Щупать

Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит.
Курт Кобейн

Владимир Евгеньевич потушил сигарету и, длительно посмотрев в окно, отхлебнул кофе из белой фарфоровой чашки.

— Вообще, хорошо, что заглянул, а то закопаешься тут в бумагах, себя не помнишь… — он сделал еще один глоток и задумчиво произнес. — Корицы надо купить, вот что, — затем оживившись. — На чем это я?

— Дармштадт.

— Ну да. Я тогда был представителем Роскосмоса в центральном исследовательском центре Европейского Космического Агентства, в Дармштадте. Что-то вроде командировки. Бери зефир.

Я все еще чувствовал некоторую скованность, но сладкого хотелось сильно, а к продукции «Ударницы» я был неравнодушен с детства, так что как можно более непринужденно я взял миниатюрную шармэлину и отправил целиком в рот. За первой тут же последовала вторая.

— Был один совместный американо-европейский проект, — продолжил Владимир Евгеньевич, — ну и наши решили вроде как подсмотреть в замочную скважину, раз уж сами ничего стоящего не могли сделать.

— И что, вот прямо за так и разрешили?

— Результаты астрономических исследований не имеют прямой коммерческой выгоды — в наше время это так, и, я полагаю, так будет еще лет триста, если не больше. Так что да, прямо за так. Ну, естественно, потребовалось исполнение некоторых формальных процедур, но это сущие мелочи… Проект был, я бы сказал, интригующим — изучение полярной активности Солнца. Сама идея, впрочем, была к тому времени не нова — впервые ее высказали, кажется, в конце пятидесятых, однако техническое воплощение заняло несколько десятков лет, и аппарат, способный выполнить задачу, сумели построить только к девяностому году. Многофункциональный модуль Улисс.

— Забавно.

— Что именно?

— Забавно, что до сих пор в качестве источника вдохновения в том, что касается разных амбициозных проектов, особенно связанных с космосом, используют античную мифологию.

— Да, пожалуй. Хотя в первую очередь я тогда вспомнил Джойса.

— Ну, ноги оттуда же.

Владимир Евгеньевич хмыкнул.

— Так или иначе, проект был во многих смыслах уникальным, даже революционным. Основной задачей было, как я уже сказал, изучение полярной активности Солнца. В особенности, магнитной активности, а также околосолнечной среды и гелиосферы.

— Гелиосферы?

— Постоянно исходящий из Солнца поток заряженных частиц, ионов и электронов — его еще называют солнечным ветром — образует вокруг звезды пузырь, диаметр которого превышает диаметр солнечной системы. Интенсивность этого потока настолько велика, что при взаимодействии с межзвездным газом и пылью образуется постоянная ударная волна… впрочем, не суть… Чтобы заставить Улисс вращаться вокруг звезды вне плоскости эклиптики, пришлось осуществить довольно замысловатый маневр, использовав гравитационное влияние Юпитера. В общем и целом это заняло шестнадцать месяцев. За время работы спутника, которое, кстати сказать, несколько раз продлевалось, Улисс совершил три полных оборота вокруг Солнца, пройдя таким образом три раза над северным и три раза под южным полюсом. Если, конечно, понятия «над» и «под» здесь применимы, — добавил Владимир Евгеньевич, почесав скулу, — но это все прелюдия. — Тут он, как бы нагнетая интригу, достал из пачки еще одну сигарету и, чиркнув зажигалкой, затянулся.

Воспользовавшись паузой, я осмотрелся подробнее. Мне казалось неудобным глазеть по сторонам во время разговора, но теперь, когда Владимир Евгеньевич снова уставился в окно в молчаливой задумчивости, я обратил внимание, что бумаги действительно были повсюду: ими был полностью завален рабочий стол (даже клавиатура была погребена под кипой листков), исчерканные ручкой распечатки лежали на полу неровными стопками и торчали из картонных коробок и выдвижных ящиков смятыми уголками. Человеком Владимир Евгеньевич был, по всей видимости, очень увлеченным, даже тот факт, что мы пили кофе не на кухне, а в единственной комнате, которая была и его кабинетом, говорил о многом. О порядке в привычном смысле он заботился мало, в то же время помещение не выглядело запущенным, скорее даже уютным. Впрочем, такое ощущение могло сложиться из-за малых размеров комнаты и дружелюбного отношения хозяина.

— Приятный город. Чистый, — продолжил Владимир Евгеньевич, опомнившись, — невысокие дома с красными крышами, тихие улицы, дружелюбное население. Соответствует всем положительным стереотипам о Европе. Первое время я не мог избавиться от ощущения… эм… противоречия что ли? Я никак не мог примирить внутри себя всю эту традиционность, пусть причесанную, адаптированную, но постоянно напоминающую об истории, и мысль, что это один из передовых центров современной науки.

— А как должен выглядеть передовой центр? Каплеобразные строения, серебристые глайдеры, царапающие небо антенны…

— Да в том-то и дело, что никакого специального представления у меня не было, — отреагировал Владимир Евгеньевич, улыбнувшись. — Его нет и до сих пор. Сейчас я даже не обратил бы на это внимания, но тогда это показалось мне поводом для размышлений. Впрочем, я даже не помню, к чему я пришел в результате этих размышлений, — он затянулся и выпустил в пространство перед собой облако дыма, как мне показалось, с усилием. — Я, собственно, был не просто туристом от Роскосмоса. Я принимал непосредственное участие в работе команды, занимавшейся анализом данных, полученных с одного из инструментов Улисса, конкретнее, с регистратора вспышек гамма-излучения. Вместе с этим, как представитель великой космической державы, — Владимир Евгеньевич закатил глаза и сделал короткую паузу, видимо, чтобы я прочувствовал иронию в полной мере, — я старался быть в курсе всего и всюду совал свой славянский нос. Уследить за всем было невозможно — только на борту Улисса было девять различных инструментов, а полную картину можно было получить лишь сопоставив данные спутника с данными других внеатмосферных обсерваторий, которые, в свою очередь, были оснащены своими уникальными датчиками и регистраторами. То есть, возникла необходимость качественно отфильтровывать менее существенную информацию, которой, как ты понимаешь, было в разы больше. Так вот, на этой почве я сошелся с Анной Рифеншталь. Она координировала работу разных исследовательских команд, сопоставляла результаты вычислений, изучала отчеты и расставляла приоритеты в финансировании. Характер ее работы был скорее административный, нежели научный. Вместе с тем, к ней поступали, что называется, самые сливки…

— Напоминает уже шпионаж какой-то, — вставил я, -

— Разведку, мой друг, разведку, — сказал Валентин Евгеньевич и странно улыбнулся. — Если серьезно, то, как я уже сказал, вся информация была открытой, не было никаких формальных препятствий тому, чтобы я мог свободно посещать лаборатории и вычислительные центры. Но, во-первых, я был серьезно занят этими гамма вспышками, а во-вторых, заняты были все — каждый своим делом. Хочешь не хочешь, надо было устанавливать личные контакты, чтобы от тебя как минимум не отмахивались и чтобы разъяснения, в которых я нуждался, не переносились с вежливой улыбкой на неопределенное «потом». Так что я прикинул и решил, что с Анной общение будет наиболее продуктивным, — Владимир Евгеньевич снова замолчал, затянувшись.

Второй раз мне показалось, что на «Анне» его интонация изменилась. Или он чуть дольше, чем следовало, потянул н-н, или… я был неуверен. Пока я пытался понять, в чем именно заключалась странность, в сознании прозрачными тенями проскальзывали смутные предположения. Видимо, все это было написано у меня на лице, потому что Владимир Евгеньевич, глядя мне прямо в глаза, — казалось, это был уже совершенно другой человек, — отчетливо и рельефно произнес:

— Да.

Это его «да» еще звучало у меня в голове фантомным эхом, постепенно наполняясь смыслом, когда Владимир Евгеньевич внезапно предложил:

— Как ты на счет глинтвейна?

Я был не против.

Владимир Евгеньевич встал и, оставив окурок дотлевать в пепельнице, пошел на кухню — послышалось шебуршание и металлическое позвякивание, затем он, ополоснув что-то под краном, резал на деревянной доске, затем характерный чпок!, клок клок клок вино из бутылки, снова шебуршание и сглаженный скрежет, какой бывает, если водить половником по дну кастрюли. «Размешивает», — подумал я.

Вернувшись, Владимир Евгеньевич, как ни в чем не бывало, продолжил:

— Я подсел к ней, когда она проводила обеденный перерыв в кафетерии на втором этаже. Поначалу разговор не клеился, но потом я — где-то по погоду, где-то пошутил — сумел кое-как нащупать общие темы. В конце концов сговорились на том, что подробнее она обрисует положение дел после работы, но если что-то принципиально серьезное, я мог всегда заглянуть к ней в кабинет, если она не очень занята. Впоследствии я к ней откровенно зачастил и даже, злоупотребив возникшей симпатией (впрочем, взаимной), выведал пароль к ее профилю, чтобы не беспокоить ее всякий раз и иметь постоянный доступ к информации, представленной в виде кратких конспектов.

Подумать было над чем. Космической гамма-радиацией я занимался и до этого, но за время, уделенное насущным проблемам российской науки, я успел многое подзабыть. А вспомнить меня заставило вот что. В отчете одного из моих непосредственных коллег сообщалось, что Улиссом зарегистрировано необычное внешнее, то есть идущее из космоса, гамма-излучение — вспышки, повторяющиеся через равные временные промежутки. И были все основания полагать, что перестал он их регистрировать не потому что вспышек больше не было, а потому что сам аппарат вышел из зоны узконаправленного излучения. То есть, фактически, речь шла о гамма-пульсации…

— Так, вроде, ведь было нечто подобное, когда пульсары открыли, поначалу приняв их за пос…

— Ты кому об этом говоришь? — перебил меня Владимир Евгеньевич, буквально вытаращившись в удивлении, -

— Извини… те… — добавил я после некоторой паузы, -

— Да ничего, все в порядке, давно пора… все это выканье… не вижу смысла… Так вот, возникали вопросы. Например, почему излучение узконаправленное, а не распространяется, как все в космосе, во все стороны. Другой вопрос, а точнее подозрение, возникло уже у меня лично, а не у всей нашей гамма команды. За двенадцать лет до этого один из наших спутников тоже попал в поток гамма излучения, но он успел зарегистрировать только две вспышки, после чего вышел из строя, не выдержав внезапно сильной атаки заряженных частиц. Уже сами две эти вспышки, идущие подряд, были феноменом, однако в науке явлению принято уделять внимание, если оно заявляет о себе с большим постоянством, а раз оно не повторялось, его можно было забыть или списать на несовершенство оборудования… Теперь же, когда в моем распоряжении были новые данные, я мог сделать предположение, что вспышки эти могут быть одной природы. Однако я решил повременить с запросом в Роскосмос, так как хотел дождаться более основательных результатов. Я часто оставался после работы и сидел в базе под профилем Анны. Выяснилось, что пульсацию зарегистрировали и другие инструменты Улисса, работающие с рентгеном и радиоволнами. В ультрафиолетовой, видимой и инфракрасной областях спектра — полная тишина. Сейчас я могу предположить, что вспышки могли происходить и в микроволновом диапазоне, но их очень трудно, если не невозможно, отличить от фонового излучения… да и задачи такой не стояло… Последующий анализ показал, что частота пульсации на разных длинах волн не совпадала, но всплеск электромагнитной активности всегда происходил через равные промежутки времени. Все это было очень захватывающе… и немного жутко.

— Так что, никто кроме вас…

— Тебя.

— никто, кроме тебя, этого не замечал?

— Сложно сказать. Может быть, единицы на самой верхушке. Просто это я сейчас все так скоро говорю, — в действительности только у меня сопоставление всех этих данных занимало месяцы, а я ведь, считай, жил на всем готовом. Предварительный анализ занимал гораздо больше времени… А потом все это приводить в форму удобочитаемого отчета. Если бы меня заставили регулярно писать такие отчеты, я бы счел это издевательством. Все специалисты были распределены по своим направлениям, и работа по каждому из этих направлений была очень трудоемкой. В конце концов, — Владимир Евгеньевич разошелся, — мы обрабатывали данные, которые спутник получил и передал на Землю за несколько лет до этого. А как, ты думал, это происходит? Сидит ученый, сидит, потом бац! Пришел сигнал! Эврика! Всем шампанского!

— Глинтвейн, — вспомнил я.

Владимир Евгеньевич театрально хлопнул себя по лбу и побежал на кухню. Через некоторое время он вернулся с двумя большими чашками дымящегося напитка. Запахло корицей. Пошарив глазами по столу, Владимир Евгеньевич поставил чашки рядом с уже пустыми кофейными. Последние выглядели теперь как-то миниатюрно, игрушечно.

— Все. Нет корицы, — заявил Владимир Евгеньевич.

Я взял свою чашку и осторожно отхлебнул — в зуб легонько ткнулся геометрический кусочек апельсина. Замечательно.

— Что до Анны, — продолжил Владимир Евгеньевич, тоже сделав глоток, — то она была очень хорошим администратором и, видимо, не очень хорошим ученым. Или, она была хорошим ученым, но еще более хорошим исполнителем и могла приструнить свой дух исследователя, отдавая все рабочее время оценке оправданности тех или иных расходов или запросов на материалы и оборудование, поступающих из лабораторий и испытательных центров.

— А в других смыслах? — сказал я и почувствовал, что переступил грань. –

— А другие смыслы тебя не касаются, — тут же ответил Владимир Евгеньевич, впрочем, без злобы, и я снова расслабился. — Так что, продолжая поднятую тобой тему, можно сказать, что полная картина была видна только очень узкому кругу людей, причем, далеко не факт, что все они могли сопоставить фрагменты этой картины… Вернемся к нашим гамма-баранам… Эти всплески электромагнитной активности я не совсем верно назвал вспышками. По сравнению с обычными вспышками, которые внеатмосферные обсерватории регистрируют более-менее регулярно, улиссовские были более растянуты во времени, и в них прослеживалась похожая частотно-амплитудная последовательность.

— Похожая?

— Каждая вспышка…

— которая не совсем вспышка…

— все правильно, имела свой… эм… рисунок, который не повторялся в точности следующей вспышкой, но изменялся в соответствии с какой-то математической закономерностью. То, что закономерность такая существовала, было видно невооруженным взглядом. Особенно на графике. Могу показать, у меня еще где-то осталось…

Я запротестовал, ссылаясь на свою гуманитарное прошлое, но Владимир Евгеньевич уже поднял с клавиатуры кипу бумаг, и тут я заметил, что левая клавиша Shift была синего, а правая, соответственно, красного цвета. Перехватив мой взгляд, Владимир Евгеньевич в очередной раз улыбнулся:

— Это я там же, в Дармштадте, у одного француза в гостях был. С большим юмором человек. Решил себе такую же заказать, с кириллицей. Он меня, кстати, к глинтвейну и приучил. Точно на графики взглянуть не хочешь?

— Абсолютно. Все равно ничего не пойму, — тут я подумал, что он просто хотел похвастаться. Или прощупывал мою гуманитарность? –

— …но эту закономерность еще предстояло выяснить, — Владимир Евгеньевич положил бумагу «на место». — Как ты можешь предположить, подобная картина наблюдалась и в других областях спектра. Основываясь на данных, к которым у меня был доступ, я установил, что протяженность этих вспышек во времени была пропорциональна средней длине волны регистрируемой части спектра. Чем короче волна, тем короче вспышка. Чем длиннее волна, тем дольше вспышка, — добавил Владимир Евгеньевич, чтобы у меня уже не оставалось никаких сомнений. — При этом амплитудно-частотная последовательность, то есть рисунок, длинных вспышек не был растянутой копией коротких, однако изменялся, по всей видимости, в соответствии с той же неустановленной закономерностью. Дальше больше. Наша гамма команда выявила, что в пределах нашей области ответственности таких рисунков было несколько. И это «несколько» было нецелым числом.

— То есть?

— Очень просто, кусок одной из этих электромагнитных змеюк оказался в рентгеновской области, и ее обрубленным хвостом, или мордой, я уж не знаю, занималась другая группа специалистов. Ну, это еще полбеды — они-то рано или поздно придут к тем же выводам, что и мы, если уже не пришли. Тогда можно как-нибудь склеить. А что делать, если такое же будет с ультрафиолетовой стороны? Я почему-то не сомневаюсь, что будет.

— Так ты же говорил, что в ультрафиолете тишина, — неуверенно уточнил я, -

— А… — Владимир Евгеньевич осекся, — говорил… — он глотнул глинтвейна. — Тишина — потому что нечем ловить волну. Не было на Улиссе такого оборудования, — он снова замолчал. — Так у меня и не дошли тогда руки запрос в Роскосмос отправить… Надо обновить.

Я допил, что оставалось, и отдал чашку Валентину Евгеньевичу — он взял свою и, сходив на кухню, вернулся с полными. Глинтвейн был теперь чуть менее теплым, чем в самый раз.

— А потом на меня вдруг насел Эрих Гёрнинг, наш непосредственный руководитель. Не самый приятный человек, но, надо отдать должное, большой ученый. Стал заваливать рутиной, ставил в неудобные смены, в общем, затыкал мной все дыры, разве что за кофе не посылал. Хотя вру, никакого «вдруг», конечно же, не было. Было видно, по крайней мере мне, как он поглядывал на Анну. Но в том-то и дело, что только поглядывал. А тут… либо слишком заметно стало, либо он интуитивно что-то почувствовал… И тут взрыв в экваториальной зоне. Грандиозное явление. Такая рябь пошла, спутники взбесились. Причем это все на минимуме активности. Аномалия, в общем.

— Вроде речь шла про полярные области?

— Да, взрыв зарегистрировала другая орбитальная обсерватория. Но то, что наши меня по поводу полярных областей посылали, европейцы в расчет не брали, так как для европейцев…

— И американцев?

— и американцев… существовала и существует одна большая тема — Солнце. Ну и этот Гёрнинг дергает за свои гёрнинговские струны, и меня переводят в другую команду.

— Как это все… — я пытался подобрать слово, -

— Я бы сказал, это все банально, — закончил за меня Владимир Евгеньевич, — а по поводу «мерзко», «низко» и «подло», если я тебя правильно понял, надо быть поснисходительнее. В конце концов, может быть, Эрих вел бы себя по-другому, если бы знал, как.

— Это что, жалость?

— Вот все ты со своими морально-оценочными суждениями. Зачем сразу жалость? Просто предположение. Или констатация. Попроще надо, попроще, — Владимир Евгеньевич внушительно посмотрел на меня. — Собственно, реже от этого с Анной мы видеться не стали. Ну то есть в рабочее время да — реже, а в нерабочее как и раньше. А вот Улиссу я уделял теперь меньше внимания. Это и сыграло в итоге.

— Куда сыграло? — по лицу Владимира Евгеньевича я понял, что шутка не удалась, -

— Через месяц меня отозвали в Москву, — он помолчал. — Зашел к ней накануне отлета, просил не провожать, — произнес он, как мне тогда подумалось, с тоскливой ностальгией. — Не провожала. Ну, — он оживился, — в Москве на меня сразу куча всего навалилось. Тут же выкручиваться постоянно надо: лекции читать, с чиновниками сражаться.

— Что, все так плохо?

— Я бы сказал интересно. Хотя временами выматывает,— он, сжав губы, постучал ногтем по столу. — Так что про свои электромагнитные дела я забыл где-то на год. С Анной я еще некоторое время переписывался. Потом все реже и реже, пока дело потихоньку не сошло на нет. В последнем письме она сообщила, что выходит замуж, — я вопросительно уставился на Владимира Евгеньевича. — Нет-нет, не за Гёрнинга, — поспешил успокоить меня он. — За какого-то одноклассника бывшего. Или однокурсника. Что-то из этой области.

— И через где-то год…

— Через год я вновь вернулся к этим вспышкам, которые не вспышки. И к Улиссу, вернее к его цифро-волновому наследию, потому как сам аппарат уже благополучно выработал ресурс и болтался на своей вымученной орбите бессмысленной железякой. Роскосмосу к тому времени удалось худо-бедно наладить обмен данными с Дармштадтом. Хотя, конечно, в полном смысле обменом это назвать было нельзя. Я, конечно, стал поднимать архивы по поводу того спутника. Ну, который попал в поток и вышел из строя. Знал бы ты, какая это была морока! Бумаги чуть ли в Минобороны проходилось подписывать. Но я своего добился. Результаты меня, в общем-то, не удивили — морально я был к ним готов еще тогда, в Дармштадте. Наш спутник захватил одну вспышку целиком, а на середине второй сдох, но того, что он успел передать, хватало, чтобы понять — рисунок повторяется. Вернее, структура. Однако этого было недостаточно. Я высчитал угол, который зарегистрированный Улиссом поток радиации образовывал с плоскостью эклиптики и сравнил его с аналогичным углом, образованным прежним излучением. И ты знаешь что?

— Они совпадали, — предположил я, хотя пока ничего не понимал, -

— С несущественным различием. Вероятнее всего, погрешность в расчетах, — потерев подбородок ладонью, Владимир Евгеньевич продолжал. — Тогда я решил замерить угол относительно другой звезды, которая находится чуть ближе к центру галактики, но вращается вокруг этого центра с той же скоростью, что и наше Солнце… и наша солнечная система, и…

— И они тоже совпадали, — не вытерпел я, -

— Нет, ну что ты, — Владимир Евгеньевич поглядел на меня разочарованно, — второй, то есть улиссовский, был больше.

— А откуда вспышки-то были, — я решил реабилитироваться, — изнутри или снаружи?

— Разве я не говорил? — спросил Владимир Евгеньевич озадаченно.

— Нет, — уверенно ответствовал я. –

— Изнутри. Конечно же изнутри.

— Откуда мне знать, что конечно же? — не унимался я. -

— Это можно было понять уже из того, что я сказал, — нетерпеливо возразил Владимир Евгеньевич. Аргумент был железный. Я сделал внимательное лицо. — Так вот, если представить, что на протяжении двенадцати лет, что прошли между двумя сравнительно короткими периодами пульсации, угол менялся равномерно, то скорость изменения его величины приблизительно соответствует средней скорости массивного астрономического тела, находящегося ближе к внутреннему краю рукава нашей галактики. Средней скорости относительно нашей солнечной системы, — добавил Владимир Евгеньевич, чуть погодя. — С небольшой погрешностью, равной приблизительно, — тут он сделал паузу, — одной астрономической единице.

— Так, — смысл до меня доходил с трудом, — все что я понял, так это то, что эти разные вспышки теоретически можно идентифицировать с одним источником. Ну а что это за погрешность? Калибровка сбилась? И почему именно одна человеческая астрономическая единица?

— Верно. Точнее неверно. Мы знаем только о двух сериях вспышек и только потому, что они были зарегистрированы соответствующими приборами: в первый раз — случайно, во второй — чуть менее случайно, чем в первый. О том, сколько таких серий было в действительности и какова их пространственная конфигурация ничего не известно. Так что, конечно, рассчитывать на то, что природные явления будут выстраиваться по заготовленной нами линейке, наивно. Что касается калибровки, то здесь ты, напротив, ошибаешься. Повторюсь, оба потока лучей образуют с плоскостью эклиптики одинаковый угол, так что если источник один и тот же, и он не меняет высоту относительно этой самой плоскости, то корректируя направление узконаправленной радиации, он рано или поздно наткнется на что-нибудь определенное.

— А на что он, собственно, должен наткнуться?

— Я должен был обратить внимание еще в Дармштадте, но я был слишком поглощен изучением внешней радиации. Уже позже, в Москве, восстанавливая картину по памяти, перечитывая сохраненные материалы, я заметил, что с момента прохождения через Улисс потока гамма-пульсации в области северного полюса, где этот поток и заканчивал свой путь, усилились возмущения магнитного поля. У нашей звезды оно и так неоднородно, а тут… Из солнечного темени в пространство вытягивались огненные волосы, оно покрывалось пятнами, а когда поверхность вновь становилась равномерно зернистой, Солнце выбрасывало материю чудовищными плевками плазмы. Все это, конечно, было сильно растянуто во времени и, что было наиболее странным, никак не соотносилось с двенадцатилетним циклом. Это сейчас видно: что-то вызревало, накапливалось. Теперь и вспышка на экваторе вписывалась и другие странные вещи… Потом наступил сравнительно короткий период затишья, после которого жахнуло по-настоящему. Взрыв был поистине катастрофическим. Поднятая им волна раскаленного вещества прошла треть поверхности светила, половину спутников вынесло напрочь, Улисс в тот момент как назло был в перигее, впрочем, он все равно не выдержал бы. Все обсерватории зарегистрировали усиление шумового фона в радиодиапазоне. Но это был не шум! Выделив из обрушившейся на принимающие устройства радиолавины волны, которые образовались в результате вспышки, то есть те, которые в меньшей степени могли быть отнесены к регулярному солнечному радиоизлучению, я увидел, что их частотно-амплитудные характеристики напоминают принятые до этого Улиссом…

— Рисунок? — вставил я, чтобы перебить запал и выиграть время на осмысление, -

— Что? — Владимир Евгеньевич уставился на меня оторопело, потом с нетерпением продолжил. — Да-да, рисунок… Но это скорее походило на не очень удачную, даже грубую имитацию, однако структура несомненно была. Самым интригующим во всем этом было то, что, по всем косвенным признакам, всплеск должен было случиться и в гамма, и в рентгеновском диапазоне, но ни одна из внеатмосферных солнечных обсерваторий такого всплеска не зарегистрировала. Произошло это потому, что все они болтались в плоскости эклиптики, а излучение высокой энергии — лично у меня все основания для такого предположения есть — было направлено из полярного района под определенным углом…

— И еще, наверное, с упреждением, если ориентироваться на тот неизвестный источник, — я уже понял, к чему он клонит. –

— Верно! — Владимир Евгеньевич просиял. –

— То есть, ты хочешь сказать…

— Да! Именно это я и хочу сказать!

Повисла пауза. Наполняющие тишину смыслы неторопливо протекали сквозь спружиненное сознание — ни за один из них нельзя было ухватиться как за абсолютный ориентир. Все это было слишком невероятно.

— Конечно, — сказал Владимир Евгеньевич, предупреждая вопросы, которые могли у меня возникнуть, — есть некоторые неувязки. Например, почему всплеск в радиодиапазоне не был узконаправленным, почему мы могли видеть вспышку, тогда как пульсацию, пришедшую извне, не удалось идентифицировать ни с одним визуально наблюдаемым объектом, что это за алгоритм, в соответствии с которым менялась частотно-амплитудная структура, возможна ли такая… коммуникация, — он впервые произнес это в открытую, — с экваториальных областей и подобные.

— И… что ты собираешься делать с этой… с этим предположением?

— Ничего.

Я вопросительно уставился на своего собеседника.

— Дело в том, — сказал он, — что с научной точки зрения это, как ты верно заметил, предположение, причем основанное на косвенных данных. Только чтобы обратить на него должное внимание, мне пришлось бы прошибать лбом стену, а на это у меня уже нет ни времени, ни здоровья. По-хорошему, конечно, я должен был поставить в известность европейских коллег, сообщить им о первом спутнике, привести в доказательство результаты вычислений, но из тех людей, которые могли бы на что-то повлиять, теснее всего я общался только с Эрихом и Анной, а ни с тем, ни с другой мне связываться не хотелось. Тени прошлого, знаешь ли, груз воспоминаний.

— Так ты что, из-за… — я запнулся, не зная как продолжить, -

— Понимаешь, в чем дело…

— Нет, не понимаю, — резко оборвал его я, -

— Ну-ну, — сказал Владимир Евгеньевич то ли снисходительно, то ли примирительно, — У тебя будет еще много поводов разочароваться в человечестве, — он помолчал. — Там же головастые ребята работают. Рано или поздно они додумаются. Если я замечу, как что-нибудь подобное обсуждается в профессиональной литературе, — тут мне показалось, что он оправдывается, — я, что называется, внесу свой посильный вклад. Обещаю. Да и потом, Солнце от нас никуда не денется. Вернее мы от него. Рано или поздно…

…

Дверь подъезда открылась. Вечерний двор, утыканный обглоданными деревьями, заливал мягкий желтоватый свет. С непривычки я опустил глаза: взгляд скользнул по заледеневшей корке издыхающего снега. Поковыряв носком ботинка матовый асфальт, я глубоко вздохнул и не спеша двинулся вперед, навстречу разочарованию.