посвящается творчеству

-Да. Выехала? Нет, еще стоим…Что? Что?... Говори громче – электричка тарахтит, и я ничего не могу разобрать. Что? Да вот только села. Любимый, сегодня воскресение – все едут в Москву. Тут такая давка! А?.. Нет. Можно я тебе позже дозвон сделаю?.. Люблю тебя, да! Целую в ухо! Чмок тебя. Да, попозже созвонимся, Дим. Пока.
Варя положила телефон в карман куртки и повернулась к окну. Однако, она не могла долго любоваться пейзажем, так как чувствовала, что сидеть вот так, когда столько людей стоят, не может. Варя встала.
- Садитесь, пожалуйста, - сказала Варя пожилой женщине, стоящей недалеко от ее места. Но та лишь холодно смотрела в окно. Своей репликой Варя, казалось, ее даже не отвлекла.
- Садитесь, пожалуйста, женщина… - повторила девушка, несколько смешавшись.
Но та по-прежнему стояла и смотрела в окно, будто и не слышала этих слов. Варя смутилась еще больше. Тем не менее, она встала и, окунувшись в толпу, находящуюся в проходе, стала, как рыба, протискиваться поближе к тамбуру – ей вдруг не на шутку захотелось курить. Преодолев несколько человек, Варя обернулась. На ее месте уже сидел, жадно прижимая к груди синюю папку для документов, какой-то необыкновенной величины мужчина. Варя взглянула на пожилую женщину – та с негодованием, которое, видимо, пыталась скрыть, смотрела на «похитителя». Странно. Варя улыбнулась.

2

В тамбуре было прохладно. Там тоже находились люди, но не так много, как в самом вагоне. Да, прохладно…
Варя закурила. Первое облако дыма, попавшее в легкие, было резким, но спасительным, и поэтому приятным. Варя подумала: «Интересно… И почему я всё курю этот «Винстон»? Кажется, я уже целую вечность курю именно его…». Но ее мысль оборвалась, так как, в общем-то, не была особенно глубокой или важной… Интересный пейзаж за окном.
Да… Действительно, интересно… (Варя стряхнула пепел). За окном проплывали дома и деревья. Морозные и туманные предоктябрьские сумерки таяли под лучами все еще теплого осеннего солнца, которое сонно выползало в новый день из дня минувшего. Туман ускользал куда-то вниз по мокрым от росы улицам, рощам и лугам. «А листва почти вся уже пожелтела…» - подумала Варя. Почему-то ей вспомнились две вещи: одна – мультик «Ёжик в тумане» Норштейна и Ярбусовой, другая – рассказ «Глаза голубой собаки» Гарсиа Маркеса. Очень…Очень интересно. (Варя выдохнула облачко дыма). Тумана на мгновенье стало больше, но это лишь иллюзия, мираж… Это все дым…
Когда Варя докурила и потушила окурок носком туфли, она неожиданно поняла, что замерзла. Вошла в вагон. Там ее сразу окутала приторная людская духота. Но почему-то Варе не хотелось этому сопротивляться. В такую промозглую пору люди жмутся друг к другу. Всем хочется быть ближе. Всем хочется тепла. «Мой папа…Да, мой папа…».

3

Варя вроде бы хотела ехать от Курского на метро, но вдруг подумала, что институт ведь не так уж и далеко – можно и пешком. Тем более, уже совсем не промозгло, как было рано утром. Холодно, но не промозгло.
Институт ,и правда, был не очень далеко. Между Таганкой и Андрониковым монастырем. На мосту Варя остановилась. Отсюда монастырь великолепен… Да, действительно… Андроников так и полыхал желтой листвой, а белая маковка церкви была вроде дирижера в этом неистовом осеннем буйстве.
А вот и общага показалась. Вся такая красная – кубик из красного кирпича, вся в окружении красных кленов… Красота. Правда, отсюда видно только восьмой этаж.
- О! Эээй! Сеня!!! – крикнула Варя, заметив молодого человека, медленно бредущего по противоположной стороне улицы в том же направлении, что и она. Он обернулся и, узнав, замахал ей руками.
- Привет! – крикнул он радостно в ответ и побежал к ней, ныряя между несущимися машинами.
- Привет! – повторил он запыхавшись. – Ты с вокзала?
- Да. А ты откуда в такую рань? Опять отдыхали «красиво»? – с доброй иронией спросила Варя и улыбнулась.
- Нет. Просто гулял. (Улыбается). Сегодня утро было необыкновенное. Давай сумку. Эхх! Тяжёлая! Как ты ее тащила?
- Да ладно тебе притворяться, - Варя хлопнула его по плечу, - расскажи лучше, как там Матвей и Катя? Или ты их еще не видел?
- Матвея видел, а Катюху… нет, не видел. Но Матвей говорит, она с другом так и не смогла квартиру ближе к институту снять. Осторожно! – Арсений резко остановил Варю перед пешеходным переходом. Мимо стремглав пронеслась машина. – Ты что на дорогу не смотришь! – Он улыбнулся.
Они болтали до самой общаги. Вахтерши не было на месте. «Все-таки это так прекрасно, когда собираются люди с похожими целями и взглядами, с похожими увлечениями…» - подумала с радостью Варя, нажимая на кнопку вызова лифта и с каким-то непонятным трепетом глядя на Арсения. Да, хорошо… Вот в школе было вовсе не так. Там были отдельные компании, девчонки постоянно ссорились. Только мальчишки были дружными. Варе повезло - она сидела на ряду, принадлежавшем только мальчикам. Так было бесконфликтнее и гораздо интереснее. Тем более, они ее туда сами позвали. Воспоминания о школе почти совсем стушевались, хотя не так много времени прошло – всего пол-лета после школьных экзаменов… Теперь школа представлялась одним темным сгустком всех прошлых передряг. Ничего конкретно…Конкретного ничего.
- Тебе-то какую комнату дали? – спросил Арсений, вырвав Варю из ее мыслей.
- А?.. 514-ю. На пятом этаже. Знаешь, у тебя волосы, как овес.
- Да, наверное, как овес, - улыбнулся Арсений. – Я живу в комнате с парнем… У него, в общем, синие дреды.
- Прикольно…

4

Войдя в свою комнату, Варя обнаружила, что ее соседка еще не приехала. Или, может быть, еще никого не подселили. Но это уж вряд ли, судя по обстановке: необщажное покрывало на кровати, бумажный ангелок на ручке окна, чайная ложка, забытая на столе. Кроме того, как в последствие оказалось, в шкафу висела кое-какая девчачья одежда.
- Пока.
- Пока, Сень. Спасибо.
Дверь щелкнула, закрывшись. Светло. Да, действительно, светлая ей досталась комната. Хочется пить. Так. Где же стакан? Кажется, здесь, в левом кармане сумки. Да, вот он.
Варя вошла в ванную, открыла воду. Фу. Хлорка. Это совсем нельзя пить. «Курить, никотин на время спасает от всего».
- Сколько можно курить?! – воскликнула Варя сама себе. Она нервно посмотрела в маленькое замызганное зеркало, висевшее в ванной, и, пересилив себя, пошла в комнату разбирать вещи. Варя вытащила вешалку из сумки и повесила на нее свое черное пальто. А все-таки светло тут…
5

Вскоре все вещи лягут на свои места. Так ведь всегда происходит. Если ты привозишь куда-то вещи, к примеру, расческу, утюг и вилку, и кладешь их, к примеру, на табуретку у шкафа, через время расческа сама по себе окажется рядом с зеркалом, утюг на окне, около которого стоит стол, а вилка рядом с раковиной, где моют посуду. Так все вещи, куда ты их ни клади. Можно просто вывалить их все на пол, а они сами расползутся по дому. Так вот и рождается самый простейший уют. Они ведь живые, эти вещи…
Сегодня 25 сентября. А… нет, уже 26. С 1 октября начинаются занятия в институте. «Наконец-то, - подумала Варя, - А то надоело уже все это ничегонеделание». Книги по искусству за этот год уже просто осточертели. Сколько можно читать то, что тебе вовсе не нравится? Если бы это еще хоть кому-то было нужно, или если бы это хоть кто-нибудь с тебя требовал… А так, это уже… Вот историю фотографии или скульптуры Варя бы с удовольствием сейчас прочла, а первобытные художники – это как-то не по ней. Художники… Это слово не выходит из головы. Художники… «Да, папа… Папа… Мой папа».
Варя открыла окно. Пахнуло свежим ветром и это на мгновенье вырвало ее из некоторого внутреннего оцепенения. Боже, как хочется курить. И кто только выдумал эти сигареты! Где же пачка «Винстона»? Варя нашла ее в правом кармане пальто. А вот и спички. Варя закурила. Она уселась на подоконник и посмотрела вниз. «Листья все падают…». Задумалась.
«Дорога утреннего света лежит в комнату поэта, сквозь немытые стекла, сквозь прорези в жалюзи, сквозь бумагу, еще не порванную, сквозь поэтические снопы, между перьев подушки скомканной, меж тепло сомкнутых ладоней, между мыслей поэтом собранных, вложенных в бумагу ручкой синей, в сторону задутой полночью свечи, меж листков засушенной ромашки, по неровностям сырой стены, оставляя за собой…только мурашки, обнимая горочку окурков, проскользя по сонному столу…Роясь в загустелых мыслях, с окон жалюзи сорву…». Кто-то вошел. Да, с окон жалюзи сорву…

6

Соседкой оказалась второкурсница, учащаяся на архитектурном факультете. Варе сразу представилась куча чертежей, разбросанных по всему полу, бессонные ночи, подушки, пропахшие пережженным кофе…
- Меня Варя зовут. А ты?.. Дай угадаю? Можно? – спросила Варя с улыбкой, хулигански прищурив глаза.
- Ну попробуй, - вошедшая девушка с интересом посмотрела на новую сожительницу. Интересно, интересно…
- Длинные темные волосы, заплетенные в косу… Тоже черное пальто…кроссовки… Карие глаза… Ты Ира? Нина? Может быть… Что-то с такой яркой «И»…
- Ха! Кира. Прикольно! – девушки рассмеялись. Да, это девушка с такой яркой «И»… Просто «И». Просто вылитая «И-330». Шучу, конечно… Никаких цифр. Ничего конкретного. Ничего…
- Хочешь курить? – спросила Варя, увидев, что Кира шарит в карманах.
- Да.
- Держи, - Варя протянула ей свою пачку «Винстона». - Холодно. Я прикрою окно…
Девчонки подружились как-то сразу. А может быть, и не подружились вовсе, но сразу нашли, о чем можно говорить с интересом им обоим. Выяснилось, что Кира тоже уже знакома с Арсением. (Она называла его как раз «Арсений»). По ее словам он жил в общаге уже с середины августа. Выяснилось, что прежней соседкой Киры была девушка из Ростова Великого, которая училась на факультете графики. Она получила возможность жить в комнате со своим парнем. Так это место и освободилось. Выяснилось, что Кира родом с Алтая, поэтому, если Варя соберется к дедушке, они поедут вместе. В итоге выяснилось, что валяться по всему полу будут не только чертежи, но и недоделанные макеты, так как многое нельзя оставить в пределах тесной мастерской…

8

Наступил вечер, а «уютом» даже и не пахло. Вещи ленились расползаться по своим местам. Варя пошла мыть ванную. Кира сидела одна. Почему же так холодно?..
Странно, но с наступлением темноты в общаге не становится тише. Наоборот. Чем темнее за окнами, тем активнее и громче жизнь внутри. Вот сейчас, мгновение назад, в комнате было тихо. Ничего, казалось бы, не нарушало этой тишины, но вдруг… с диким воплем кто-то пронесся по коридору мимо их комнаты, потом что-то с ужасным грохотом упало где-то сверху, а после сразу откуда-то раздалась музыка. Как-то громко и совсем-совсем рядом. БГ. Аквариум. Это знакомо и пахнет родным.
Заиграл Варин мобильник.
- Варь!!!
Варя появилась незамедлительно. Она схватила телефон с такой одичало счастливой улыбкой, что Кира сразу догадалась, кто это может звонить.
- Да? И я тебя. Как дела, Дим?.. – звуки Вариной речи стихли вслед за закрывшейся дверью. Она вышла в коридор.
Вернулась Варя лишь через минут сорок. Не меньше! Причем, еще не закончив говорить.
- Да, все нормально. Не переживай даже. Я уверена, Кира классная девчонка. Мы с ней поладим. Не скучай. Да, пока. Пока…
- Кто это? Твой парень? – спросила Кира, дымя сигаретой.
- Любовь. Ничего необыкновенного, - пожала плечами Варя и улыбнулась.
- Ничего необыкновенного, говоришь? – сказала Кира и потушила сигарету о подоконник. – Почему же? Разве любовь – это, по-твоему, посредственно?
Тихо и медленно Варя прошла через всю их комнату. Она вдруг задумалась, впав в какое-то грустное оцепенение. Былое счастье сползло с ее лица, уступив место непонятной серьезности. Варя села на подоконник рядом с Кирой.
- Знаешь… А ты можешь представить мир, в котором нет любви? – голос Вари зазвучал как-то слишком звонко для этой маленькой комнатки. Он наполнил ее всю и в одночасье угас где-то у входной двери.
Кира слушала молча, смотря в пол.
- Представь, например, что ты родилась в семье, где твой отец не любит твою мать. А мать не любит отца. Родители заведомо уже не любят своих порой еще не родившихся детей, а дети – родителей. Ты не любишь своих друзей. Никого не любишь. Выходишь замуж за человека, не любя его. Что это будет за мир?.. Нет… Любовь, действительно, непосредственна. Однако, непосредственна она лишь в том, что она незаменима. Скажем, она держит все на своих местах. Она помогает сохранить равновесие между добром и злом, между правдой и ложью… Ведь любовь – не всегда побуждает к свету. Одних она возносит, других - гнетет. В этом – ее непосредственность. А так… - Варя опустила свои карие глаза.
- Но ведь любовь… Я считаю, что это…
- Иррациональное состояние души? Да.

9

«Щёлк. Он вытащил снимок из блеска воды. Прищепка. Повесил его на веревку. Темно и не видно ни зги. Тук. Он медленно ходит по кругу. Размышляет…о времени. Тик. Тик. А время идет. Оно – жеребец без стремени. Хлюп. Снимок новый кладет. Блеск воды дребезжит. Тук. Снова делает круг. Ну а время спешит. Шшш… Ветер подул в окно. Скоро снимки заполнят дом. Через время поймет, как все было давно. Жизнь напишет еще один том…»
- Ты здесь, Варь? – в комнату заглянул по-утреннему взъерошенный Арсений. – О чем мечтаешь?
Он сел рядом с ней на подоконник.
- Нет. Просто задумалась, - Варя улыбнулась. – Хочешь кофе?
- Давай. Сама что-ли варила?
- Да. Только он уже порядком подостыл…
Они пили почти холодный кофе, а сон постепенно покидал их головы. Утро выдалось на редкость прозрачным, почти стеклянным, и от этого казавшимся еще более прохладным. Как ни странно, этот год обошелся без бабьего лета.
Киры уже не было, когда Варя проснулась.
- Слушай, я зашел… Хочешь, пойдем к нам?
- Куда – к вам?
- Мы по вечерам иногда своей компанией собираемся. Ну художники, скульпторы, графики, другие там… Ну и по утрам – пока занятий нет. Интересно. Болтаем все.
- Где? – спросила Варя, отхлебнув кофе.
- Да в мастерской на восьмом этаже. Там же мастерские. У одного скульптора.
- У скульптора? – Варя взглянула на Арсения с радостным удивлением.
- Да. Он пятикурсник. Просто интересно иногда так вот поговорить или послушать. Ну, ты понимаешь ведь…
- Да, отлично. Я приду.

10

Часы показывали восемь вечера. В мастерской, куда вошли Арсений и Варя, было несколько накурено. Первое, на что она обратила внимание – пол, заляпанный в гипсе. Народу было не так уж и много, вопреки ожиданиям Вари. Два молодых человека, очень похожих друг на друга и высоких, сидели в обшарпанных креслах у стены. Четверо – две девушки и два парня – сидели на дряхлом диванчике около окна. Все другое пространство было уставлено законченной и еще незавершенной скульптурой. На стенах висели зарисовки человеческой фигуры. Еще трое молодых людей сидели на стульях, стоящих напротив дивана. Один говорил.
- Я тут тоже много думал над этим… Но мне по душе другая идея. Я хочу написать такую картину. В общем, весь наш курс, только чтобы не было ни одного портрета. На холсте будет изображено только то, что наиболее ярко характеризует каждого. Самое сложное – закомпоновать это все так, чтобы все вместе составляло единое целое. Чтобы не ломать композицию.
- Интересная идея, - сказал одобрительно один из молодых людей, расположившихся в креслах.
- О. Привет, Сень. А мы уж думали, ты не придешь, - сказал, вставая и пожимая Арсенину руку, один из парней, сидящих на стульях. – Привет. Я Михаил, - сказал он, с улыбкой протягивая руку Варе.
- Это и есть та Варя, о которой я тебе столько говорил, - представил ее Арсений.
Скульптором, учащимся на пятом курсе, оказался этот самый Михаил. Он был довольно высокий, в очках с толстой темной оправой. Варя заметила, что у него очень рельефные руки с выпуклыми венами. Лицо его было очень тонко и все олицетворяло пронзительный ум. Об этом говорил и высокий крепкий лоб. Только вот взгляд его был чересчур мягок.
В креслах у стены сидели Виктор и Глеб. Они были двоюродными братьями-одногодками. Оба учились на третьем курсе графики, тоже, как и Варя, увлекались фотографией. На диване сидели девушки – Лена и Кристина. Они учились на втором курсе живописи. Обе были брюнетки. Только у Лены глаза были голубые, а у Кристины – темно карие. Парней, сидевших на диване, звали Костя и Ашинафи (он был эфиоп). Они учились вместе с Михаилом. Собственно говоря, эти парни и делили с ним данную мастерскую. На стульях рядом с Михаилом помещались живописцы-пятикурсники.
В этой компании Варю приняли как-то легко и просто. Она сразу заняла свое место, как будто знала этих людей всегда. С этого утра Варя все чаще появлялась в мастерской. Здесь собирались самые разные люди со всей общаги. Они всегда с интересом и взахлеб говорили на темы, их интересующие. Здесь обсуждалось современное искусство, институт, творчество. Нередким гостем здесь был и один из преподавателей института – тридцатидвухлетний Вячеслав Константинович, преподававший историю литературы. Будучи довольно молод, он, словно студент-первокурсник, часто вступал в какую-нибудь словесную перепалку или спор. Причем, его мнение было всем очень любопытно, так как Вячеслав Константинович всегда подбирал очень неожиданные аргументы. И нередко над этими аргументами вся мастерская помирала со смеху.
Вот так, под музыку БГ и дым «Винстона» (в мастерской все тоже курили «Винстон»,) начались занятия в институте.
Варя была счастлива. Осень…

11

Пятница. На улице «дождит».
- Ты завтра домой едешь? – спросила Кира Варю, когда они собрались перекусить.
- Да, если успею, - ответила Варя, дуя на вилку с гречкой. – Ведь завтра три пары. Хотя я, наверное, все равно поеду. Даже на вечерней. Сначала к Димке в Павлов, а с утра домой в Костерево.
- Ты в библиотеку сегодня не пойдешь?
- Пойду.
- Возьми мне книгу «Тысяча лет русской архитектуры» Иконникова?
- Тебе срочно?
- Не очень вообще-то. Ну так…
- Давай, я из дома привезу. У меня есть.
- Вау. Давай, - обрадовалась Кира. Дальше они не разговаривали – очень хотелось есть.

12

Варя практически бежала на вокзал, чтобы успеть на семичасовую электричку. Суббота выдалась на редкость промозглая. Резкий ветер пробирал до костей. Дождь, начавшийся в пятницу, незаметно перешел в субботу. И когда же закончится эта слякоть? Так хочется вкусить последней горсточки уходящего тепла… Варя задумалась.
«Сегодня утром капает с крыши. А ветер такой холодный, и черный хлеб голодный – его даже не едят мыши. А когда я вышла на улицу, волосы все перепутались, и глаза сами зажмурились от ветра, подгонявшего курицу, несущуюся по улице…»
- До Павлопосада, - выдохнула Варя в окошко кассы.
Поезд был подан на посадку минут двадцать назад. За это время пассажиры не только успели занять все сидячие места, но и заполнить все место в проходах и тамбурах. Блин. Как сельди в бочке. «Что ж… Ладно», - подумала Варя и нырнула в душную толпу, заполнившую вагон.
Телефон звонил несколько раз, но Варя не стала отвечать. Слишком много народу. Не шевельнуться даже, чтобы кого-нибудь не задеть.

13

- Алло. Да. Да, я приехала. Что? Пойдешь ко мне навстречу? Давай. Хорошо, по мосту. Да, давай.
Только Варя убрала телефон в карман, как он зазвонил снова. Это уже не Дима.
- Да, мам. А? Да, всё хорошо. Я завтра утром приеду. Я только что в Павлов приехала. Да, у Димы сегодня. А?.. С утра завтра. В 10 уже буду дома. Обратно? Не знаю. Хотя… Сейчас четыре. Ладно, я приеду сегодня. В 11 вечером буду. Да, жди.
Варя стала взбираться по лестнице наверх на мост. Она не успела еще оказаться и на первой лестничной клетке, как ее сжал в объятьях и стал кружить запыхавшийся Дима. А он, кажется, бежал…
«Неделя разделяет нас. Неделя между веток ивы. Неделя, вырвавшая глаз из мглы тумана, дермантины… Неделя в шорохе листвы и недосказанность обмана… Не дали ей меж нас расти. И правду молча из кармана я на неделю доставала, чтобы не дать ей уползти. Но мысли, мутные, как речи, меня пытались выгнать вон. Сюрреализм был нужен свечи, горящей тусклым огоньком… Но той неделе, что меж нами, не нужно было ничего: ни этого немого пламя, ни ветра острого в лицо… Ей нужно было на метро достигнуть нашего дыханья…»

14

- Хочешь чаю? – спросил Дима Варю. Вид у нее был несколько замерзший, но вообще, она казалась счастливой до кончиков ушей.
- Ага. Я тебя люблю.
- А я люблю тебя. Ты сегодня останешься? М?
Варя закачалась на стуле. Ей так нестерпимо хотелось остаться! Она так скучала там в общаге по этому родному теплу, по этому родному голосу… А ведь прошло-то всего ничего – неделя!..
- Нет…к сожалению… - ответила Варя, с трудом себя пересилив. И с этими словами в ней поникло все, что только может поникнуть в любящем человеке. Как будто эти слова вдруг обозначили выход общему разочарованию.
- Почему?
- Домой поеду. Мама настаивает. Не знаю…
- Ну нет… Хм. Давай завтра вместе поедем?
- Да я вроде сегодня пообещала…
Конечно же, домой Варя в этот день не поехала. И вот почему. Все просто: когда два сильных магнита с силой притягиваются и сталкиваются в какой-то миг, оторвать их друг от друга уже очень трудно. А иногда и вовсе не под силу это человеку. Законы физики. Ничего конкретного. Да, любовь – иррациональное состояние души. Но…ничего конкретного нет.

15

- Можно я покурю? - спросила Варя, садясь на матрасе.
Но она вдруг почувствовала, как это низко и глупо – курить сейчас. Не стала. Дима ничего не ответил ей. Он сел спиной к стене. Варя встала и подошла к окну. Сквозь полосатые шторки струился фонарный свет, но он сегодня был странно мягок. Не так, как всегда… Варя отодвинула рукой край шторы и посмотрела в окно. Боже, какая тишина! Лишь изредка со двора, уснувшего где-то там, далеко внизу, доносился сиплый свист автомобильных шин.
Варя обернулась. Дима весь был погружен во тьму, лишь правый глаз его был вырван из этой тьмы дрожащей полоской желтого света. Это показалось таким красивым, таким… Кажется, это было так хрупко и до этого нельзя было дотронуться, чтобы не сломать…
- Я спросила тебя, что едят на ужин греки. И ты, не шутя, на вопрос мой серьезно ответил. Ты сказал, что они каждый день насыщаются небом, голубым до зари и исполненным белого света. Я спросила тебя, что же видят они на рассвете. И ты, не шутя, на вопрос мой серьезно ответил. Ты сказал, что у них на уме только листья и травы, что, прощаясь, луне они вновь говорят про закаты. Я спросила тебя, что же думают греки о лете. И ты, не шутя, на вопрос мой серьезно ответил. Помню, ты говорил, что они его любят, как дети. А потом ты спросил, почему мне так грустно в этом лунном зеленом свете, - прочла Варя. Глаз сощурился – Дима улыбался.

16

Варя нашарила в темноте мобильник – посмотреть, сколько времени. Пять часов утра. Да уж… а спать совсем не хочется. Варя взглянула на Диму – он тоже не спал.
- Никогда-никогда не оставляй меня и не отдавай никому, - сказал он.
- Не бойся, не отдам. Если только ты сам не захочешь…
- А как же бороться?
- Я думаю, в таком случае не стоит. Твой выбор. Знаешь,..я ухожу сразу, как только почувствую что-то не то внутри. Можно сказать, что я спасаюсь бегством. Но тем не менее, это так. Во мне нет желания борьбы, потому что это была бы борьба с собой.
- Что-то не то?.. Ты чувствуешь во мне что-то не то?
- Что-то не то внутри. Нет… не чувствую. Я тебя люблю. Я тебя чувствую.
- Хочешь пить? – спросил Дима.
Варя кивнула, забыв, что в темноте ее вряд ли видно. Дима ушел за водой. С его уходом комната вмиг опустела и замерла. Казалось, Варя слышит ее дыхание. Где-то в глубине тарахтит холодильник. Кто-то ходит сверху, скрипя половицами. Кто-то тоже не спит. Вдруг запахло поэзией.
«Везде цветы. И на окне, и на полу, и возле меня. Цветы во мне. Просто. Но что есть просто? Цветы – лишь знаки, но они так живы, что в гуще их тебя, твой символ вижу. Они есть олицетворенье тебя, меня, и между нами, они правдивее, смелее, и нас во многом обогнали. Но почему тогда мы дарим, а не они нас молча дарят? Хотя, есть версия, что мир на самом деле – лишь неправда…».
Вернулся Дима.
- Я не поеду домой…

17

Когда воскресение действительно наступило и уже расплылось по поверхности настоящего, Варя уже ехала обратно в Москву. День выдался на редкость теплым, но ветреным. Был как раз такой день, который можно назвать этим словом – «воскресение». Дима проводил Варю до самой платформы и посадил в вагон. Они целовались на последок до самого того момента, пока не зазвучало противное «Следующая остановка - Фрязево!». Это расставание было до последней своей капельки нежным. Неделя снова встала меж двумя людьми, не давая им соединиться. Едя в электричке, Варя чувствовала, как расстояние между ней и Димой неумолимо растягивается, разъезжаясь по рельсам железной дороги.
Почему же Варя не поехала домой? Почему? И действительно…почему? И почему слово «художник» не выходит из головы? И причем здесь вообще папа? «Папа…». Но нет. Варя не хотела сейчас думать об этом. Это слишком спорно и, возможно, пахнет враньем или человеческой слабостью. Тем более, мнение Вари и ее мамы по этому вопросу совершенно не совпадают. Кто-то не прав?
Да, ее папа художник. Но Варе никогда раньше не казалось это бременем или жизненной неудачей. Вовсе нет. Это представлялось делом, полным необъяснимой романтики, трудным, но много дающим взамен. Много дающем не столько самому человеку, но непосредственно его душе. А теперь будто перевернули все с ног на голову. В общем-то, мама Вари тоже художник, но не то… Все это не то.
Все с ног на голову. Да. Дима недавно поделился с Варей своими мыслями. Они как-то шли по вечерней улице, освещенной желтыми фонарями. Было довольно прохладно. В конце августа вслед за солнцем за горизонтом исчезает и последнее летнее тепло. Дима сказал тогда, что его уже давно не покидает странное ощущение какого-то конца. Конца, дающего новое начало. Что-то произойдет, что мир уже не будет таким, как раньше. Люди не смогут жить так, как жили. Никто не знает, что может быть этим концом. Но одно Дима твердо знал: не так, как раньше. «С ног на голову…». Может быть и, действительно, так…

18

Вечером Варя сидела на подоконник в пустой их комнате и дымила сигаретой. Один за другим летели в открытую форточку окурки. Мыслей не было. Поэзией не пахло. Осенью тоже. Все было серо и безвкусно в этот вечер. Вдруг зазвонил телефон.
- Да?.. Привет, Матвей. Нет… все нормально. Просто грустно. Да не почему. Где ты? У Андроникова? Хочешь, приходи к нам в общагу. Я тебя у вахты пропущу. Хорошо? Да, жду.
Матвей был парнем, с которым Варя подружилась на вступительных экзаменах. Не смотря на то, что он был одним из первых, с кем познакомилась она в пределах института, человек это был замкнутый. Нет…не замкнутый. Просто Матвей почти всегда был серьезный и рассудительный. Говорить с ним было всегда на редкость интересно. Но что-то такое стояло между ним и его собеседником, что-то типа невидимого барьера, переступить через который строго-настрого запрещалось. Разговор начинался свободно и во многом непринужденно, но коса обязательно находила на камень и ломалась, словно щепка. Так было всегда. Варя очень удивилась, что Матвей вообще ей позвонил.
- Здрасте, Галина Викторовна! – поздоровалась Варя с вахтершей, листавшей очередной журнал. – Ко мне сейчас друг придет. Наш, с искусствоведческого. Пропустите? Можно?
- Да можно. Только не совсем до ночи. Чтобы в двенадцать как штык уже внизу был.
Варя поняла, что спустилась несколько рано. Не рассчитала – что уж. Андроников ведь не совсем чтобы в двух шагах. Но Матвей (как и всегда!) не заставил себя долго ждать.
- Здравствуйте, Варя, - с улыбкой сказал он, входя в двери общаги. Когда он улыбался, появлялось странное ощущение, что никакого барьера нет. Варя не любила это чувство. Ведь он все-таки был…
Они пошли к лифту. Варя нажала на кнопку.
- Как дела? Тебя не было на этой неделе… - сказала она.
- Я только приехал. Я ведь говорил про Прагу.
- А. Так ты все-таки ездил? Ну как?
- Потрясающе!..
Еще одна особенность Матвея была в том, что он никогда не изъяснялся словами типа «обалденно», «прикольно», «офигенно» и тому подобное. Нет. Он вырос в интеллигентной семье (как, впрочем, и все мы). Слушая его, Варя подумала, что она ведь тоже уже почти год старается избегать этаких «просторечий». Матвей всегда говорил красиво, как и подобает будущему искусствоведу, но этот язык не был у него пластмассовым или хотя бы в какой-то мере неживым. Нет. Он был для Матвея так же естественен, как и установка пресловутого внутреннего барьера.
И вообще, была в Матвее какая-то загадка. К тому же, согласитесь, Арсений и Матвей – две совершенные противоположности. Один прост и легок в общении, другой – сначала прост и легок, но потом труден и мучителен. Хотя… что-то общее, безусловно, есть. И это, скорее всего, цель – искусство.
- Пойдем, найдем Арсения? – предложил Матвей, когда они поднимались в лифте.
- Тогда нам надо не на пятый, а на восьмой, - сказала Варя, радуясь, что они не будут заходить к ней в комнату.

19

- Ооо! Здарова, Матвей! – бросился к ним на встречу радостный Арсений, как только Варя и ее спутник появились в дверях мастерской. – Как ты здесь оказался?
Варя отдала Матвея на растерзание весело приветствующим его студентам. Как ни странно, многие уже были с ним знакомы. Одно слово – экзамены. Варя села на подоконник рядом с диваном. Сегодня в мастерской было необычно много народу. Кроме Михаила, который, знакомясь с Матвеем, крепко сжимал его руку, графиков Виктора и Глеба, Лены и Ашинафи, которые листали какой-то художественный альбом (Кости и Кристины не было), присутствовало еще несколько человек. Они были Варе уже знакомы. Это: Миша Сафонов – студент первого курса архитектуры (он тесно общался с Кирой и часто бывал у них в комнате), Андрей (фамилию Варя не знала) – студент третьего курса скульптуры, становящийся очень интересным собеседником, когда в разговоре затрагивали Родена, Наталья… Да нет смысла всех перечислять, а то этак можно сидеть целую вечность. Дело в том, что не знала Варя лишь одного.
Этим «одним» был молодой человек, сидевший на стуле между завернутыми в пленку скульптурами. Варе показалось, что он очень похож на ее отца. Те же русые кудри, тот же нос с горбинкой, голубые глаза… Только вот очки… У ее папы их нет. Как интересно… «Как интересно вот так просто, ни с того ни с сего, встретить человека намного моложе твоего отца, но до боли на него похожего. Здесь!.. Ой…». Варя смутилась. Тут только она поняла, что в раздумьях и ассоциациях, унесших ее куда-то далеко от этой мастерской, не заметила, куда и как смотрит. Видимо, ее взгляд был так прям и откровенен, что незамеченным он остаться не смог. Молодой человек между скульптурами глядел на нее с некоторым изумлением. Варя покраснела и отвернулась к окну.
- Сеня… Я пойду. Надо лекции еще переписать… - сказала Варя, подойдя к однокурснику.
- Уже?.. Ну что ж. Ладно, давай. Завтра увидимся.
- Пока, ребята.
- Варя! – крикнул Мишка Сафонов.
Варя обернулась.
- А?
- Завтра у Глеба Григорьева День рожденья. Мы все тут собираемся вечером. Ты приходи.
- Ой, правда? Чего же вы раньше не сказали… Ну ладно. Во сколько?
- В восемь где-то…
- Да, приходи! – подхватил Михаил. – И Матвея с собой.

20

На всех занятиях в понедельник Варя была чересчур задумчивой. Это, видимо, так бросалось в глаза, что даже Матвей поинтересовался, о чем это она весь день думает. Об отце. Но никому-никому ни слова!.. И этот парень еще… Вдобавок, Варя столкнулась с ним у дверей актового зала. И снова он чертовски напомнил ей отца. Боже, как похож!..
После занятий Варя пошла в библиотеку. Там она взяла книги и села за один стол с Кирой. Больше за этим столом никого не было.
- Кир, прости… Я не привезла тебе книгу, - сказала Варя шепотом, чтобы не нарушить библиотечной тишины.
- Да брось. Как дела? Ты чего какая заторможенная? – спросила, озабоченно прищурив глаза, Кира.
- Не знаю…
Варя развернула титульный лист «Искусства Египта», но в задумчивости отвела взгляд и с легким вздохом стала изучать, кто еще есть в читальном зале. Народу было не очень много, всего человек 15-20… В основном, первокурсники. И почти все знако…
- Кира, - позвала Варя шепотом.
- Что?
- Это кто? Кто этот парень? Видишь? Вон тот кудрявый, в очках… - Варя указала взглядом.
- А… Он со мной учится. Это Олег Томский. А что?
- Да так… Ничего, в общем-то, - ответила Варя. – Сегодня день рождения у Глеба Григорьева. Придешь?
- К Михаилу в мастерскую? Мишка Сафонов говорил. Наверное, да.
Варя открыла первую страницу «Искусства» и стала читать. На восьмой странице она уже полностью погрузилась в текст и все прочие мысли покинули ее голову. Вдруг входная дверь скрипнула. Варя на мгновенье оторвала взгляд.
- Эй! Катька!

21

Из библиотеки Варя вышла около семи. У нее был еще целый час, чтобы заняться лекциями и прочим… Но вместо того, чтобы учить, Варя закинула сумки на пятый этаж и снова оказалась на улице.
Такая погода!.. Хочется гулять и гулять по этим узеньким улочкам, которые спрятаны в укромных уголках Москвы. К тому же Товарищеский переулок… это то самое место, которое осенью особо неотразимо. Осень, осень… А кажется, весна.
Варя шла по Товарищескому в сторону Таганки, шелестя опавшими листьями. Это всегда, еще с самого детства, доставляло ей огромное удовольствие. Где-то в районе пересечения Товарищеского с Факельным переулком Варе вспомнился папа. Точнее не папа…
Это было в начале сентября. Варя приехала из Павлова, когда на часах было уже около двенадцати. Мама что-то шила на швейной машинке и украдкой смотрела телевизор. Брат рядом с ней болтался на шведской стенке, как мартышка, но молча. И тоже не отрывал любопытных глаз от телевизора. Папы не было. А раз его не было в двенадцать, значит, он был… (Не трудно догадаться!)… Он был где-нибудь у дяди Игоря (тоже художника). Кстати, да. Он тогда как раз должен был приехать в Костерево.
Так. Перевалило за двенадцать. Сейчас мама будет звонить. И да…
- Паш, ну ты где? Давай домой. Я жду. Ну ёлки-палки! Давай, давай.
Через полчаса мама снова позвонила.
- Паш! Так! Я тебе что сказала! Давай быстрее.
Еще через минут десять она говорила в трубку:
- Паш! Сейчас же домой! Как ты не понимаешь, что Игорь на два дня приехал. Дай ему дома отдохнуть! Нигде ты на ночь оставаться не будешь! Так! Дай Игорю трубку! Я говорю: дай ему трубку!!!..
Конечно же, папа ночевал дома. Только мама спала не с ним, а с нами – со мной и братом – в нашей комнате. Утром она, не говоря папе ни слова, ушла в мастерскую… Папа остался «болеть»…
- Пап, где мама? – спросил брат, только что вернувшийся из школы.
- Да мама ваша…
- Пап! – встряла Варя. – Чего снова «мама»?! Думать головой тоже надо, ведь не малые дети уже. Неужели нельзя выпить, поговорить и разойтись достойными людьми?..
- Ой… Вот когда тебе будет сорок лет, - начал папа, погрустнев и поникнув, - И ты вдруг поймешь, что все темы уже затронул, что все попробовал… Когда нечего будет писать, тогда поймешь…
- Угу…
Потом папа ушел. А Варя села за компьютер. Ей нужно было напечатать объявление, но вместо объявления напечаталось папино письмо другу с Алтая. Точнее, не все письмо. Варя выдернула листы из принтера. Но и одной страницы было достаточно… Да… Да. Да! Конечно же, Варя прочла письмо и, действительно, этого было вполне достаточно, чтобы…
«Сколько время?» - Варя взглянула на часы. Восемь десять. Надо в общагу возвращаться.

22

Варя поднималась на лифте и… «Друзья все вместе. Они не помнят про даль над головой. Друзья все вместе. Им наплевать на то, что этот день пустой. Друзья все вместе. Неосторожно кричат, шаманят белый снег. Друзья все вместе. Им не сложно любить, не замедляя бег. Друзья все вместе. И им не страшно ходить по улицам ночным. Друзья все вместе. И эта правда до малой капли только им. Друзья все вместе. Это значит, что друг без друга им никак. Друзья все вместе. Тут я плачу, но не беру слова назад…». Чем ближе продвигалась Варя к мастерской Михаила, тем громче звучали в ее голове эти строки.
Из мастерской доносились радостные голоса, заливистый смех. Выстрелили шампанским… Все закричали «ура!». Потом на секунду все смолкло, и зазвучал голос гитары, кто-то запел…
Варя открыла дверь. Сидя на стуле посреди мастерской, Глеб играл на гитаре. Рядом стоял этот самый Олег и пел песню БГ… Получалось у него хорошо, а главное, под настроение…
«Мне двадцать пять и десять из них
Я пою, не зная, о чем…
И мне так сложно бояться той,
Что стоит за левым плечом…»
- Привет. Ну чего ты в дверях встала? Проходи, - сказал шепотом Сеня, появившись неожиданно рядом. – Классно поет? Это Олег Томский. Ведь ты его знаешь?

23

В мастерской было полно народу. Все сидели, кто на чем. После нескольких бутылок шампанского открыли вино. И, как обычно, завязался разговор. В этот раз говорили о роли и судьбе художника, как творца, а не как мастера, владеющего в совершенстве своим ремеслом.
- Ведь многие, в том числе и сами художники, считают, что их творчество есть ремесло, - говорил Глеб. – Из этого получается что слово «художник» равносильно слову «ремесленник». Я сам много таких знаю. И, на мой взгляд, это довольно удручающий момент…
- Удручающий? Ты считаешь, это плохим? – поддержал разговор Михаил. – Художник ведь должен на что-то жить. Мне кажется, что он должен уметь выполнять какие-то стандартные, вполне посредственные вещи. А так кто, скажем, купил бы ну… вон ту мою скульптуру? – он указал взглядом на стоящее в углу мастерской изваяние. – Кто? Вряд ли ей можно украсить какой бы то ни было интерьер.
- А я и не отрицаю, что художник должен уметь делать нечто «стандартное». Нет! Просто многие художники только и занимаются тем, что делают это самое «стандартное». А потом получают титул «народный художник России». Ты же не станешь спорить, что более, чем половина из них, совершенные бездарности? – проговорил Глеб, выразительно жестикулируя руками. – Ведь не имеет значение, что и как они делают. Главное в другом. Ну ты сам знаешь, как это делается…
- Ну уж не скажи! Вот, к примеру, Смирнов – народный художник… Это довольно спорный вопрос,.. - возразил Михаил.
- Ко всему прочему, сколько существует замечательных художников, оставшихся неизвестными! А есть, например, и такие, кто просто не может делать вот это «стандартное». И зависит здесь все не от того, на сколько хорошо люди были обучены академической школе. Это, скорее всего, человеческий фактор. Есть же такие, кто живет лишь искусством, а к ремеслу не имеет совершенно никакого отношения, - продолжал Глеб.
- Да. Действительно, есть, - сказала Варя. – Вот, к примеру, мой отец. Он просто не может зарабатывать деньги своими работами. Он пишет довольно много и практически все оставляет в пределах своей мастерской. Говорит, что жалко отдавать. Но, мне кажется, уж если не отдавать, то показать-то, наверное, стоит… А что на счет незамеченных и неизвестных… Знаете, я недавно читала про такого художника – Пэна. Да это, в общем-то, не важно. Ведь вы же его не знаете?..
- Нет, не знаем. Ну и что он? – сказал Матвей.
Уж если Матвей не знал, значит, и никто не знал. В этом Варя была твердо уверена.
- В общем, он был современником Малевича и Марка Шагала. Причем, современником, не менее деятельным, чем они. Дело в том, что его искусство было непривычным, не вписывающимся в культурную жизнь начала двадцатого века. Никто им не интересовался. Поэтому Пэн так же, как и Малевич и Шагал, находился в сладостном предвкушении революции – она могла дать его искусству новую жизнь. Но, вопреки ожиданиям, новой жизни не последовало. Революции не понадобилось его искусство. Она подобрала и понесла на своих руках Малевича и Шагала, но только не его. Потом пришло время соцреализма. И Пэн снова воодушевился идеей возрождения своего искусства, так как никакое искусство не может жить в тесной маленькой каморке, дверь которой никогда и не перед каким зрителем не открывается. Но соцреализм тоже обошелся без Пэна. Он не вписался ни в одни рамки, всю жизнь так и прожив «никому не нужным художником»… Я порою задумываюсь, что таков, быть может, и мой отец. Только вряд ли он ждет каких-то событий. Нет. Он сам по себе… В этом, наверное, тоже некий его минус. Я считаю, то, что он создает в мастерской, это чистой воды искусство. И вовсе не потому, что я его дочь. Нет! Но вы, конечно, можете думать, как хотите… И это его искусство довольно необычно и интересно. В нем есть своя эстетика (я не побоюсь этого слова). Ведь искусством нельзя назвать то, в чем нет эстетики… Но это искусство остается «никому не нужным». И во многом здесь виноват он сам… А что касается ремесла… То это категорически отвергается моим отцом. Он просто не умеет так жить…
На некоторое время все в мастерской смолкло. Казалось, мастерская ожила и стало слышно ее дыхание… Варю попросили прочесть что-нибудь из своего. Потом Олег взял гитару. Он очень неплохо пел…

24
Варя никак не могла заснуть: а что, если не нужно было все это сегодня говорить? Что, если это расценят как… Хотя не должны. Эти ребята не такие.
Утром Варя проснулась достаточно рано. Не смотря на это ей некуда было торопиться. В институт только ко второй паре.
Варя пошла варить кофе. Кухня, которая принадлежала их крылу, находилась в конце коридора справа. Там никого еще было. Варя ждала, когда закипит кофе. Она уселась на кухонный подоконник и, не смотря на то, что курить здесь строго запрещалось, достала из кармана свой «Винстон».
Все в общаге еще было погружено в сон. За окном тихо падали красные кленовые листья. Они ложились на сырую землю с какой-то непонятной любовью, с каким-то не имеющим объяснения трепетом. Варя подумала, что «вот она соскучилась по Диме так же, как осенний лист по сырой октябрьской земле, и что она тоже, как и этот лист, упала бы сейчас в его объятья…». Но вокруг все было тихо и ничто не поддерживало Вариных мыслей. Все спало. И спать этому всему было так приятно. И сон этот был так вязок, тих и притягателен, что Варе вдруг вспомнились стихи Иосифа Бродского:
Джон Донн уснул, уснуло все вокруг.
Уснули стены, пол, постель, картины,
уснули стол, ковры, засовы, крюк,
весь гардероб, буфет, свеча, гардины.
Уснуло все. Бутыль, стакан, тазы,
Хлеб, хлебный нож, фарфор, хрусталь, посуда,
Ночник, белье, шкафы, стекло, часы,
Ступеньки лестниц, двери. Ночь повсюду…
А потом почему-то Варе пришли в голову другие строки из той же элегии:
…Уснуло все. Лежат в своих гробах
все мертвецы. Спокойно спят. В кроватях
живые спят в морях своих рубах.
Поодиночке. Крепко. Спят в объятьях.
Уснуло все. Спят реки, горы, лес.
Спят звери, птицы, мертвый мир, живое.
Лишь белый снег летит с ночных небес.
Но спят и там, у всех над головою.
Спят ангелы. Тревожный мир забыт
во сне святыми – к их стыду святому.
Геенна спит, и Рай прекрасный спит.
Никто не выйдет в этот час из дому…
Шипенье убежавшего кофе вырвало Варю из ее мыслей.
- Блин! Ну ёлки-палки!
Когда Варя почти уже домыла плиту, на кухню влетел несколько запыхавшийся Арсений. В руках он держал Варин телефон.
- Привет. Вот ты где. Во-первых, тебе звонили, - он отдал Варе телефон, - Во, вторых – я тебя везде ищу… О… А напоишь меня кофе?
- Да, конечно, напою. Пойдем к нам?
Варя посмотрела на телефон – звонил Дима. Странно, и что это он так рано?.. Обычно он звонит вечером. Варя пожала плечами.

25

Когда Варя и Арсений вошли в комнату, Киры уже не было. Как всегда. Она, наверное, сейчас где-нибудь у Мишки Сафонова. Это скорее всего.
Поставив на стол турку, Варя включила магнитофон.
- Что это? – спросил Арсений.
- Ник Кейф.
Варя подала Арсению кружку с дымящимся кофе. Он сел на ее кровать. Варя же поместилась на подоконнике. Некоторое время они молча слушали музыку. Вдруг Варя подумала: «Интересно, и зачем это он меня искал?». Но спрашивать не стала.
- Знаешь, ты вот вчера говорила… - начал Арсений. Но Варя его прервала.
- И что я такого говорила? Я, кажется, сделала тогда поправку: можете понимать, как хотите. Разве нет?!
- Да нет. Никто тебя ни в чем не упрекает. Что ты сразу начинаешь нервничать?! Я вот что сказать хотел… Ты говорила про своего отца так, словно ты считаешь профессию художника…
- Вряд ли это можно назвать профессией.
- Ну не важно. Будто ты считаешь это… - Арсений задумался.
- Сень, я могу тебе честно сказать, что я думаю по этому поводу. Понимаешь, всю мою жизнь художник, как таковой, представлялся мне образом романтическим, даже в «трагедии» его призвания я находила много романтических черт. Но это касается не только художников, а вообще всех людей искусства, будь то музыкант или… актер... Такой человек мог, в моем сознании, ну там…умирать в нужде и прочее… Но его творчество давало ему нечто большее, чем какие-либо материальные ценности. Понимаешь? Этакая «дань душе». В последнее время мне все больше кажется это наивной иллюзией. Хотя…не знаю…
С минуту длилось молчание. Пел Ник Кейф. Варя отпила из своей кружки.
- Знаешь, Варь, - сказал Арсений, - А мне кажется, что ты зря сейчас назвала это иллюзией…
- Может быть. Почему ты так думаешь?
- Ты ведь поступила именно в этот институт… - Арсений улыбнулся, заметив, что Варе нечего на это ответить. – Я пойду. Подумай об этом…
Он поставил кружку на подоконник и вышел из комнаты. Варя подумала: «И все-таки. Зачем он меня так рано искал?..». Она взглянула на его кружку – он даже не отпил кофе. А ведь, действительно, он в чем-то прав…

26

- Сеня! Сеня! Сеня, стой! – Варя догнала его около лифта.
- Ты что? – посмотрел на нее с удивлением Арсений.
- Я хочу сказать тебе…
- Не надо. Не говори, - перебил он ее. – Знаешь, а вот ведь многие художники считают, что искусствовед – не профессия. Но ведь это не важно. Так? Важно то, чем живешь ты, что ты чувствуешь, чем ты дышишь… Только это и важно. И впредь, когда будешь называть какие-либо свои былые убеждения иллюзией, убедись, что оно, действительно, так… Давай, увидимся на лекциях. И не забудь, что первая – история музыки. А то, как всегда, не туда придешь, - он улыбнулся и шагнул в лифт.
Варя подумала, как же это хорошо, что у нее есть вот такой друг… Она шла по общажному коридору и улыбалась. Больше нет никаких сомнений. Варя была по-настоящему счастлива…
«Ты всегда окружаешь себя чужими музами. Бродский, Пушкин… В конце концов, Рубцов. Но без тебя доели ужин и выгнали, и ты ушел. Те музы отбыли, поэты прожили свой смелый век. А ты все плачешься и ищешь муз, но своих нет… И где заброшены? И как найти? И до конца мы жизнью скошены… Трава… И пахнем, как трава…».
Зайдя в свою комнату, Варя услышала, что звонит ее телефон. Это Дима.
- Да?
- Ты знаешь, а я тебя очень люблю.
Варя не нашла, что ответить.

27

P.S.: ***

Как будто вырвали кусок из тела
И еле дышится с утра в обмане…
Иллюзию дополнил Бергман,
Мелькнувший в утреннем тумане
Тенью. Сперва запахло мятой,
Потом полынью, лопухами…
И ощущенья как-то странно
Казались острыми. Мембрана
От прикосновений мялась.
Но это все – мое воображенье.
Руками попыталась спрятать.
Но что здесь руки? Отраженье
Во мне все это находило.
И ощущалось больно, колко.
Я молча краску разводила,
А дождь – круги в озерах.
Казалось все необъяснимым,
Но я-то помню, в чем причина:
Кого-то нужного до боли
Я пред собой не находила…
И было страшно, что я чую,
Но не дано прикосновенья.
И «ты» кого-то нареку я.
«Ты» - ожиданье. «Ты» - смиренье.