В начале нулевых лет магазин «Озон» сделал мне роскошный подарок. Оплатил Илье Кормильцеву четыре часа времени, которое он должен был беседовать со мной в «Кафемаксе» на Пятницкой. Я получил удовольствие. Разумеется, не конспектировал.

Вторая наша встреча случилась в самолете Ту-154, что стоит у павильона «Космос» на ВДНХ. Это происходило во время книжной ярмарки. Было слишком суетно, НТВ снимало Эдуарда Лимонова…

Тогда Кормильцев подарил мне «Американского психопата» и сказал, что уже не поддерживает разговоры про музыку — надоело. Я, правда, все равно спросил его про куплет:

«Правда всегда одна», —
это сказал фараон.
Он был очень умен,
и за это его называли Тутанхамон.

Илья сказал, что не помнит, где он видел Тутанхамона, но, скорее всего, в Берлине. И вообще в любом городе, где есть музей с египетскими древностями, он его посещает. (А я, кстати, помню, где видел Тутанхамона — на выставке в Сокольниках, еще школьником, в середине семидесятых).

Мне не понравилась суета вокруг зеленой книги Аллы Дудаевой о своем муже «Миллион первый». По словам Кормильцева вдова как стихотворная графоманщица смело справилась с написанием этой мемуарной книги без помощи литературных негров.

Зато меня профессионально восхитил грамотный рекламный ход. Во время книжной ярмарки за меньшие деньги арендовать самолет рядом с выставкой и проводить там акции с прессой, алкоголем и Лимоновым, как на своем выставочном стенде — отлично.

Григорий (Вадим) Лурье, сейчас епископ, а в то время еще иеромонах, написал справедливое на смерть Кормильцева:

«Хоронят и на самом деле «большого национального поэта». А все… вели жизнь обыкновенных интеллигентных людей, и их поэзия (которая была у одних лучше, у других хуже) не содержала ничего, кроме их интеллигентной жизни. Народу это неинтересно. Не в том смысле, что слишком интеллигентно, а в том, что не тот драйв.

У Кормильцева абсолютно все тексты — религиозные. У интеллигентных людей — даже религиозные тексты душевные, а не религиозные.
У Кормильцева — психология религиозного фанатика, хотя и не нашедшего свою религию. Историю делают только религиозные фанатики. Поэтому Кормильцев был из тех, кто делал историю. Поэтому Кормильцев сам стал историей. Именно историей вообще, а не «историей литературы»...

В этом наше поколение разделилось: одни стали продолжать вместе с шестидесятниками «писать стихи» (полезность этого никто не отрицает), другие — магические формулы прямого действия, как Кормильцев и Егор Летов».

А я сам лишь однажды написал стихотворение с формулой прямого действия.
Оно — второе по популярности среди моих стихов.

Когда лапы ложатся так мягко на снег,
в нем почти не оставив следов,
это начался бег, что похож на побег
неизведавших страха волков.

Я бегу, чуть касаясь снегов, устремясь,
не затем, чтоб кого-то догнать,
монотонно и страстно дыша, как молясь.
Это — бег лишь затем, чтоб дышать.

Ведь уже наступили полярная ночь,
да и собственной жизни закат.
И вся поздняя мудрость мне может помочь,
только бросив в побег наугад.

И пока еще близкой весны не сулит
нам смертельная бледность снегов,
надо мной небо звездами ярко горит
ясно, как смысл жизни волков.

И в мельканье еловых и собственных лап
наконец замедляется мысль,
и безумного этого бега хотя б
на бегу понимается смысл.

Когда лапы ложатся так мягко на снег,
в нем почти не оставив следов,
значит, в новую жизнь может быть лишь побег,
а не тысячи тысяч шагов.

С легким сердцем почти не оставлю следа
от изящных по насту прыжков.
Я сегодня в ночи одинок, как звезда,
что горит не в созвездии Псов.

И вот воздух вдыхая с огромных высот,
словно холод далеких миров,
этот бег превращу я однажды в полет
и совсем не оставлю следов.