливая ее тяжелым грузом принципов и убеждений. Как человек, который завешивает одну сторону своего лица бархатной шторой волос и смотрит на все одним широко раскрытым глазом. Со временем я поняла, что молчание – не всегда лишь способ быть чем-то нейтральным по отношению к этому миру, порой им даже можно подчинять людей, болтливо и пестро существующих вокруг. Возможно, так я надеялась поступить и в этот раз. Но что-то с самого начала не заладилось.
Наконец, мой друг не вытерпел и включил небольшую лампу с матовым полукруглым абажуром, поставив ее на стол. Мягкий приглушенно-оранжевый свет выхватил из тьмы наши лица, оставив в недосягаемости угловатость плеч и рук, жесткие футляры одежды. Я подумала, как это умно придумал мой друг, и мысленно поблагодарила его за благородное снисхождение к моему привередливому взгляду. Однако цветовая гамма комнаты все же изменилась: золотистый круг, падающий от лампы на гладкую поверхность стола, заставлял визгливо бликовать медную турку и порождал множество разноцветных рефлексов на двух кофейных чашках. Теперь в них можно было увидеть и черный стол, и сияющий эллипс лампы, и наши бледные лица, и позеленевшую от электрического света тьму комнаты. Какая-то болезненная причудливость выразилась во всем.
Мой друг спросил меня о чем-то в третий раз, на что я только задумчиво промычала, не найдясь с ответом. В бессилии подобрать подходящие слова, я умоляюще взглянула в его лицо и только тогда поняла свою ошибку: он не смотрел на меня, ему было все равно, что я отвечу и отвечу ли. Мое молчание действовало на него вовсе не так, как я предполагала. В моих глазах выразилась едва уловимая злоба, никчемно прикрытая удивлением, во всяком случае, мне так хотелось. Наконец, мой друг поднял на меня свои улыбающиеся, даже немного смеющиеся, живые глаза. Я была поражена той самоуверенной жизнерадостностью, которую он допускал своим присутствием в мой меланхолично-усталый и неподвижный мир. Мой друг на секунду нагнулся к столу, чтобы взять кружку с кофе, и его свитер снова загремел ультрамарином, попав в светящийся круг от лампы. Я отвернулась. Наконец, слова обрели свое звуковое выражение, прорвав шифонную ткань действительности:
- Не вижу никаких причин для такой вселенской грусти, - проговорил улыбающимся голосом мой друг и щелкнул пальцами. Я лишь вопросительно посмотрела на него и чуть ухмыльнулась. Мне было интересно, что за теорию преодоления этой грусти он сейчас выстроит. Но теории не последовало. Я больше не могла предугадывать его слов. – Странный образ.
- Что ты хочешь сказать…
- Странный образ, - повторил он своими пахнущими кофе губами, - И странный он лишь для тебя самой. Ты хочешь быть странной для окружающих, но это смешно, - я удивленно взглянула на него, но ничего не ответила, тщетно пытаясь предугадать следующие слова.– Ты пустила меня в эту комнату, ты сварила мне кофе, ты предоставила стул прямо возле себя, но внутрь пустить не хочешь. Ты думаешь, я хочу этого? Хочу взглянуть на то, что у тебя внутри? Потрогать это руками, которые кажутся тебе такими грубыми? Да. Ты боишься и хочешь этого, но сделай я такой шаг, как ты тут же замолчишь, отвернешься, закуришь, уйдешь в другую комнату или что там еще?.. Не правда ли – слабое сопротивление? – он сделал паузу, отхлебывая кофе из кружки. Через мое удивление отчаянно просвечивал страх.
- Ты думаешь, я груб. Ты веришь только самой себе, - продолжал он, - Но почему же ты всегда так сомневаешься. Каждый шаг – сомнение, недоверие. Причем ты не доверяешь больше себе, чем мне. Это понятно, это женское. Хочешь стать твердой, сильной, но природа твоя иная – она все время дает слабинку, всегда подталкивает искать что-то в сильных жилистых руках. Иначе зачем мне сидеть здесь?
- Ты заблуждаешься…
- Дай мне сигареты, - попросил он, перебив меня, и продолжал, - Даже сейчас ты не гонишь меня. Ты боишься разоблачения, но вместе с тем ты хочешь его. Мне не нужно говорить с тобой, чтобы понять до конца то, что ты так усердно скрываешь, поэтому молчи, молчи. Уже по тому, как ты куришь, как ты наливаешь в кофе сливки, как ты оправляешь платье, садясь на стул, как отодвигаешь темный завиток со лба, видно твое неутолимое желание казаться самостоятельной, недосягаемой, далекой. Опять же – это смешно. Ты хочешь сейчас выразить глазами раздражение, злость, но вместо этого в твоем взгляде просвечивает мольба о пощаде. Ты хотела бы прогнать меня, но не делаешь этого. Почему? Потому что тебе безумно интересно для чего ты живешь, как ты живешь, но сама ты не скажешь себе этого. И я не стану. Просто уйду, - и, не допив кофе, мой друг вдруг встал и вышел из комнаты.
Что-то холодное скользнуло по моей щеке. Спина ссутулилась. Кружка кофе в руке дрогнула, мне пришлось поставить ее на стол. Я потушила лампу, и сразу исчезли рефлексы, зеленый мрак снова стал глубоким сливово-черным, оттенив по-ночному светлое окно. Я открыла одну из его створок, впустив предательски живое пение соловья в мое искусственное квадратное пространство. Стало так легко, как никогда раньше. Из окна пахнуло душным майским ветром. Я услышала щелчок захлопнувшейся входной двери. Только после ухода моего друга я смогла мысленно назвать его «ты».