— Море, у нас есть настоящее море! — воскликнул Сева, оглядывая окрестности.

— Море есть, но водка кончилась, — констатировал факт Алексей.

— Вопрос: кто пойдёт за водкой? — Боба вопрошающе посмотрел на массы.

В массе началось замешательство.

— Не пойду, я девочка, — ответила Катя.

— Ой-ой, глядите-ка, какие нежные, эти девочки в маминых купальниках, — произнёс Боба, уставившись на место, которое казалось темнее всего остального купальника, сшитого из белой и недостаточно плотной ткани. — Хорошо, Катя, не ходи, но с одним условием, никогда больше не надевай мамин купальник.

— А что такое? — недоумевала Катя.

— Ничего. Всем молчать, молчать, сказал! А то мы так и не пошлём никого за водкой. Ладно, как настоящий гвардеец, пойду я. Кто со мной?

— А почему нам обязательно идти? — спросил Сева. — Вон там причал катамаранов…

— И что, на катамаране поедем? Тратить деньги на катамаран?! — возмутился Боба.

— Ну а что, водка, водка… Я хочу и на катамаране проехаться. Плачу сам! — важно изрёк Сева.

— Ну раз платишь… То тогда — и за закуску. Ты ж у нас важный, в банке работаешь.

Море состояло из острова, незанятого никакими постройками, даже гаражами для катеров и лодок, и реки, пережившей разделение островом. Там частенько любили отдыхать жители города N. Днём палили костры и жарили колбаски, а ночью длинный и узкий остров превращался в мотель и нудистский пляж, где даже солидные тётеньки и дяденьки сбрасывали с себя одежду и предавались раскованным забавам в воде. Был день, все счастливо томились под палящим солнцем в предвкушении еды, принюхиваясь к запахам жареных «морепродуктов».

— Раз Сева при деньгах, может, и травы курнём? — заискивающе спросил Митяй.

— Иди ты со своей травой. Тьфу ты. Как вспомню. Сижу, тронуться с места не могу, до стакана достать не могу, и всё ржут вокруг: «Обкурился, обкурился!»

— Если найдёшь возле магазина наркобарона с плакатом «Распродажа», то валяй, будет тебе марихуана!

— Уж и помечтать нельзя!

Митяй, Баба и Сева отправились за водкой. Сторговавшись с владельцем катамаранного бизнеса (владелец катамаранного бизнеса — звучит!), друзья двинулись в плавание, к берегу реки, где прямо на набережной располагался продуктовый магазин с заветным винно-водочным отделением.

В это время Катя старательно примеряла позы из журнала «Пентхаус», чтобы привлечь внимание парня, лучше которого в очередной раз не нашлось. Алексей женат, но врал, что с женой не живёт, а если и живёт, то только из-за маленького сына, к которому у него большая отеческая привязанность. Все знали, что он врал, и только Катя верила.

— Алесей, может, пойдём искупаемся? — Катя уже представляла, как нежно они с Алексеем будут плескаться в воде, как он возьмёт её на руки, покрутит в воде, поцелует, вынесет на берег и заботливо укроет полотенцем — и это и будет лучшее доказательство любви.

— Неа, я ещё не готов. Да и ещё и этот мамин купальник…

— А что купальник? Нормальный вроде купальник. Мой просто ещё мокрый.

— Нормальный-нормальный, — успокоила её Даша. — Может, только несколько прозрачен. Так это так и надо.

До Кати, наконец, дошёл смысл бобинного намёка. Она покраснела и растерялась. Но потом собралась и продолжила поползновения.

— Так это всё для тебя, Алексей.

Катя подошла к сидящему у костра Алексею, присела позади него на корточки и обвила руками вожделенную шею, да так нежно, что Алесей вздрогнул и не решился сразу высвободиться. На помощь пришла Верка. Верка пребывала в паре с Русланом, находившемся тут же, а потому рьяно выступала за сохранение пар и всяческой верности.

— А ну-ка руки убери от него! — с угрозой в голосе проговорила Верка.

— Чего? А что такое? — опешила Катя.

— Я сказала, руки убери! Шалава! Он женат!

— Девочки, давайте не будем, — хотел смягчить ситуацию Алексей.

— Он с женой не живёт…

— Ага, не живёт. Это он тебе втирает, что не живёт. А мне тут недавно его супруга плакалась… Ещё как живёт! В общем, хорош чужих мужиков клеить!

— А тебе-то что? Береги своего Русланчика! — язвительно ответила Катя.

Тут Верка, баба грозная, бросилась с горящими взглядом и руками и с налёту вцепилась Кате в волосы, да так хватко, что оттянуть её не могли разом Дашка, Алексей и Русланчик.

— Ты что, что делаешь?! Ошалела, что ли?! — Русланчик оттянул Верку подальше. И бросил Кате: — А ты бы шла отсюда.

— Да, вот что отсутствие водки с людьми делает. Ты, Русланчик, погодь Катю гнать. Она же любовь моя, — в Алексее стали просыпаться подобие совести и жалость.

Алесей уложил катины волосы в причёску и укрыл полотенцем, чтоб теплее было. Но Катя сидела в растерянности, не зная, как люди справляются обычно с таким унижением и вообще с болью. С болью в корке голове от выдернутых волос, с болью от осознания того, что ничего никому плохого не сделала, а такое случилось… И вообще зачем это всё: зачем обман, зачем любовь, насилие?.. Зачем она тут, у костра, у «моря», а не дома, читает книгу, попивая чай. А ещё лучше: почему она не покоряет север, не отправляется волонтёром в Африку…

— Кать, не плачь, только не плачь. Верка просто дура, вцепилась в мужика и теперь думает, что ротвейлер, — утешала, как могла, Даша.

— Я сейчас продемонстрирую ротвейлера, — Верка ненастойчиво рвалась из крепких объятий Русланчика, но и показать себя надо.

— Отстаньте все! Отойдите! — Катя пресекла все попытки утешителей и рванула прочь.

Отойдя метров двадцать от всей компании, Катя уселась на берег и уткнулась в реку.

— Сидит, — сообщила всем Даша, которая сразу кинулась преследовать Катю, но успокоилась, увидев, что Катя просто хочет побыть одна.

В компании воцарилась тишина. Никому не хотелось втягиваться в обсуждение. Все просто ждали водку, чтоб начать период извинений.

Катя сидела на берегу и вроде как плакала. Слёзы, правда, не лились, вроде бы и должны, но не лились. А мысли, как слёзы, текли: «Она… меня… А он… Не любит. Не любит. А я так люблю. А она… Не хочу больше жить». До ног тихонько дотрагивались травинки. Пели птицы. Стрекотали кузнечики. Полевые цветы… «Нет, я вас не слышу, — про себя говорила с миром Катя. — Я хочу умереть. Пусть мой труп… Хотя кому я нужна». Катя всё отчаянней глядела на тёмную гладь воды, видя в ней разрешение. Из воды вылезла водяная крыса. Она не заметила Катю и спокойно отряхнула с себя воду. Потом она что-то поискала на берегу, видимо, там находилась норка, и примостилась возле Кати, так же глядя на реку. Катя затаила дыхание, она ещё никогда так близко не видела водяного зверька. Стало легко и весело.

Митяй, Сева и Боба на катамаране преодолевали реку. Боба снял с себя красную майку и гордо держал её у себя над головой, изображая знаменосца.

— А давайте назовём его «Титаник»! — предложил Сева.

— Зря шутишь. Со смертью встретиться легко, — вздохнул Митяй.

— Не дрейфь, Митяй, в нашей реке айсбергов отродясь не плавало!

— Зато лыжники водные развелись. Да и теплоход, баржи, — заметил Боба. — Я бы не хотел встретиться с баржей.

— Ну, мы же это… нормальные пацаны! Сейчас вам спою! — Сева раздул лёгкие, расправил руки и запел. — Эй и вон турева, тугеза, ай нид ююю. Ай вонт лив ю геза, тугеза, ай вонт. Эй, вай, ай лов ю, ай лив… Вот ай вон, вот ай лив…

— Тьфу ты, сапожник. Слова бы хоть выучил. Тоже мне Селин Дион! — ругнулся Боба. — Лучше курс верно держи. А то руки тут расправил. «Почему люди не летают как птицы?»

— Ага, сейчас бы мигом смотались за водкой, — подытожил Митя. — А я тоже в «Титаник» хочу. Так трогательно.

Митя встал позади Севы, одной рукой ухватил его за талию, другую вытянул, как крыло, и они вместе запели, как могли, на английском, а Боба крутил лопасти и всё ещё высоко держал майку вместо знамени.

— Во дают! А мне вези всех, — неслышно смеясь, ворчал Боба.

— Это потому, Боба, что у тебя в голове одни кракатуки, а у нас — романтика! — пафосно изрёк Сева и продолжал петь.

Надо заметить, Сева славился философским складом ума, а его учение о кракатуках в некоторых кругах признавали академическим. Число последователей Севы неумолимо росло, так же как и количество кракатуков в мозгах немногочисленных противников.

Для справки. Кракатуки — это частички окаменевшего мозга, которые представляют собой преграду для нормального человеческого мышления. От местоположения кракатуков в мозгу зависят мыслительные отставания и даже характер. Но, впрочем, всё это объяснение — жалкое подобие учения Севы.

— От кракатука слышу! — парировал Боба.

— Да чего там. У всех у нас по кракатуку сидит. А вот у Катьки мозг — один сплошной кракатук.

— Это чего это у Катьки один сплошной? Я не согласен.

— Да я сам не согласен. Это я так… утрировал. Катька для меня из области непознанного. Она от гениальности скачет к сплошному маразму. Надо изучать этот феномен, пока есть возможность. Вроде умная, а втюрилась в этого пройдоху, Алёху!

— Как в Алёху? Когда? — спросил Митяй.

— А ты что ж, не знаешь? Все знают, как Алексей целый месяц на её груди рыдал, мол, он безвинный страдалец, сына бросать не хочет, и со стервой, женой, жить не может. Он уже не первый раз так делает. Катюха купилась. Она на всё покупается.

— Вот гад же! А строит из себя хорошенького.

— Нет, чтоб меня выбрать. Я хоть и не особо хочу, но Катька в моём списке числится как обязательная.

— Или б меня, старого гвардейца, поддержала. А то все ягодки этому Алёхе! Э-эх! Фотомодель от балды. Без балды, вернее.

— Не говорите так!!! Она не для вас.

— О, никак влюбился… Кто ж нашу Катьку не любит! Только ленивый…

— Может, и влюбился. Вам-то что?

— Так чего ж не подхватишь девку? Погибнет она. Я б сам взялся. Да Танька у меня есть. Она с собой грозится покончить, если я не женюсь на ней.

— Да ладно, — не поверил Боба.

— Вот клянусь, покончит. Я её уже раз за ногу ловил, с моста железнодорожного кидалась, под поезд, как Анна Каренина.

— А я алкоголик. Мне тоже нельзя в серьёзное.

— Я бы всё… Я бы женился. Любил. Но я не могу. Она молодая, красивая. А я… а мне, может, умирать через год.

— Как умирать?

— Да вот так. Не хотел говорить… Рак у меня. Давно. Врачи говорят, примерно год остался. Можно ещё помучиться, да деньги надо. 54 тысячи долларов. Мои собирают, но всё никак. Да и шансов почти нет. Я смирился.

Волны поднимали катамаран вверх, потом опускали вниз…

— Ничего, Митяй, мы тебе поможем. Что ж ты нам давно не сказал?

— Да где вам взять такие деньги?

— Ладно, потом потолкуем. Катамаранная станция — магазин.

Сева, Боба со знаменем и Митяй прошли прямо в винно-водочный отдел, именуемый так же «аптека».

— Девушка, а ну дайте нам такое бырло, после которого ещё никто не возвращался! — сразу попытался огорошить продавщицу Сева яркой индивидуальностью.

Но продавщица, работающая в винно-водочном, уже привыкла ко всему и равнодушно поставила перед тройкой четыре бутылки «бырла».

— Нате, после этого ещё никто не приходил, — отрезала она.

— А мы придём! — храбро сказал Сева и попросил ещё сушёных ананасов, пирожных и вишню в шоколаде.

— Э, зачем тебе ананасы? Лучше б хлеба и колбасы, — поучал Боба.

— Это для Катьки. Будем её спасать. Да и надоело: колбаса, хлеб, хлеб, колбаса. Будем теперь жрать ананасы! Сушёные!

Приехав на остров, товарищи не узнали своих. Все молчали, разбрелись по кучкам. Кучки были настроены одна против другой. А Катьки не было.

— Это чего это вы все такие кислые?

Первым никому не хотелось отвечать.

— Да у нас инцидент вышел… — начал было объяснять Алексей.

— А Катя где? — перебил Митяй.

— А Катя там… на берегу сидит… Плачет.

Митя мигом схватил ананасы и рванул к Кате. Неожиданно он остановился, вернулся бегом назад, дал Алексею в морду, а потом снова полетел к Кате.

— За что? — заорал ему вслед Алексей. — Я-то тут при чём?

На что Сева и Боба тоже подошли по очереди к Алексею и так же дали ему в морду.

— Эй, вы чего? Это не я, всё Верка!

— Мы нашу Катьку в обиду не дадим. А Верка… Бог с ней. Она ж баба, — ответил за двоих Боба и презрительно сплюнул на землю.

Крыса плюхнулась в воду, услышав, как Митяй с ананасами пробирается сквозь кусты к Кате. Митяй уселся рядом на траву и молчал минут пять, пока у Кати в голове не зароились вопросы: «Почему молчит? Почему не жалеет?», а Митя не решил, что Катя готова и пора.

— Кать, я тебе ананасы принёс.

— Зачем?

— Хотел, чтоб ты ананасов поела, прежде чем ты предашь навсегда реке.

— Ты что, что я — дура совсем? Я тут флору и фауну наблюдаю. Просто всех вместе она нас боится.

— Кто?

— Фауна. Флора-то никуда не убежит.

— И как успехи?

— Повадки водяной крысы наблюдала, пока ты не пришёл и не спугнул. Она там, в воду прыгнула.

Митяй посмотрел на безмятежную гладь воды, засомневался, но спорить не стал, а решил, что пора во всём признаваться, и крепко обнял Катю, положив ей на плечо кудрявую голову.

— Эй, ты чего? — удивилась Катя.

Митяй считался совсем для девушек потерянным — никогда женским полом не интересовался.

— Я тебя люблю, Катя.

К паре подлетела муха и мерзко зажужжала возле лица Мити. И, когда муха уселась Мите на нос и начала умываться мерзкими лапками, Катя решила, что мир перевернулся: небо стало землёй, а земля — небом. Катя поняла, что больше не любит Алёху, а всегда любила его — Митю, его кудрявые каштановые волосы, его беззаботную весёлость и даже детскость, доброту ко всему, что движется и дышит, карие глаза, играющие с солнцем…

— Митя…

— Потом, потом… А сейчас пошли ко всем, а то бырло закончится.

Верка набросилась на Катьку с поцелуями:

— Прости, прости. Сама не знаю… Мне всё объяснили, я теперь за тебя.

— Да ничего, — ответила Катя. — Ты мне только хорошо сделала. Если б не ты… Я читала, полезно волосы из головы выдергивать, на месте одного два потом растут.

Алексей при виде Мити и Кати, державшихся за руку, поёжился, но ничего не сказал. Пусть всё так будет.

Катя за вечер услышала штук пятнадцать признаний в любви и дружбе. Узнала, что Митяй, Сева и Боба дали Алёхе в морду, довольно улыбнулась и инцидент опустила на дно памяти.

Друзья сидели бы до ночи, если б вдруг в соседнем кружке по интересам, муж довольно громко и завистливо не заметил жене: «Вот, посмотри, а ты говорила, что мы много выпили». Сева, Катя, Митя, Даша и все-все-все сразу примолкли, сделали серьёзные трезвые лица, и Боба подвёл итог:

— По домам пора!

Между островов и берегом находилась отмель, которую отдыхающие переходили вброд. Этот ритуал — снимание обуви и раздевание от пят до пояса — выполнялся свято и неукоснительно. А иногда парни переносили девушек в знак особой симпатии. Вот Митя и предложил:

— Давай, Катя, я перенесу тебя.

— Да нет, не выдумывай, я сама пойду.

— Нет, я перенесу тебя. Или я хилый, думаешь?

— Ну ладно, — согласилась Катя и морально приготовилась к поднятию себя.

Дашка и Верка поглядели на такие менуэты и, вздохнув, продолжали разуваться — не с их комплекцией. А Алексей смотрел не отрываясь, как Митяй натужно и счастливо нёс Катьку, и втайне надеялся, что он её уронит.

Перебравшись на берег, Митяй вдруг схватился за живот и стал кричать от боли.

— Что, что случилось? — испугалась Катя.

— Ничего, — выдавил Митяй.

Сначала все решили, что это розыгрыш, но вскоре стало ясно, что если и есть где место скорой помощи, то здесь. В скорой помощи не удивились, это было постоянное место вызова, приехали и Митю увезли.

— Боже, это я виновата. Опять во всём я… — начала Катя.

Все молча с нею соглашались, но Сева — нет.

— Какое там ты! Опять ты! Митя болен. Он сегодня сказал. Рак у него. 54 тысячи долларов надо. Говорили, год, а вот оно — видно, раньше…

— Надо подкрепиться и подумать вместе, — подытожил Боба и направил всех к аптеке, изображая жест Ленина с памятника.

— «Верной дорогой идём, товарищи!» — пошутил Алексей.

— Да, я такой, мне и в институте сказали, что единственный, кто набрал столько же баллов по русскому языку за всю историю, — Ленин, — бахвалился Боба.

— Ты Ленин, а я Сталин. Сейчас начну посадки умных, — процедил Сева сквозь зубы.

Сева вбежал в магазин, увидел ту же продавщицу и важно изрёк:

— Ну вот, а вы говорили, что мы не вернёмся.

Изрёк — и упал…

Наутро Сева проснулся в больнице. Он смутно помнил, как его поливали холодной водой, заставляли пить, промывали желудок… Обломки воспоминаний всплывали отрывочно и бессвязно. Как сон.

— Обход, обход! — кричала в коридоре медсестра.

— Ой, — Сева нерешительно присел на кровати. — Значит, не соврала продавщица.

На бирке, прикрепленной к кровати, значилось: «Алкогольное отравление». Он огляделся в поиске своих. Их не было.

— Значит, выжили, — успокоился Сева.

И тут он вспомнил про Митю.

— Митя, Митя, надо его спасать! — Сева на ходу накинул больничный халат, за которым надорванный кусок волочился шлейфом, рваные тапочки и кинулся вон из палаты. Мнения собратьев по несчастью, оставшихся принимать лечение, его не волновало и волновать не могло.

Так добежал он до банка, где работал. Только тут он заметил весь ужас своего положения.

«Что ж они — новый халат купить не могли? А тапочки…. Разве это тапочки? Это уже давно вьетнамки. Мы же больные, а не бомжи… Вот расправлюсь с делами — и на марш несогласных. Мы живём в свободной стране!» — размышлял Сева, глядя на дверь банка.

Сева знал, что если он в таком виде заявится в кредитный отдел и попросит крупную сумму, чтоб сделать доброе дело, то его выгонят с работы сразу, а если и не выгонят, то ржать будут долго. И вдруг он заметил постоянного клиента, выходящего из авто наперевес с охранниками. А в руке у клиента — кейс. С деньгами. Он частенько их в банк привозил. Крупными партиями. «Если я их сейчас у него отберу, мне ещё спасибо скажут. Он ведь нечестно отнял их у народа», — подумал Сева и подошёл к клиенту вплотную.

— Здравствуйте, — вежливо проговорил Сева. — Опять к нам в банк?

— Ну да, — растерянно произнёс клиент. — А чего это вы, Всеволод Владимирович, в таком виде?

— А вот чего… Я болен. Я отравлен. И мне нужны деньги срочно, — с этими словами Сева выхватил портфель из рук клиента и побежал прочь.

Он бежал как мог быстро. Вспомнил, что в пионерлагере получил грамоту за бег на большие дистанции, и это укрепило веру в то, что уйти от погони можно. Сева пыхтел, кряхтел, ломался, но продолжал движение. Включил второе дыхание. Бежал дальше, летел, спотыкался, ничего не помнил… И рухнул.

— Не могу, больше не могу.

Но продолжал ползти, держа в зубах кейс. Из-за поворота появился, как ни в чём не бывало, клиент. Он смеялся:

— Нет, нет, у вас ничего не получится, Всеволод Владимирович.

«Вот потому-то он и местный авторитет, а я работаю в банке, — сделал выводы Сева. — Потому что он может появиться из-за поворота, до которого я столько бежал, вот так, как джин из бутылки, а я — нет».

— Я всё объясню, — сказал Сева, задыхаясь.

И уже через минуту они сидели в кафе неподалёку и пили пиво. А телохранители злобно поглядывали сквозь окна заведения.

— Что ж сразу не сказал, а как вор последний?.. — спросил клиент. — Я ж тоже человек. Мне благотворительность не чужда.

— Так вы дарите?

— Дарю? Нет. Мы потом потолкуем, как нам вернуть деньги. Но ты не меняйся. Никогда не меняйся. Ты мне таким нравишься, — подытожил клиент и вышел из кафе. А кейс остался лежать на столике.

Катя стояла на пороге хирургического отделения в белом халате и с сеточкой, наполненной фруктами, и боялась войти. Она уже узнала номер палаты. И теперь ей предстояло решить в качестве кого она туда зайдёт: просто подружка или неизвестная родителям невеста, как в фильме «Пока ты спал», или, может, как прямая виновница угрозы жизни…

«Ах, если б я не ленилась и ещё немножко похудела, — сокрушалась она. — Или проявила упрямство»…

Все вопросы решились, когда она подошла к палате, а ей на плечо разрыдалась митина мама.

— Ему плохо, очень плохо. Он, наверное, умрёт.

На Митю можно было посмотреть только в маленькое окошечко, потому что в реанимацию не пускали. И Катя не могла разглядеть его лица, опутанное проводами и белыми простынями.

— Что с ним? — спросила Катя.

— А… Такая нелепость, — мама Мити только махнула рукой и продолжала плакать.

Катя вышла из здания больницы совсем опечаленная. Из-за неё умрёт человек. Она позвонила Дашке и предложила встретиться. Купив «Кока-колу», направились к речке. Река текла, с ней уплывало всё. Кроссовки измазались в песке. Ветер неприятно резал по лицу, в глаза летела пыль.

— Я не поняла: дождь есть или нет? — спросила Катя.

— Не знаю, — пожала плечами Даша.

Подруги отпивали из одной бутылки «Кока-колу» и безмолвствовали. Их одиночество вдвоём нарушили: милиционеры подошли сзади и незаметно.

— Ага! — произнёс один из них. — Выпиваете? А вы в курсе, что в общественных местах запрещено?

— А мы и не выпиваем, — безразлично ответила Катя.

— Как это не выпиваете? А это что? — не унимался милиционер.

— «Кока-кола», — равнодушно ответила Даша. — Написано же на бутылке.

Милиционер поднял бутылку, пригляделся.

— Точно »Кока-кола».

— Ладно, пойдём, — сказал второй.

— Вроде всё чисто, — согласился первый.

Они уже вроде отошли, но первый вернулся:

— Точно »Кока-кола»?

Первый милиционер отхлебнул из бутылки.

— Ну, точно…

Милиционеры удалились в поисках других нарушителей общественного порядка. В другой бы день девчонки возмутились, и им неприятно было бы пить из бутылки, из которой отхлебнул милиционер, но не сегодня…

— Я знаю, что делать! — вдруг встрепенулась Катя.

— В такие моменты пугаешь.

— Я знаю, что делать! Как же я раньше не догадалась!

И Катя бросилась бежать на мост. По пути она вскрикнула:

— Эй, менты, видите меня?!

Первый милиционер поднял голову — Катя забралась уже высоко, карабкаясь по насыпи — и молвил товарищу:

— Видишь, я ж говорил. Я ж никогда не ошибаюсь. Словим и допросим, где они спиртное припрятали.

Милиционеры бросились догонять Катю. Даша тоже побежала, хотя и не понимала ничего. Когда Даша прибежала на мост, она увидела такую картину: Катя стояла на ограждении моста и балансировала на нём, как гимнастка на канате. Менты стояли метров за десять от Кати и замерли. Катя кричала:

— Не подходите, а то с моста сброшусь!

— Да сбрасывайся, — ответил первый. — Скажи только, где водку спрятала.

— Ты что? — зашикал на него второй. — Если она сбросится, у нас будут проблемы. А если нет — нас ждёт премия. Ты что ж не слышал: у нас месяц борьбы с волной самоубийств.

— Месяц борьбы? Эх, повезло девчонке, — согласился первый с разумными доводами второго и продолжил общение с Катей:

— Ладно, скажи, чего ты хочешь?

— Я хочу, чтоб одному больному оплатили лечение в Германии! Пока этого не сделают, я с места не сойду. Пригласите мэра, министра здравоохранения, кого хотите.

Через час на мосту собралась целая толпа: родители, мэр, генерал-полковник милиции Шепетько, ОМОН и даже катина начальница прибежала и взывала к совести. Приехала и пресса. Испугавшись, что Катя вызовет общественный резонанс, мэр на всё был согласен. Ему не хотелось выглядеть как тот, кому безразлична судьба больных раком. Катя слезла, к ней тут же кинулись милиционеры и, отбиваясь от друзей и родителей, увезли Катю в участок.

— Скажи, где ты всё-таки спрятала водку? — не унимался первый.

Катя засмеялась.

— Да не было никакой водки.

— Не может быть!

Боба напряжённо вглядывался в монитор, руки его летали над клавиатурой, никогда он ещё так быстро не строчил грамотные речи. Интернет и ФИДО ломились от его призывов помочь кто чем может. Звенели деньги в веб-кошельке: сто рублей, двести, пятьсот… «Ну хоть даже десять, — писал Боба. — Давайте все вместе сохраним жизнь!» К Бобе приходили домой, приносили наличными. Боба представлял себя начальником штаба, который не успевал реагировать на сводки со всех фронтов. Но он продолжал, продолжал и продолжал… Он продал на аукционе диски Высоцкого и Линды, материнскую плату 95-го года и пионерский значок. «Всё равно мало, всё равно», — думал Боба. И он подошёл к шкафу, вынул копилку и разбил её. Тщательно отобрал все десятки, распрямил их и убрал в общую стопку. А потом решил и мелочь в мешок сложить…

Алексей стоял перед сейфом и думал: «Если я открою его, то буду говно, и если не открою его — говно тоже».

Родители с детства приучили Алексея думать, что он самый лучший. Позволяли ему всё (по японской технологии): давить котов, дёргать девчонок за косы, таскать из шкафа сладкое, хоть и нельзя, притаскивать из школы двойки… Его поступки вызывали лишь всеобщее умиление. И теперь он стоял перед сейфом родителей и пытался их ограбить, пока ничего неподозревающая мама разогревала на кухне ужин.

— А что, мама, какой код надо набрать, чтоб открыть сейф? — спросил Алексей.

— А зачем тебе? — крикнула мама с кухни.

— Да так. На всякий случай. Мало ли… Вдруг вы завтра умрёте в один день?

— Типун тебе на язык. Сглазишь. 129. День нашей свадьбы. 12 сентября, — ответила ничего неподозревающая мама.

»Ах, мало, мало времени на самоопределение», — подумал Алексей, потроша сейф, потом ещё раз подумал и оставил сто долларов, мало ли, может, родителям жить не на что. Мама, услышав, как хлопнула дверь, только и успела, что крикнуть вслед, выбежав на лестничную площадку:

— Эй, ты куда? А как же пирожки? С капустой. Любимые!

— Спешу, мама. Прости за сейф!

— При чём тут сейф? — удивилась ничего неподозревающая мама.

И лишь потом всё поняла, когда смотрела на сотенную купюру, оставленную в сейфе. Мама решила до последнего ничего не говорить отцу. Мало ли, вдруг её мальчику действительно деньги сильно надо. «Как-нибудь скопим, заткнём дыру, — замяла она историю. — Он же у нас один».

Катю приказали отпустить, и она рванула к митиным родителям рассказать им счастливую новость. Время было позднее, но ведь они обрадуются. Катя подбежала к двери, хотела постучать, но дверь открылась сама собой. В коридоре уже стояли Боба, Сева и Алёха, топтались на месте.

— А вы что ту… — не успела Катя закончить вопрос, как на неё все зашикали.

— Тихо ты. Не видишь? — спросил Боба.

Казалось, они преступники — нарушили тишину, как закон. В коридоре и в комнате стояла темнота, и лишь свечи освещали дом. Кто-то плакал. Катя протиснулась дальше и увидела в комнате гроб. В нём лежал Митя, будто живой и улыбался. Видно, то, что все сейчас собрались у гроба, казалось ему удачной шуткой. А сейчас он встанет и рассмеётся: «Что, поверили?!» Окна были открыты, дом наполняла прохлада… Ни Сева, ни Боба, ни Катя, ни Алексей не знали, что делать в такой ситуации. И тут какая-то старушка у стенки их стала толкать в комнату, приговаривая:

— Не стойте тут, пройдите в комнату, вон стулья, сядьте и попрощайтесь. Кто вы ему?

— Друзья.

Кто-то сидящий в комнате понял и встал, чтоб уступить место…

Друзья прошли и сели. Было слышно, как потрескивали стулья под ними. Напротив них сидели мать и отец Мити. Мама с платочком, отец держался. Вдруг Катя подскочила к матери, взяла её за руку и поцеловала. Мать была тронута, встала, снова уткнулась в катино плечо и расплакалась.

— Они нам его отдали.

— Но как?! А я вот нашла, где деньги взять на операцию… — прошептала Катя. — Говорили ж ещё год…

— И я нашёл, — сказал Сева.

— И я укр… взял, — присоединился Алексей.

— А я собрал тут что-то, — Боба вытащил из-за пазухи мешочек с деньгами.

Отец встал, пожал всем руки:

— Спасибо, спасибо, ребята. Митя бы обрадовался. Только он не от рака умер. Аппендицит. Врачи ничего не могли сделать. Видно, у него живот болел, а он сваливал на рак. Если Бог хочет забрать человека, он его забирает. Такая судьба. А вам всё равно спасибо. Денег уже не надо. Приходите послезавтра на похороны. Митя очень вас любил, вы ему жизнь скрасили. Такой весёлый приходил от вас, беззаботный. Мы ему с матерью не мешали…

— Нет, вот всё равно возьмите, это все собирали. Что ж мне теперь, по сто рублей раздавать? Пусть будет на похороны, памятник хороший, от нас всех, — протянул Боба отцу мешочек.

Выходили, стараясь не греметь стульями, не топать ногами… Катя задержалась, посмотрела на Митю, поцеловала его в лоб, как все делали, и вышла. А про себя сказала, что любит его тоже.

— Ну, что теперь делать будем? — деловито спросил Алексей. — Вобла у нас немеренно.

— А пойдём зажигать звёзды! — пафосно предложил Сева.

— Как Митя любил? — спросила Катя.

— Как Митя любил, — согласился Сева.

— Если как Митя любил, то до утра нам не выжить, — проронил Боба. — И траву надо достать где-то.

— Сейчас всех обзвоним, все слетятся, у кого-нибудь да и найдётся по косячку, — высказал мысль Сева. — А с нас пиво, водка и такое всё прочее.

— Ананасы! — пошутил Алексей.

— Ананасы! Да! И мороженное! Катька. Будешь мороженное?

— Всё бы вам шутить да пьянствовать. Человек умер, а вы, — стыдила парней Катя.

— Да брось ты! Разве б Митя радовался, если б мы сейчас носы повесили и по домам разбрелись? А так он с нами. Я уверен, с нами он! Где ж ему ещё быть, как не с нами? — не унимался Сева.

Согласились — и пошли зажигать звёзды.

Небесные тела отражались в «море». Плескалась крупная рыба. Кувшинки медленно закрывали головки на ночь. Друзья сидели на причале теплохода, на лавочке, и смотрели вдаль, на тот остров, на который решили не идти. К ним постепенно присоединялись товарищи. Пили, не чокаясь.

— Это я виновата, — молвила тихо Катя, но слова прозвучали провокационно.

— Да чего ж ты? Ты ж не знала, что у него аппендицит лопнет, — не согласился Боба.

— Да я не про то. Это мне с мужиками не везёт. Если и нахожу парня, в меня по-настоящему влюблённого, то он тотчас же умирает.

На щеке у Кати прошлась слеза.

— Ну, ты. Кракатук сейчас потеряешь последний. Не любят тебя. Да тебя все любят. Ну, хочешь, я Таньку брошу? — предложил Сева.

— Нет!

— А хочешь, я пить брошу? Совсем, — удвоил ставку Боба.

— Нет!!!

— А, может, искупаемся? Среди кувшинок… И ты, Катя, как всегда, отличишься и вставишь себе кувшинку в волосы, захочешь быть ундиной, выходящей из пен? — интриговал Алексей, надеясь на прежние чувства.

— Нет!!!!!

— Смотри, Катька, из тебя сейчас всё море наше вытечет, — утешал Сева, вытирая Катьке слёзы. — А чего хочешь? Я вот всё сделаю! Я не я буду!

— Хочу всегда зажигать звёзды… с Митей.

Звёзды не заставили себя ждать, и если немного зажмуриться, оставив для глаза отверстие, они напоминали огненные осенние цветы — астры или хризантемы. И понеслось, отзываясь высоко в небе: «Звёзды… А помнишь… Нет. А это ты помнишь… Ведь было же, да».