Тьма с Красного моря надвинулась на сияющий электрическим светом берег, когда мы только-только потеряли его из виду. Взошла Венера, а потом — и Большая Медведица в непривычной позе — ручкой Ковша вверх.

Пустыня горбилась по обе стороны дороги. В мини-басе (так называют в Египте микроавтобус) мы с ветерком (из мощного кондиционера в кабине) ехали к святым синайским местам.

Источники зафиксировали присутствие христиан в Синайской пустыне уже в III веке. А в IV-V веках, как писал один преподобный «весь трехгранный рай синайский, несмотря на дикость своей природы, был усеян скитами, которые, как звезды на небе, сделались в горах и пропастях земных — источниками света неземного».

Что сулили звезды, небесные и синайские, праздным туристам, притворявшимся паломниками?

А горы, даже такие простые, как Синай, не терпят глупости, неискренности, авантюризма.

Восхождение на Синай было легким и светлым. Ни разу не хотелось просто лечь и накрыться пальмовым листом.

Во второй день после полнолуния мы поднимались, имея Луну перед собой. Тени впередиидущих падали под ноги и мешали видеть дорогу. Луна светила, как «налобный фонарь» ночного неба. Поэтому звезды поблекли, лишь слева от Луны игольчатым светом сияла яркая звездочка.

Я спросил бедуина, как она называется. «Саманул», — быстро ответил тот.

Я записал название в блокнот, ожидая найти пояснение во всемирном разуме. Но, несмотря на то, что большинство звезд носят арабские имена, такого названия не обнаружилось. Проверил, как будут по-арабски Сириус, видимые планеты – ничего похожего...

Широкая единственная тропа не требовала постоянного взгляда под ноги. Так что на гору Моисея я шел, глядя на таинственную звезду Саманул...

Величина башни измеряется длиной ее тени. Величина человека числом его завистников. Величина священных гор определяется их мифами.

А высота над уровнем моря у синайских гор примерно соответствует высотам священных греческих гор — Олимпа, Парнаса, Афона: более двух, но менее трех тысяч метров.

Моисей жаловался Богу при Неопалимой Купине: «Я не словесен». Я тоже косноязычен и учился складывать слова у восточных поэтов. Саади, Фирдоуси, Хайям, Хафиз, Бабур, Джами, Рудаки, Пахлаван Махмуд, незабвенный ибн Хазм, Абу Нувас, Абуль-аля-аль-Маари... Вот мои университеты.

Смысл здесь вот в чем. У мавров было исступление любви, но ограниченное число стихотворных форм и тематик. Поэтому каждое стихотворение словно бы писалось во время поэтического состязания (а при дворах халифов так буквально и было), например, кто лучше раскроет тему любви соловья к розе. Это требовало незатертых метафор, сравнений, эпитетов.
И, скажем, Саади писал:
«Как пот на висках разъяренной красотки,
жемчужная влага на алых цветах».
Тысяча лет прошла, никто даже случайно не повторил.

То есть я считал и считаю лучшими именно стихи такого типа (и чтоб такое в каждой строфе). А, к примеру, Цветаева, у которой главный художественный прием — ритмы, для меня пустой звук.
Когда изредка пишу сам, то в простейшем случае ввожу постоянные внутренние каламбуры: «ходики лежащим вдвоем отсчитывают вот так: чак-чак» или «ну, какое тут золото осени, так гроши, что намедни погоды бросили от души»...

О Востоке при этом совсем не пишу. Ну почти. Пара рубаи, написанные по дороге в Туркестан. Юношеский стих по следам посещения владикавказской мечети. Строфы, сочиненные, глядя на казанскую мечеть, с думой о Бухаре, не лучшие, но уже и не юношеские.

Полумесяц блестит отражаемым солнечным светом
ночью - в небе, а днем — на невидимом шпиле мечети.
Даже если Коран — отраженье всевышнего Света,
и в исламской державе не он вдохновляет поэта.

Закругляется город, как чаша из глины прогретой.
Здесь изогнуты сабли и брови красавиц воспетых.
И полны кривизною и буквы, и фразы ответа,
а прямы лишь кинжал да пронзительный ствол минарета.

Закругляется город, как будто Земля под подошвой,
незаметно сливаясь со степью и гибелью прошлой.
И порой ощутима такая вокруг неизменность,
словно могут любовь и вино победить жизни бренность.

И вот только сегодня меня изнутри и проперло:
полумесяцем здесь не одно перерезано горло!
А у тех, чья душа к этим знойным краям прикипела,
как-то влагу внутри сохранять приспособилось тело...

Зато когда я впервые принес свою миниатюру (в эпистолярной форме) в журнал (Playboy), то мне отказали, мотивировав тем, что мой стиль слишком восточный. Понимают!

Но в пустыне чаще всего хочется молчать. Недаром в ней и появились пустынники. Лучший климат для интровертов. Пустыню можно слушать, ей можно рассказывать. Но для новоприбывших уместнее разговаривать с Богом.

Ночь на горе Моисея быстро подходила к концу.
Когда появилась красная полоса на горизонте, все в ожидании стали смотреть на восток. А почти у нас за спиной точно на восток глядел сфинкс...

На последних ступенях перед вершиной я потерял налобный фонарь, что заметил лишь по возвращению на равнину, так как шел вверх, освещая путь ручным фонариком.
Но почти сразу после того, как обнаружилась потеря, пришла и мысль о ее символизме.

Один восточный поэт писал:
«Когда восходит солнце, свеча гаснет!
Преклоняюсь перед тобой, родина-мать».

Когда взошло Солнце на горе Моисея, мне как бы дали знать, что вместо жалкого светильника в собственной голове уместнее ориентироваться на свет Отца Небесного.

Прежде в пустыне я был в медресе Тиля-Кари, что означает «отделанное золотом», и в Ситораи-махи-хоса, что означает «дворец звезднолуноликой». И такие названия не казались преувеличением. Но и восход над горой Синай был соответствующий, отделанный золотом... Я сделал серию снимков рассвета с 5.50 до 5.55. За это время солнце быстро взошло в золотой красе и весь этот краткий период зрительно воспринималось огромней, чем получилось на фотографиях.

Когда-то Иоанн Предтеча, как и мы, глядел на восток и говорил роду человеческому: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное».
Но покаянное настроение было во время ночного подъема, а утром я, как и все, почувствовал легкость и бодрость душевную.

С ней я и спустился к грешной земле в долину. Что в данном случае — довольно натянутый каламбур. Ведь там внизу — терновый куст Неопалимой Купины. К которому можно подойти, только сняв обувь, помня обращение Бога: «сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая». А поскольку заставить каждого снять обувь можно только при входе в часовню, то путь к разросшемуся кусту со стороны улицы перегородили проволочным барьером — метров за двадцать-пятнадцать. И правильно.

II

Первая встреча с писателем случилась у меня в 1985 или 1986 году. В ресторане ЦДЛ мы сидели с Леонидом Бежиным, известным образованным людям книгой «Ду Фу» (из серии ЖЗЛ), а мне — крайне взволновавшим рассказом «Искусство чаепития». Я поделился с ним идеей «Книги о сорока радостях жизни». Это книга о кейфе в четырех частях: Секс — Чай — Баня — Философия эпикурейства. Бежин спрашивал, а знаю ли я языки? После отрицательного ответа засомневался в реальности замысла.

Далее события развивались следующим образом. Пару лет я просидел в ленинской библиотеке, где все необходимые трактаты нашлись по-русски. Потом началась перестройка, и все пособия по искусству любви, все ветки персика были изданы огромными тиражами. В 1990 году я написал первые 80 тыс. знаков книги, и понял, что, не имея собственного компьютера, стать писателем нельзя. В феврале 1996-го у меня появился домашний компьютер, но в июне 1996 я уже писал книгу об Интернете по заказу издательства, активно издававшего учебники по компьютерным технологиям. Я добавил в свое пособие четыре лирических приложения, зная, что книги о сорока радостях жизни мне писать незачем.

Однако в 2004 в своем первом художественном рассказе я послал абзац-привет своему первоначальному замыслу:

«Если верить книжкам, в старину на мусульманском Востоке приветствовали фразой «О, почтенный знаток сорока радостей жизни!». Однако Андрей мало верил книжным словам, зато некоторые из них просто любил. Вот и арабское слово «кейф», нежное и сладкое как инжир, хоть и огрубевшее в разных жаргонах, все равно волновало его больше, чем цветистые обороты из «Тысячи и одной ночи», где смерть называли не иначе, чем «Разрушительницей наслаждений» или «Разлучницей свиданий».

Кстати, обычай пировать рядом со скелетом, по словам Платона, восходит именно к древним египтянам — чтобы напоминание о бренности жизни (и, следовательно, о ее цели) всегда было доступно вкушающим удовольствие эпикурейцам.

Когда мы спустились с горы в монастырь Екатерины, то нас привели к входу в костиницу (оссуарий), где налево лежали черепа монахов, а прямо — их остальные кости.
Всё это исключительно в целях напоминания о бренности жизни. Тут мало, что может измениться в форме подачи, кроме добавления трансцендентного смысла к картинке.

Зато разные народы по-разному открыты наслаждению.

Во время знаменитого похода Александра Македонского после битвы при Иссе на севере Сирии македонцы впервые захватили виноделов, кондитеров, поваров, виночерпиев, музыкантов, изготовителей благовоний персидского царя. С того времени привыкшие к бесхитростной жизни македонские офицеры стали входить во вкус восточных наслаждений. Точно так же во время моего первого путешествия на Восток я тоже стал входить во вкус мелких удовольствий Востока, но расстался с ними без сожалений.

Во время похода Александра и Персия, в свою очередь, подверглась некоторой эллинизации, и до сих пор именно культура Среднего и Ближнего Востока наиболее понятна европейцу, среди восточных культур. И это — одно из пространств, открытых наслаждению.

«Восемь часов надо заниматься служением Господу Всевышнему и хозяйством, восемь часов — весельем и шутками, и увеселением души своей, а восемь часов надо спать», — сказано в классическом трактате «Кабус-намэ».

Ибн-Сина (Авиценна) разобрался в причинах наслаждения: «Эти причины сводятся в две категории. Одна из них — категория того, что внезапно изменяет естественную натуру, так что в ней возникают ощущения, вторая категория — то, что разом восстанавливает естественную связь. А все, что происходит не сразу, не доставляет наслаждения... Поскольку осязание — наиболее грубое чувство и дольше всего сохраняет воспринятые впечатления, неприятные и приятные, то для людей с грубым естеством, приятные ощущения через осязание доставляют больше наслаждения, чем ощущения, присущие другим силам».

Впрочем, текст ниже написан не восточным поэтом. И вообще не поэтом, а композитором Сергеем Никитиным:

Хорошо жить на Востоке,
называться Бен-Гассан,
и сидеть на солнцепеке,
щуря глаз на Тегеран...
К черту всякие вопросы!
Тишь, да гладь, да благодать!
Право, с собственного носа
даже муху лень согнать!
Хорошо сидеть на крыше
персом с ног до головы...
И толстеть там от кишмиша,
абрикосов и халвы!
Если ж станет очень грустно,
скушай персик от тоски!
— Ай, как вкусны! Ай, как вкусны!
Ай, как вкусны персики!

III

Закончим цитировать и вернемся к собственным строкам.

Неподалеку от Суэцкого перешейка,
на окраине Азии, в заливе Шейха…

Сколько я не смотрел в проем своего балкона, столько убеждался, что на нашей окраине ветер неизменно дует с востока на запад. Туда же направляются волны в Акабском заливе и белые барашки над ними. Солнце в течение дня не сильно отклоняется к югу, а тоже как бы двигается почти с востока на запад. Но более всего усугубляют гипнотичность пейзажа белые кораблики. Это, наверное, надо видеть… Но все же представьте… Белоснежные прогулочные суда отправляются почему-то всегда на запад, медленно проплывают перед ленивым (в часы сиесты) взором, далее делают круг, но так далеко, что уже не улавливаются невооруженным взглядом, возвращаются и снова проплывают перед глазами, медленно надвигаясь с востока. Картина в проеме балкона выглядит, как механическая игрушка, заведенная ключиком и двигающаяся в ритме шарманки.

Дни проходят за днями, одинаковые, как кафель.
Всякий раз на обед кус-кус, лишь иногда фалафель…

Да об этом стоит писать стихотворение с занудными строками, не обязательно дописывая. У Бродского такие темы здорово получались — всякие «Римские элегии» во время полуденной жары…

Кстати, там дальше на запад все равно продолжается тот же Восток — до самого побережья Марокко, куда меня настойчиво приглашали с 1988 по 2008. Но я не стронулся с места, в отличие от ветра, упорно пытающегося покинуть Евразию. Его поведение загадочно и не описано в энциклопедиях.

Фактические материалы к записи - I, II, III.

27 июня в полнолуние я отправился в бухту Шейха (Шарм-эш-Шейх) и 26 июля в полнолуние поставил последнюю точку в воспоминаниях о поездке. Случайно так получилось, что тема владела мной в течение лунного месяца.