Один литератор
(Елена, допустим, Горшкова)
решила канатом
вытягивать русское слово.

Идут бурлаки
(не по Волге - вдоль ванны Марата)
и тянут буйки
(их за это зовут октябрята).

Один литератор
(то был Переверзин, увы),
ходил, как сенатор,
и начал лысеть с головы.

С подмышек и ляжек
он волос вживал, величав.
Вещал он, вальяжен,
но был он (недолго!) курчав.

Один литератор,
чья краткая проза остра,
был Крыма фанатом.
Подумавши трижды с утра,

рыбачил на донку,
и всё белорыбиц ловил.
Он – нежный и тонкий,
а имя я – не говорил!

Один литератор
(Любовь было имя у ней)
решила фанатов
обрадовать прозой своей.

Но некий колбасник,
рифмач по фамилии Шульц
открыл свой запасник -
и мы у любви ищем пульс.