Существуют долги длинные и долги короткие. Короткие – это когда перехватываешь какую-то сумму (кстати, иногда весьма значительную) до понедельника, до получки, до следующего гонорара. Длинные – это на год и более, по ним нарастают и обескровливают сердце проценты…

В тот день я стоял, наблюдал ее из окна в песочнице. Ая сидела на бортике, смотрела куда-то в песок, курила, а Катя сама по себе копалась где-то, что-то строила… Я запустил в волосы руки. Они у меня – волосы, не руки – такие курчавые от природы, светлые, короткими завитушками. Ая говорит, что голова у меня поросла вереском. Почему вереском? Меня это обижает, если честно.

Однако в ту пятницу всё начиналось неплохо. Катю на вечер забрала тёща, за окном апрель, в груди мутным потоком струилось тревожное ожидание. Душа требовала праздника.

- Давай что ли в кино сходим?
- Давай! – улыбнулась жена. – Только ты ж говорил, денег нет.
- Ну, Дом Кино пока ещё бесплатный…
- А буфет?
- Так рублей сто уж точно наскребём! Погоди…

Я пошёл к пиджаку за бумажником. Конечно, куда дешевле наскоро выпить в какой-нибудь забегаловке около метро, или вообще чекушку купить в палатке. Но Ая права, ощущение праздника требует неторопливого посасывания коньяка из пузатого бокала в буфете, пустопорожней болтовни "о судьбе киноискусства" с полузабытым однокурсником по ВГИКу, в то время как жёны рассказывают друг дружке что-то шепотом "на ушко", при этом прыскают и хихикают, а потом отчаливают "на минуточку".

- Пошли в туалет бельём хвастаться! – скажет однокурсник. – Был на фестивале во Франции, так привёз ей бельё в подарок. Боже, весит два грамма, а стоит как шуба! Зато визгу было… Как девочка, ей богу! Теперь ещё хвастается всем подряд!
- Моя не лучше! – кивну я, словно не замечая неловкости, словно я тоже езжу на фестивали во Францию, словно я хоть раз в жизни покупал жене бельё.

Тем временем я открывал бумажник. Неделя получилась денежная, что называется "наваристая", так что вчера я раздавал долги. Раздал сколько успел. "Что будешь делать, если американский дядюшка вдруг завещает тебе миллион? – Раздам долги! – А остальные? – Остальные долги подождут!" – это про меня. По моим представлениям остаться должно было быть рублей 150-170, не больше. Но я отклеивал и отклеивал одну новёхонькую хрустящую бумажку от другой…

- Живём, Айка! 650 с хвостиком!
- Ура! – сказала жена и пошла наряжаться.
- Зачем ты свой плеер с собой тащишь? – спрашиваю у выхода, когда она уже собирает сумку, укладывает помаду, перчатки, скручивает чёрненькие наушники на стебельках-нервах.
- Не знаю… – пожала плечами она. – Наверное, по привычке… – но плеер не выложила.

От нашей девятиэтажки до Дома Кино ходит прямой троллейбус. Не очень часто, но ходит, надо немножко подождать. Однако ощущение праздника не проходило, и чтобы порадовать Аю, я взмахнул рукой, голосуя. Тотчас же из потока, из левого ряда, стала пробиваться к нам жёлтая Волга с шашечками и зелёным огоньком – я поморщился, официальные таксисты дерут вдвое дороже чем частники. Волге так и не удалось пробиться напрямую к нам, она промахнулась шагов на пятнадцать, зажгла белые фонари заднего хода, собираясь подрулить поближе, но Айка замахала рукой, подбежала на своих высоких каблуках, наклонилась над дверью, договариваясь, потом скрылась в проёме. Я степенно подошёл, открыл заднюю дверцу, забрался внутрь, расположился. Странно, Ая сидела впереди. Впрочем, пускай позабавится… Таксист, ни слова не говоря, включил левый поворотник, перестроился в ряд.

- Нам к Дому Кино! Знаете? Жена сказала?

Таксист кивнул, Ая молчала. Я сидел прямо за ней, видел лишь её оливковую стрижку-каре, макушку, поднятый воротник чёрного пальто, весеннюю косынку.

- А вот и наш троллейбус!

Мы действительно обгоняли троллейбус, подъезжающий к следующей после нашего дома остановке. Мы опоздали всего на минуту-две, не больше.

- Тормознуть? Дальше поедете на нём?

Ая отрицательно качнула головой. Тут таксист наклонился над моей женой, протянул руку, открыл над её коленями бардачок, вытащил кассету в коробке. Я только хотел его остановить, сказать, что не надо, что я не терплю так называемого "русского шансона" – но он уже ткнул её в магнитолу.

- Ого, что это?
- Бернстайн. "Вестсайдская история".

Мне стало любопытно, я начал рассматривать таксиста, он мне хорошо был виден в профиль. Это был парень за 30, одних, наверное, со мной лет, только худой, жилистый с крупной, как бы проступающей изнутри рыбьей челюстью и хищным носом. Кожа его, особенно на выпуклых скулах, была как поверхность дуршлага – в точечку, в крупную дырочку. Тут он вытащил из кармана видавшей виды кожаной куртки пачку Мальборо, вытряхнул из неё последнюю сигарету, закурил, пачку смял и выкинул в окно. Я поморщился – ненавижу когда таксисты курят. Хоть бы разрешения спросил! Вот в Париже, я слышал, и в Нью-Йорке, да вообще везде, в нормальных странах, таксисты вообще не имеют права в машине курить, даже если без пассажира! Но я решил не делать замечания, чёрт его знает, да и ехать недалеко.

Я открутил окошко, чтоб мне было чем дышать, подумывая о том, что, может, лучше всё-таки купить бутылку пива в палатке для разогрева? Да, наверное всё-таки купить!

- Эй, - говорю. – Послушайте… Тормозните у палаточки ближайшей!

В палатке я купил бутылку пива, попросил, чтоб открыли. И чекушку на всякий случай сунул во внутренний карман. Теперь я чувствовал себя подготовившимся. Я отхлебнул пива, уселся обратно в машину.

- Поехали! Ая, пива хочешь?

Она отрицательно качнула головой, я знал, что она не станет. Она вообще не выносит, когда едят или пьют в непредусмотренных местах.

- Я курить хочу!
- Ну что ты, Аечка? Мы ж с тобой договорились полгода назад, вместе бросили!

И тут мне показалось что-то страшное. Мне вдруг показалось, что рука моей жены лежит в ладони таксиста, что она обхватила его за большой палец! Я качнулся вперёд – нет, показалось… Просто чёрная перчатка зажата в кулаке, просто на коленке. Но почему мне так показалось?

- Я курить хочу!
- Ну Ая…
- На! – таксист сунул ей свой недокуренный, обсморканный бычок.

Я оторопел, Ая взяла его и затянулась!

- Ая, что ты делаешь?!

Я протянулся вперёд, расплёскивая пиво, выхватил у Аи из безвольных пальцев сигарету, выбросил в окно.

- Эй вы! Что вы себе позволяете?! Я… я запишу номер! Вас выгонят с работы! – я схватил его левой рукой (в правой было пиво) за плечо, начал трясти. – Вы мне за это ответите! Что за дикие выходки? Я… я… да я…

Не знаю, что на меня нашло, но я вдруг начал поливать его из бутылки пивом, голову, куртку, брюки. Он вновь вильнул к обочине, к каким-то гаражам, потом обернулся. Я думал, он хочет извиниться, но он молча и грубо пальцами зажал мой нос, ладонью упёрся в подбородок и с силой толкнул меня назад, на сиденье. Но не на такого напал! Я бросил пустую бутылку на пол и начал метелить его кулаком, левой рукой прихватив его за шиворот и оттягивая назад – мне сзади было гораздо удобней. Я бил и бил, месил его и месил, тащил и тащил на себя, потом что-то в сидении хрустнуло, спинка его кресла сложилась, он рухнул назад и оказался полностью в моей власти. И только тут я понял, что он не дерётся, не защищается. Так только, прикрывается немного, уклоняется…

Я откинулся назад на сиденье.

Ая плакала. Таксист сел, вытащил из кармана платок, утёр кровь. Я достал сто рублей (втрое больше, чем мы проехали), бросил между передними сиденьями, к рычагу переключения передач.

- Ая, мы выходим!

Ая не отзывалась.

- Ая, мы выходим! – повторил я, потом вылез, открыл её дверцу.

Тем временем таксист вытащил из магнитолы кассету, положил в коробочку и сунул моей жене:

- На!
- Ая, не трогай! Ая, не смей брать! Ая, вылезай! – я помогал ей, практически тянул под локоть.

Наконец, она вылезла. Быстрым движением выхватила из сумки наушники, щёлкнула крышкой плеера. Бернстайн, "Вестсайдская история". Я рванул на себя её сумку, за провод от наушников выволок оттуда плеер, оторвал, хватил им об асфальт, потом поднял обломки и зашвырнул их на крышу гаража.

- Ты чудовище! – закричала она. – Я никогда не любила тебя!

Она побежала куда-то за гаражи, увязая в грязи каблуками. Волга взревела мотором, смешалась с потоком, умчалась. А я остался. Я полез во внутренний карман и достал из него чекушку.

***
Я возвращался домой утром. Во дворе встретил тёщу, она гуляла с ребёнком. Катя из песочницы помахала мне красной лопаткой. Я подошёл к ним, стараясь не поворачиваться оторванным карманом пиджака.

- Вот! – сунула мне тёща мятую фотокарточку, потом отвернулась, закрыла рот ладонью…

Ая одетая спала на детской кровати. Я стоял над ней, рассматривал фотографию. На фоне армейского джипа и голых деревьев был запечатлён Черномырдин, рядом какой-то усатый военный в больших чинах и наш вчерашний таксист в камуфляже. Внизу подпись: Водителю Дынову от боевых товарищей.

- Ая, это он?

Ая смотрела на меня снизу вверх тёмными, как маслины, глазами.

- Он.
- Ты ж сказала, он погиб в Чечне.
- Нет, не погиб. Он до Чечни даже не доехал. Так и застрял в своём Автодоре.
- Автодоре?
- В Ростове сразу с тремя девчонками жил. Одновременно.
- И что мы будем делать, Ая?
- Не знаю. Ребёнка-то ты любишь? А меня, Аю Дынову, ты не любишь.

КОНЕЦ