Тик-так, или Последняя минута.

Хиккори-диккори-док!
Мышь на будильник
Скок!
Будильник:
Бим-бом!
Мышка –
Бегом!
Хиккори-диккори-док!
Языческая считалочка

В вашем доме в данный момент тикают часы? Если да, то убедитесь для начала, ваш ли это старенький будильник, а то вполне возможно, что он давно остановился, а вместо него вы слышите невидимого вестника из неумолимого будущего, эхо времени, которое ещё не наступило.
Никто, вероятно, не будет спорить со мной, если я скажу, что самые крупные в жизни неприятности начинаются с самых незначительных вещей. Один из вариантов: встреча с полупьяным незнакомцем на скамейке в парке. Чего, казалось бы, можно было ожидать? Под раскидистыми ветвями каштанов я тихо-смирно читал книгу, автором которой, по свидетельству некоторых сплетников, был большой любитель наркотических грибов, а по свидетельству людей авторитетных – непревзойдённый логик. Мне, признаться, абсолютно всё равно кем был Кэрролл, наркоманом или мастером индуктивно-дедуктивного ремесла, тем более что он и Кэрроллом то не был… …Боже мой, боже мой, как всё странно выглядит сегодня! А вчера всё было как всегда…
Увлечённый сюжетом я даже не заметил, что кто-то присел рядом. Книжные чары разрушил хриплый голос, сопровождаемый противным запахом свежевыпитой водки:
- Что читаем, дружок?
То ли просто машинально, то ли внезапно опьянённый парами, я протянул небритому мужчине своё сокровище. Он взглянул на обложку и усмехнулся:
- Сказки! В жизни загадок больше. Знаешь, почему я стал бомжём?
- ?
- Потому что так надо. У меня дома всегда тикали часы, а раз в доме нет часов, а они тикают, и никто кроме тебя их не слышит, значит Нечто тебя выживает из дома. Нечто – это судьба, понимаешь?
Вместо того чтобы повертеть пальцем у виска я почему-то кивнул.
- То-то же! А это всё сказки, - прохрипел бомж, тыча грязным пальцем в обложку книги, отчего лицо Алисы стало таким, будто она побывала не в стране чудес, а на свалке.
- Извините, но мне надо идти, - промямлил я голосом нашкодившего малыша и поспешил удалиться. Пьяный Шалтай-болтай так и остался сидеть на скамье. Тут я подумал: « если он закроет глаза, то наверняка свалится во сне». Собственное остроумие припечатало к моему лицу улыбку. В тот же миг я заметил шарахнувшуюся от меня маленькую девочку, которая до этого момента, по всей видимости, шла мне навстречу. Что именно её так напугало я не пойму до сих пор: может моя тогдашняя улыбка показалась ей маниакальной, а может эта улыбка появилась на дороге раньше меня? Хоть я и не сказочный кот, но мало ли что на свете случается…
Дальнейшее своё повествование я с удовольствием доверил бы автору «Истории о том, как всё шло кувырком», однако встретиться с ним мне так в жизни и не довелось, а потому придётся изворачиваться самому. В конце концов есть же авторы и похуже, чем я. Например, Фант – или Крант? – не важно. Когда я уже значительно подрос и забросил не только читать про страну чудес, но и верить в неё, интерес мой обратился к вышеназванному автору (как там его, чёрт возьми!), и теперь хочу поделиться мыслями, точнее одной мыслью: этот бумагомучитель сам не понимал о чём пишет, ибо если бы это было не так, то он не стал бы водить читателя за нос по девятистам страницам только лишь для того, чтобы оставить его в итоге ни с чем, то есть с тем же самым носом. Так что если вы ничего не поймёте, как в своё время не понял и я, то помните (этим сейчас хвалятся многие): у вас были предшественники! С ужасом вспоминаю, как я три дня запоминал название книги: понедельник - слово критика, вторник – чистого, среда – нет, в среду я ничего не запоминал, а повторял пройденное, а в четверг сложил все три слова воедино, но так и не понял зачем в этой триаде слово чистый, ибо разум по определению не может быть грязным, так как находится внутри головы! К чему я это всё… Вспомнил!
Дело в том, что подняться до высоты полёта крантовской мысли я пытался сидя под теми же каштанами и на той же скамейке, где, возможно, Шалтай-болтай всё же свалился во сне, когда я от него ушёл восвояси, неся в руках измазанную физиономию Алисы. Теперь уже не было незнакомца, никакой девочки, но окружающий пейзаж вернул меня в тот далёкий день. Я словно заново услышал слова бомжа: «А раз в доме нет часов, а они тикают, и никто кроме тебя их не слышит…». Всё бы ничего, если бы я до кучи не вспомнил о том, что накануне ночью в моей комнате тикали часы, но… они никак не могли тикать!!! Настенные, с маятником, висящим не шелохнувшись уже более десятка лет, являвшиеся просто ненужной мебелью, да памятью о годах материально более благополучных, которые оставались на месте только потому, что все привыкли к ним, единственное на что были способны эти часы, так это безмолвно собирать на себе пыль! Короче, приют тараканов, а не часы. И вот те нате – тикают! «Нечто – это судьба!». При этой мысли я хотел было ударить себя по голове набором букв в красивом переплёте, дабы не закричать от дурного предчувствия, но быстро сообразил, что удар пустой книгой по пустой голове всё равно ничего не изменит, а потому решил вместо столь глупого действия просто с кем-нибудь поделиться. Праздношатающийся по аллее милиционер для столь деликатного дела явно не годился – он был очень занят, занят ничегонеделанием, а потому на лице его застыла вселенская тупость. Друзей у меня не было совсем: никто не хотел связываться с придурком, читающим на скамейке Фанта (или Кранта???). Девушки? Все они избегали меня по той же самой причине. От полной изоляции спасло меня только то, что представительницы прекрасного пола избегали ещё одного человека – девушку Стасю. Нет, она не читала ни Франта, ни Кантра, ни иже с ними, но зато отпугивала женихов, как зубчики чеснока вампиров. На лицо ужасные – добрые внутри, судачат о таких людях, поминая слова известного саундтрека. Но лицо её вряд ли можно было назвать ужасным, скорее противным, свиным, а объём тела таким, словно она была беременна сразу тремя гиппопотамами, притом на последнем месяце. Однако я растаял, как сахар в стакане, когда услышал от неё следующее:
- Полиграф, тебя просто не понимают. Как эти жидкие мозги могут познать сердце того, кто читает Крахта?!
Не знаю, насколько твёрже были её собственные мозги, и были ли они вообще, и также мне неизвестно насколько хорошо она познала моё сердце, но тем вечером Стася на отлично сдала экзамен по познанию кое-чего другого, а утром я уже был полон любви, как сосуд Омар Хайяма!
Тик-так. Я долго не решался рассказать о своей гиперстранной проблеме: не сочтёт ли моя возлюбленная, моя невеста, меня таким же сумасшедшим, каким считают все остальные? Поразмыслив о том, как много преград способна преодолеть величайшая любовь, над тем какие жертвы она готова принести ради взаимопонимания двух сердец, я всё же решился на отчаянный шаг.
Стася молча слушала, уставившись на меня своими свинячьими – но такими любимыми! – глазёнками. Я изложил всё до мельчайших подробностей, всё от альфы до беты, но проигрывая различные варианты её реакции, именно такой я уж никак не мог ожидать: с искрящимся от счастья лицом она подпрыгивала так, что пол вот-вот готов был провалиться, а близлежащая сейсмическая станция наверняка зафиксировала бы подземные толчки, не останови я её и не спроси в чём дело.
- Дорогой Полиграфушка, - начала хрюкать она, - я так устала от одиноких ночей, что вчера сняла комнату для нас двоих. Тиканье часов – настоящий палец судьбы! Мы теперь будем жить вместе! Есть из одной тарелки! Можешь начать делать это прямо сегодня!
Я был счастлив – страхи мои обернулись блаженством. Хотя когда я украдкой посматривал на Стасю, оно казалось несколько сомнительным, но что поделаешь, раз Нечто – это судьба! Я перестал уже обращать внимание на эти восторженные вопли из хлева, пока не услышал следующее:
- Я даже тебе подарок приготовила. Ты ведь любишь книги, правда?
- Очень, - ответил я, смутившись, ибо вспомнил о Крахте. – А о чём, собственно, книга?
- О каком-то волюндуризме. То ли Шубертблюхера, то ли Шуманбляхера… Не помню. Хотела сделать тебе сюрприз на день нашей помолвки, да вот не выдержала, проболталась…
Я поцеловал её в напоминающую желе – но такую любимую!- щёку, и жизнь моя вступила на новый виток.
Когда у нас была свадьба улыбки прятались за кулачками буквально всех присутствующих, и я до сих пор поражаюсь их выдержке и такту, ибо не заржать в открытую при виде подобной картины не мог только слепой: я и без того худощав, а меня ещё ко всему сконфузило от столь пристального внимания; моя же невеста напоминала цирковой шар, хоть и любимый.
Спустя несколько месяцев после столь знаменательного события, Стася вдоволь насытившись созерцанием и обожанием моего изнемогающего от ласк тела, решила наконец устроиться на работу. Но злобный демон Мамона умудрился направить стопы ея в зловещие сети общепита. Как следствие, новоявленная повариха Стася стала ещё больше толстеть. Я был раздавлен! Причём в обоих смыслах. Удивительно, но человеческое тело, оказывается, способно раздуваться до бесконечности, подобно резиновому изделию №2. Надо ли говорить, что на улице вдвоём мы старались появляться как можно реже, а точнее сказать не появлялись вообще.
Финансовые проблемы молодой семьи заставили и меня вступить в дружную социальную семью рабочего класса (во загнул!). Короче, трудиться мне пришлось ночным сторожем в детском саду. Работа не пыльная: читай себе Франта, да ходи кругами, ломая голову над четверояким корнем достаточного основания. А самое главное удовольствия состояло в том, что каждую четвёртую ночь, уходя из дома, я знал, что не буду задыхаться во сне от сдавившей грудь тяжести, пытаясь креститься, думая, что на меня навалился домовой!
Как-то раз во время ночного дежурства я остался без ужина по причине того, что моя возлюбленная сожрала всё содержимое холодильника перед моим уходом. Пришёл я, значит, в детский сад, и по обыкновению стал ходить кругами, выполняя рутинную трудовую деятельность. Однако в этот раз ни до каких корней, ни четверояких, не квадратных, по причине пустого желудка мне не было никакого дела. Дабы избежать голодного обморока я решил взломать дверь в столовую, но она не поддалась, зато поддалась дверь в живой уголок. В надежде обнаружить в нём какого-нибудь упитанного представителя животного мира, кролика например, я включил свет. Кролика там не было, как не было индюка, поросёнка, петушка, фазанчика, куропаточки; повсюду стояли одни аквариумы и фикусы. Юркие гуппи и медлительные вуалехвосты на сытный ужин явно не тянули. Разочарованный, я хотел было уже ретироваться, но вовремя заметил слегка вздрогнувший на дне одного из бутафорских водоёмов камень в форме полусферы. Черепаха! Сразу вспомнилась старая песенка: «Я мечтала побывать в дальних странах, я мечтала суп поесть черепаший…». Слушая её когда-то я тоже мечтал… Но если с отсутствием в моей жизни далёких путешествий я всё же кое-как смирился… Короче, лови мечту за хвост, сказал мне внутренний оголодавший голос, и я схватил мечту за панцирь! Утром меня уволили, но суп был замечательный!
C этого дня я полностью повис на напоминающей заводскую трубу шее жены. Роль домашнего питомца была мне не по душе, но за то во время вынужденного безделья я прочитал аж десять романов Жоры Алюминия про хроников из Абвера, правда читал их не по порядку и так ничего и не понял. Однако моей жене подобное положение дел совсем не нравилось. И вот при очередном семейном скандале, не в силах сдержать эмоций, я запустил в стену будильник. Отлетели только стрелки, но я получил за это такую затрещину, что зловещее тик-так преследовало меня всю ночь. Я почувствовал приближающуюся беду: тикало уже явно не от удара лопатоподобной руки моей – всё ещё любимой? – жены. Однако потом я немного успокоился: часы могли ходить и без стрелок. Правда моё спокойствие продлилось только до утра: как выяснилось, после удара о стену из них вылетела батарейка – будильник молчал, как покойник!!!
С тягостными мыслями я бродил весь день по городу. Неужели Стася умрёт от обжорства, и мне придётся уехать из нашего жилища, чтобы не терзать себя воспоминаниями? Или вдруг умру я?
До самого вечера я сводил себя с ума подобными размышлениями. С темнотой всё и разрешилось: никто не умер, просто меня выгнали взашей. Когда я вернулся домой, то обнаружил возле двери свои немногочисленные вещи, поверх которых лежала записка: «Я подаю на развод. Пошёл вон!».
Никогда не забыть мне те горькие слёзы любви…

- Знаешь, почему я стал бомжём?
Эх, Шалтай-болтай! Интересно, догадывался ли он о том, что говорит со своим духовным братом? Очень интересно…
Дом, в котором я жил до своей роковой женитьбы, был продан по инициативе Стаси в самом начале семейной жизни. А ведь именно в нём я впервые услышал адскую музыку несуществующих часов! Тик-так, так-тик, тик-так. И вот под тот же назойливый мотив жизнь моя перешла на очередной виток.
С весны до начала осени пришлось обосноваться на улице, не гнушаясь никакой, даже самой противной подсобной работы. Интересно, какой бы стала немецкая философия, если бы Бебеля, Франта-Кранта, и иже с ними, заставили выгребать дерьмо из сортиров! По-моему, один только Шопенгравер воспринял бы это как нормальное проявление мировой воли. Ну да ладно, главное не в этом, а в том, что небольшую сумму мне всё-таки скопить удалось. Хватило её на то, чтобы снять половину дома у старика со старухой – увы, не у самого синего моря – с которыми познакомился я как раз на работе. Они были моими, так сказать, клиентами. Очень милые люди, которые скорее ждали смерти, чем жили, а потому не причиняли мне никаких беспокойств. Единственным их развлечением было ходить за грибами, и мне до сих пор трудно понять, откуда в этих навсегда увядающих телах по утрам просыпалось столько энергии! От их невинного занятия я только выигрывал: стариков подолгу не было дома, да и мне за ужином порой перепадало грибочков на закусь. Откуда я мог тогда знать, чем закончится их хобби?! Помните тот злосчастный год, когда мутировали бледные поганки, возомнив себя шампиньонами? Но об этом чуть позже.
Я стал строить новые планы на жизнь. Купил электронный будильник и, загипнотизированный зелёными цифрами засыпал, рисуя картины «нетиктакующего» будущего, исполненного радости бытия. Но однажды…
Тик-так, так-тик… Я вскочил с постели. Все надежды рухнули! Мечты растаяли! Тик-так, так-тик… Это не было сном! Внезапно электронное табло погасло, и в беспросветной ночи воцарилась мёртвая тишина…
Бедные старики! Всё могло бы быть иначе и в их жизни, и в моей, будь они чуть повнимательнее при выборе грибов. Люди в форме не поверили бывшему бомжу, и я был арестован за двойное убийство. Тому, как мне удалось бежать, стоило бы посвятить отдельную историю, или даже написать «Учебное пособие для невинно преследуемых, по убеганию из рук законной власти, поступающей незаконно», но в своё время не нашлось на это времени, простите за тавтав, а теперь уже вдохновения на подобный труд нет, ибо эмоции угасли, а впечатления от совершённого подвига… В принципе, тоже угасли (не удалось подобрать синоним).
К стыду своему сознаюсь, что ещё до приезда милиции я забрал у несчастных стариков остатки денег – всё равно бы расхитили, а религия у нас такая, что за переправу на тот свет Харону платить не надо, а потому, поэтому, в связи с этим… Оправдывал я себя тогда разными способами и казуистическими уловками, но теперь уже поздно себя терзать. Надеюсь, мои благодетели оказались в раю также быстро, как и я на железнодорожном вокзале.
Главный вопрос, который меня интересовал при разговоре с проводником, есть ли в тех краях, куда отправляется поезд персики и абрикосы. Это было важно: я так любил персики и абрикосы! К тому же согласитесь, если уж бежать, то точно не на Колыму, ведь туда бы меня и без побега отвезли, причём бесплатно. Проводник сначала был крайне подозрителен, но получив купюры внезапно подобрел, и очень приветливо пригласил меня войти в вагон, чуть ли не с поклоном. Состав тронулся, и железная колея дала начало новому витку моей жизни.

В конце концов, я оказался в Молдавии на берегу живописной реки Реут, возле которой находилась сложенная из камней древняя мельница. Внутри неё я поначалу и поселился. Любимым моим занятием было, поедая в неограниченных количествах персики и абрикосы, наблюдать за аистами, кружившими над водой. Через пару недель я разлюбил персики и абрикосы. До сих пор при воспоминании о них мне становится нехорошо.
Но не фруктами едиными жив человек! В один судьбоносный день помимо грациозных аистов моё внимание привлекли менее грациозные, но гораздо более аппетитные на вид бараны, как-то вызывающе бесхозно разгуливающие на противоположном берегу Реута. Подобно голодному зверю я перешёл речку в брод и набросился на первого попавшегося травоядного. Пока я боролся с недовольным копытным, на меня, в свою очередь, набросился недовольный чабан. Потерявший силы в борьбе с бербеком (так местные называют барана) я сдался на милость чабана. Однако, вопреки ожиданиям, меня не насадили на вилы, как сказочного волка или как итальянскую спагетти, а накормили щедрым обедом. В ответ на гостеприимство я должен был выслушать хвалебные россказни о какой-то секте. Никак не могу вспомнить её названия, то ли Фаталисты Плохого Дня, то ли Журналисты Дурного Вечера, то ли Символисты Х… Ну да! Вспомнил! Утописты Восьмого Дня! Хорошо иметь приличную память. Теперь припоминаю ещё, что основал эту секту некий Киллер, а идеологией занималась Лена Байт. Или не Лена? Или не Байт? А может и не Киллер даже, хотя, может быть, и Киллер. Но не в этом суть, а в том, что я был приглашён к ним на собрание. Однако поначалу идти не решался, ибо словом секта был запуган грозными священниками из телевизора (когда у меня ещё был телевизор). Но гостеприимство чужих людей навело меня на интересную мысль: можно сходить в церковь и вдоволь насладиться таким же гостеприимством без всякого подсознательного страха за свою бессмертную душу. К тому же купола близлежащего храма манили к себе огромными золотыми кастрюлями. И на следующий день, вновь изрядно изголодавшись, я направился в сторону ортодоксального строения, не ожидая никакого подвоха.
Калитку открыл сторож, мрачный, как сатана. По своим габаритам он напоминал Стасю, отчего мои жалобы на голод стали ещё более плаксивыми. Выслушав мою речь, он заявил, что Господь питает и птиц небесных, которые не сеют и не жнут, а потому накормит и раба своего, после чего закрыл калитку. Моя злость не знала предела! Уходя я обозвал сторожа Цербером. Видимо, слишком громко. Убегая, я едва избежал пинка под зад. Неуклюжий адский пёс изрыгал мне вослед жуткие проклятия, и, по-моему, как раз по этой причине на том храме надолго потускнели купола.
По дороге домой, то есть на мельницу, я встретил человека-маятника. В руках, словно бесценную реликвию, он сжимал бутылку коньяка.
- Буна сара,- сказал он мне.
- Ничего не понимаю, - ответил я.
- Пить будешь?
Я впал в задумчивость, но тут мой взгляд упал на этикетку столь оберегаемой бутылки – «Белый аист». В один миг мне вспомнились эти величественные птицы, парящие над Реутом, и я безапеллл… тьфу… твёрдо произнёс: - Буду.
Мой новоявленный товарищ был уже и так пьян, а потому говорил почти всё время один. После очередного глотка из клюва аиста он начисто забыл русский язык, и мне не оставалось ничего, как удалиться, сказав на прощание, то ли «чао», то ли «адью».
Старая мельница крутится, вертится,
Бьётся о камни вода,
Старая мельница всё перемелется
Только любовь никогда.
Я шёл в свою обитель, громко распевая знаменитую песню, ставшую для меня теперь не просто любимой, но и роковой. Так как других слов из неё я не помнил, то без всяких насилий над памятью просто пропел этот припев где-то шестьдесят четыре раза…
Утром мне стало так одиноко!!! Разжиревший сторож воскресил в памяти семейную жизнь со Стасей, и теперь вечерний «Белый аист» превратился для меня в серую ворону, или скорей в чёрного ворона, твердившего до одурения одну и ту же фразу: БОЛЬШЕ НИКОГДА. Не в том смысле, конечно, что я больше никогда не буду пить, а в том, который вложил в эти слова великий То. Или Мо?..
Для облегчения своей тяжкой участи мне просто необходимо было общение, но где найти поутру человека-маятника, щедрого, как Серебряное Копытце? Но выход был: я решил стать отныне Фаталистом-Журналистом-Утопистом, с коей целью направил свои неофитские стопы к дому гостеприимного хозяина баранов.
Мутанты, вопреки распространённому предрассудку, оказались людьми вполне порядочными. Ничего выдающегося для человечества они, конечно, не сделали, но детей на кострах не жарили, сердца на алтарях не вырывали – и за то им низкий поклон. И ещё ниже им поклон за сочувствие и глубокое понимание моего невыносимого положения. Они соорудили для меня глинобитный домик, из окна которого я любовался Реутом, аистами и старой мельницей, в которой я некогда жил, давясь персиками и абрикосами. Ещё они помогли мне обзавестись скромным хозяйством, чтобы я не скучал в одинокие минуты целомудренной жизни. Ближе к зиме построили общими усилиями печку. Я засомневался было в её габаритах, но мне объяснили, что зимы здесь не такие уж и холодные, а значит в доме будет всегда тепло. А часами моими отныне стали солнце и луна. Идиллия!
Но как всякой идиллии моей тоже пришёл конец. Я помню, как сладко засыпал на матрасе, набитом соломой; как тихо посапывали барашки и похрюкивали свинки, но вдруг…
Тик-так, так-тик…
Жуткие воспоминания застонали в душе.
Тик-так, так-тик…
Я заткнул уши.
Тик-так, так-тик…
На память пришла надпись, начертанная на старинных башенных часах. Где эти часы и где эта башня я не знаю, знаю только, что «МИНУТЫ РАНЯТ – ПОСЛЕДНЯЯ УБИВАЕТ».
Тик-так, ТАК-ТИК… Всё громче и громче!
Не выдержав муки я выбежал на улицу, отколов на ходу кусок стены глинобитного домика, чем удивил, и при том очень сильно, находящихся в загоне животных.
И тут произошло самое ужасное!
ТИК-ТАК, ТАК-ТИК, Бомм… Бомм…БОММ…
Невидимые часы стали бить!!! Я закричал и умер.

Безусловно, правы были Натуралисты Двадцать Третьей Субботы, утверждая, что в раю обителей много. Мне, к слову сказать, досталась довольно скромная, но подобная мелочь меня нисколько не огорчает: хорошо ещё, что за деньги, взятые мной у несчастных стариков, я не приобрёл билет в ад!
Испытывая постоянное блаженство не знаю я печали. А если меня начинает мучить прошлое, то стоит лишь закричать, на помощь сразу спешат два белых ангела с олимпийским нектаром, дарящим покой и умиротворение. И так будет целую вечность: блаженство, не знающее границ. Кстати, на моё счастье один из белоснежных моих благодетелей позабыл в этой райской обители папку с бумагами. И надеюсь, что он позабудет её опять, на грешной земле, когда отправится туда по велению своего небесного Босса. И мир тогда узнает о моей радости, а Стася взорвётся от злости, как бешеный огурец.
Ангелы – я почему-то это чувствую – не любят писателей, а потому мне приходится спешить. Шаги всё ближе и ближе…
Совсем забыл! Передайте толстому и грубому церковному сторожу, чтобы он, в свою очередь, передал всем митрополитам, архиереям и просто хиреям, чтобы они не морочили людям головы: в раю у ангелов совсем нет крыльев!
Спасибо за внимание.