Алексей Антонов

ЗИМНИЙ СОН

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ЗВЕЗДА

Сбивают с крыш побитый лед,
А он однажды раз
Проснется, встанет и пройдет
По хрусту этих страз.
И, сам себе не по нутру,
До ближнего ларька
дойдет ненастьем поутру
до первого глотка.
Глотнет, чтобы глаза до век
залить навек и сверх,
подумает : «Се человек
уже сверхчеловек».
И всё наряднее в глазах
мигают огоньки,
и пожилой киргиз-кайсак
кричит: «Купи носки!»
И всё серее и серей
в подкорке вещество.
И он забыл, что на дворе
сегодня Рождество.
И он не помнит, что волхвов
дары берут не вдруг,
что у него у самого
сияет в яслях внук.
А дома ждет его всегда
прогорклая вода,
соседей синяя орда
и никогда – звезда.

ДЕКАБРЬСКИЕ НЕГРЫ

Пусть эвенки и ладно уж венгры,
Пусть уж наши природные угры,
Даже пышнопоножные укры –
Но в Москве размножаются негры.
Умножаются год от года
Чистоплотные замарашки
И на выходе из перехода
Мне суют и суют бумажки.
На проспектах моих и на стогнах
Рассыпают они листовки,
Предлагают мне памперс и виски,
Убеждают учить английский.
Что их гонит из райских Эдемов
И с подковообразных атоллов,
Теплокровных, полуодетых,
Грациозных, гибких и тонких,
В нашу стыдь, в нашу муть, в нашу вьюгу,
В наш мертвящий имперский холод,
В вековое круженье по кругу,
В нашу бывшую совпартшколу?
Где на стенах – еще портреты,
Где все латано-перелатано,
Где, наверное, каждый третий…
Ну да ладно. Об этом – да ладно.
Может, ими повелевает
Золотая душа арапа?
Завораживающе зазывает
Сладкозвучно и многократно?
Там дворовый, де, бегает мальчик,
Там крестьянин идёт, торжествуя…
Право слово, никак иначе
Объяснить их порыв не могу я.

СНЕГОУБОРОЧНОЕ

Из города увозят снег.
Как бесконечные романы,
ползут КАМАЗов караваны,
из города увозят снег.

И город голоден и гол.
Ободраны с него покровы.
Украдены его обновы.
Обглодан города подол.

Но тут да там остался клок
лоскутьев ноздревато-серых –
на клумбах, во дворах и скверах –
салфеткой, скомканной в комок.

КАМАЗы вывезли за МКАД
осадки с Рождества по Святки.
И лишь свалявшиеся ватки
на ёлках высохших висят.

А ёлки лысые стучат
руками в мусорные баки,
не зная, что гореть им ярко
в промышленных термопечах,

что их планида – воду греть
в февральских наших батареях
и продуктивней поскорее
дотла за ближнего сгореть.

14 ЯНВАРЯ 2010 ГОДА

Очнешься после праздничка в четверг,
В одном полуботинке, на холстинке,
По Бахтину смешавши «низ» и «верх»,
Как будто майки-джинсы в автостирке.

Очнешься аккурат среди зимы,
Которой не видать конца и края,
Глухие алкогольные шумы
Сердечной мукою воображая.

Очнешься неспроста и без креста,
Ни дна в себе не чуя, ни покрышки,
И жизнь начнется с чистого листа
Затрепанной сберкассами сберкнижки.

ШИРОКАЯ МАСЛЕНИЦА
Алексею Рудевичу

Для духарьбы, для ухарской игры
Заглянем на чуток в «Ашан» ужасный
И купим там селедки да икры
И просто по «Ашану» всласть пошастаем
Между его гигантских коробов,
И россыпями розничных товаров,
Среди его малиновых рабов,
Чьи непонятны тары-растабары.
Вдоль огурцов, вдоль перцов, вдоль тунцов
Вдоль секций, где гроздями сковородки.
Прикупим сигарет и холодцов,
Необходимых при наличьи водки.
Мы ладно – с женщинами разобрались,
И водки прикупить нам ненакладно.
И снова приоткроется нам жизнь
И вкривь и вкось. А женщины – да ладно.
А женщины, поди, пекут блины,
Пока мы ходим стенкою на стенку.
А мы и рады, что не влюблены,
И посидим с тобой за это в стельку.
Ведь есть селёдка, водка и икра,
А что мы без блинов – пусть им проститься.
И досидим, пожалуй, до утра,
А там – поститься.

ПАСХА

А били меня трое,
А может, было их шестеро.
А ведь я же не был героем.
И забили меня до смерти.
А было это апрелем,
А возможно, забили мартом.
И меня ни в какие тернии
Ни один паталогоанатом
Не наряжал, честно,
И я умирал двукратно.
И прорастали чресла
Мои зловонным стигматом.
А потом я поднялся резко
И руки раскинул ширше.
А друзья говорят: и присно,
И воистину он воскресе.
И ходил я по Галилее,
И прославился чудесами,
И меня невзлюбили евреи,
А дальше вы знаете сами.