Никто не знает где ты, потому
неведома печаль твоя и радость.

К моей судьбе расчётливо приладясь,
своей – не доверяешь никому.

Твой теремок и низок, и высок,
невзрачен так, что большего не надо.

И тень его былого фальшфасада
воистину лежит наискосок.

мы по очереди умирали
сначала она потом умирал я
не придерживаясь морали
доходили до края

было весело резвились
пуд соли как говорится кушали
сначала я из кожи своей вылез
потом она превратилась
в царевну-лягушку

и сказка на том закончилась
жизнь началась наша как бы
то канавки то кочки
то рытвинки
то ухабы

***

стоял у берега моря и море было совсем синим
бежал по равнине и равнина была совсем узкой
и видел горы и в каждом камне видел своего сына
и видел дочь свою в каждом пологом спуске

руки тянул вперёд пальцы будто слепец наощупь
пил воздух был воздух полон грозой был полон
открывал глаза и день представлялся ночью
закрывал и ночь была светлее июньского полдня

и поднимал голову и голова была выше солнца
и смахивал пот со лба пока стоял бежал смотрел я
и если был вокруг меня так называемый социум
то он был для меня не более чем иная материя

2011 г.

***

у тимофея как-то случился свободный вечер
и в этот вечер тимофею померещилась фея
не то чтобы он был по жизни с ума сверчен
но именно в тот вечер головы не было у тимофея

фея произносила речи расправив белые плечи
возвышалась над ним как над военным трофеем
и ему так некстати хотелось быть гуттаперчевым
называться орфеем а не каким-нибудь тимофеем

он весь вечер пел не берёг ни почек ни печень
на столе танцевал под столом проползал да охал
если можно в один вздох уместить вечность
то тимофею хватило бы и половины вздоха

свободный вечер что фига у бога в кармане

***

Приходи домой под утро
с расцарапанной спиной.
Дома ждёт жена, как будто,
ждёт рассерженная, но….

Ты приходишь, одиноко
озираешься, по-детски
отмечая, что на окнах
раньше были занавески.

2011г.

УТОПИЯ

значит, предложили, а я, как бы, не отказался.
не то, чтобы совсем против, но и совсем не за.
она женщина с бёдрами и голубыми глазами,
я мужчина, директор, а не какой-то его зам.

короче, соединились, отметили, пили много.
в основном за родителей, иногда за детей пили.
одни крестились, поминали покорно бога,
другие целовали нас, в основном те,
которые не любили.

дело дошло до первой, эдакой брачной ночи.
мы, как положено, утром вывесили на заборе
японский флаг, чтобы эти козлы воочи-
ю убедились в том, что мы – никого, кроме.

***

В метро, в электричке, в трамвае… что бы там
ни думала наблюдающая за нами старуха,
я всего лишь вечность перешоптывал,
касаясь мочки твоего уха,
и превращался в транспортное растение.
Ты гладила мою коленку, мне становилось тесно.
А кто-то другой писал за меня это стихотворение,
да и все остальные мои тексты.

2011 г.

***

ты всё время думаешь о вечности, но она никак не приходит,
не крутится под тобой ни на деревянных нарах, ни на больничной койке,
не приезжает к тебе на розовом кадиллаке, на серебристой хонде,
даже не пролетает мимо на гоголевской тройке.

словом, с вечностью ты не имеешь никаких отношений.
она сама по себе живёт и ты – где-то сам по себе, с боку-припёку.
голову свою высоко поднимаешь, завязываешь платок на шею,
как последний московский денди, и колесишь по улицам, предаваясь пороку.

отмечаешь: разглядывать приподнятые груди молодых женщин,

***

ничего хорошего в моих словах нет.
тебе привиделся свет, этот небесный свет.
если я говорю: чудны дела твои, господи, чудесны дела твои,
это не значит, что я признаюсь в любви.

коснусь, улыбнусь, ухмылкой измерю стан,
скажу, мол, тебя одну выбираю из ста.
но если я говорю, то веры уже не имею: будто вбиваю сваю,
с одной стороны удивляюсь, с другой – охуеваю.

детские переживания возникшие из ничего.
ощущаю себя вахтёром, иду с ночевой.
если я говорю: боже, храни нас, храни,
это не значит, что я полон сентиментальной херни.