Я шел по дачному поселку с рюкзаком за плечами, в нем была одежда. Мой торс был голым. Я был у кого-то в гостях, на чьей-то даче. Шел домой, да, я точно шел домой, это была уже не первая предпринимиемая мной экспедиция. На даче мне были рады и не хотели, чтобы я уходил. Но я чувствовал разницу между мной и приютившими, как и то, что они понимают: меня не удержать.
Я был простужен. Нет, я был болен, а причину не знал. Но болезнь сидит внутри меня. Я обходил дачу кругами, они все ширились. Сегодня я вышел за очередной радиус. Вокруг стоят дачные дома с такими же чужими, но похожими на меня людьми. У них молодые тела, они флиртуют друг с другом и совсем не замечают меня. А если натыкаются, то обходят, как препятствие. Они счастливы, беззаботны. Их дома, заборы, ворота в идеальном состоянии, краска везде новая и ровная. Такое ощущение, что она будет такой и через сто и через двести лет.
Начался дождь. Мне стало холодно, кроме того, моя болезнь обострилась. Она ощущалась как пористый темный камень в моем животе. От дождя он каким-то образом набух, потяжелел и тянет сильнее. Струи холодной воды текут по моей коже. Я достал из рюкзака одежду. Она быстро сыреет, но я знаю, что если одену ее, капли дождя перестанут питать камень. Я через силу натянул на себя свитер. Его ткань прилипала к коже и не хотела налазить, но я упорно втиснулся в свитер, расправил на себе складки липкой, неприятной и раздражающей ткани.
Остальную одежду, джинсы, носки, я не стал одевать, представив, какие это мучения. Она уже вся вымокла, я ее запихал в рюкзак. Идти на дачу не было смысла, хотя, как я подозревал, обо мне там беспокоились и ждали. Внутри свитера я согрелся, камень внутри меня полегчал. Дождь лил на открытое лицо, шею, кисти рук, но это было безопасно.
Люди с веселыми криками разбежались по своим домам, как стайка детей разбегается во время дождя под козырьки своим домов и, стоя в сухости, строят рожицы детям под другими козырьками. На меня они смотрели с удивлением и немым восторгом оттого, что я иду под дождем, по грязи, вне защиты домов.
Я направился по колее от машины: две утрамбованные параллельные друг другу линии, идущие вдоль дворов. Идти было тяжело. Землистая колея размокла и стала скользкой. Я пошел по траве рядом.
Между колеями я увидел большую икону, изображающую Мадонну с Младенцем. Икона была обращена ко мне. Я почувствовал, что это знак для меня, но фыркнул: знак был бы понятен христианину и истолкован им по его вере правильно. Я рассмотрел икону и пошел дальше вдоль колеи.
Капли дождя измельчали, он стал просто крупным туманом. Кое-где тучи истончились и засветились. Светлые пятна затягивались в одном месте и открывались в другом, но до полного разрыва туч было далеко.
Мой свитер, нагретый телом ,высох. Дождь стал теплым. Мне стало легко и радостно. Я подумал, что можно не идти, скользя по грязи, а полететь. Для этого я должен был прыгнуть, задержать дыхание и вместе с ним наполниться радостью нахождения в воздухе. А потом дышать спокойно и парить в ощущении радости.
Но что-то не получалось. Я прыгал и каждый раз шлепался обратно в лужи, скопившиеся уже по всей дороге.
Я понял, что что-то делаю неверно. Я вспомнил икону и подумал, что она могла бы значить для меня лично. Символ веры. Нет, просто вера. "Верь, и ты полетишь", - пронеслось у меня в голове.
Я свернул с дороги на небольшой усеянный травой пустырь. Там я расслабился, проникся верой в то, что сейчас потеряю вес и взлечу. Так и случилось. Я ничего не предпринимал: ни прижков, ни задержки дыхания. Просто оторвался от земли и медленно взмыл в воздух.
Мои ноги сведены вместе, руки сложены в низу живота. Я парил над землей, во взвеси мелкого, постепенно светлеющего дождя. Потом образ меня парящего слился с образом меня спящего. Я проснулся в том же положении, в котором находился во время полета. Мне было хорошо.