Человек я везучий, несмотря на то, что совершенно несчастный. Если вдруг какому-нибудь кирпичу вздумается сорваться с крыши и упасть мне на голову, я больше чем уверен, он обязательно промахнётся. Максимум – упадёт на ногу. Если я куплю лотерейный билет, то больше стоимости самого лотерейного билета не проиграю. Я два раза тонул. Первый раз меня спасли, а второй раз я неожиданно для самого себя всплыл. Пытался повеситься, но верёвка оказалась слишком короткой, и мне не удалось дотянуться до петли даже при помощи табуретки. Пытаясь отравиться, я выпил две упаковки каких-то таблеток, лег на кровать и (уже было совсем) собрался откинуться, как вдруг меня жутко пробило на хавчик. Я сварил килограмм пельменей, съел их и с удовольствием проблевался. Но, собственно, не об этом хотел рассказать.

Как-то прогуливаясь по Тверскому бульвару со своей собакой по кличке Платон, я увидел на одной из скамеек прижатую камнем школьную тетрадку. Время было позднее. Я огляделся и, не обнаружив никого, кому бы она (тетрадка эта) могла принадлежать, взял её в руки, открыл и прочитал на первой странице три слова: «Как стать гением». Пока Платон занимался своими делами у ближайшей урны, я решил присесть на скамейку, покурить и полистать найденное мной сокровище. Я залез в карман и достал оттуда ручку. Потом смешно ударил себя тыльной стороной ладони по лбу, мол, покурить, а не пописать, засунул ручку назад, и вместо неё достал сигареты. Закурил:

1. Внешность.

Гений должен быть похож на гения. У него должны быть соответствующие всем гениям глаза, нос, подбородок и т.д. Пластическая хирургия сможет вам помочь, но она необязательна. Думаю, что вы замечали поразительное сходство домашних животных со своими хозяевами…

В этом месте я перевёл взгляд с тетрадки на Платона и глупо улыбнулся. Нет, он похож не на меня, а на Андрея Платонова, вернее, на фотографию последнего. Ту самую фотографию, которую я лет десять назад вырезал (уж не помню из какого) журнала и повесил над тем самым местом, где мой Платон проводит свои мирные часы досуга, находясь дома. Читаю дальше:

…Так вот, для скорейшего достижения нужного результата вам необходимо развесить по всей квартире, где вы позволили себе пребывать, жить, сожительствовать, находиться (нужное подчеркнуть) портреты великих мира сего и ежедневно тратить хотя бы полчаса на то, чтобы внимательно рассматривать их. Через какое-то время, взглянув на себя в зеркало, вы увидите, как ваше лицо приобретает сходные с ними черты.

Совпадение с течением моих мыслей, доставило удовольствие. Показалось даже, что неведомый автор этой самой школьной тетрадки как бы разговаривает со мной. Именно такое ощущение от чтения всегда нравилось. Поэтому, сделав несколько глубоких затяжек, я не преминул продолжить:

2. Здоровье.

Научитесь с беспокойством рассказывать окружающим о состоянии вашего здоровья. Не стесняйтесь ничего. Помните, что даже Тургенев в письмах к своей возлюбленной частенько жаловался на отсутствие твёрдого стула.

Не вязался Тургенев в моём понимании с человеком, который может, вот так, без всяких там обиняков написать своей возлюбленной, дескать, всю ночь думал о тебе, а наутро у меня случилось расстройство желудка, повлекшее за собой ярко выраженную диарею. Ведь если вдуматься, то большего неуважение к женщине представить себе нельзя. А Тургенев (в моём понимании) эдакий представитель дворянства. Белая кость. К тому же с бородой. А тут понос. Ужас, короче говоря. Я перебрал в памяти свои письма к женщинам. Да-да. Я частенько жаловался в них на приступы депрессии, боли в голове. Но так открыто обо всём, что волновало меня, не писалось никому. Закралось маленькое сомнение: скорее всего, мы с автором тетрадки имеем в виду разных Тургеневых. Я думаю об одном, а он пишет о другом человеке.

Вспомнил отца. Когда-то давно, будучи ребёнком, я у него спросил:
– Отец, а в честь кого ты меня назвал?
Он, дружески похлопав меня по плечу, ответил:
– В честь Македонского…
– Но ведь Македонского звали Александр! – удивился я.
– Просто мы с тобой имеем в виду разных Македонских, – парировал отец, – вот и всё.

Конечно же я, спустя годы, по ряду причин, о которых сейчас не к месту упоминать, понял, что тогда отец говорил о Дмитрии Донском. Но эта формула из детства мне часто помогала. Помогает по сей день. Иногда люди говорят об одном человеке, а подразумевают разных. И не потому, что объект внимания их разговора не совпадает, просто они смотрят на этот объект под разным углом. Каждый со своей колокольни. Вот и получаются у них два Македонских. Два Тургенева.

3. Урожай.

Находясь вдали от Родины, не забывайте публично переживать об урожае. Пишите письма, звоните друзьям, родственникам, знакомым и интересуйтесь, как прошли за время вашего отсутствия посевные. Дайте понять людям, что без вас, даже если вы к «посевным» не имеете никакого отношения, ни один урожай не будет таким обильным, каким он был бы при вас.

Здесь, дабы не утомлять вас глупыми рассуждениями о своих беспокойствах по поводу предстоящего урожая, сделаю небольшую паузу, закурю вторую сигарету, ибо первая уже изрядно подпортила фильтр и начала обжигать пальцы. Платон по-человечески косился на меня и бормотал что-то невнятное. Тверской бульвар практически полностью опустел. Деревья, окружавшие меня, имели вид древнегреческих статуй и как-то неловко отбрасывали тень, будто стесняясь самоих себя. Желтые фонари тому способствовали. Я ощущал своё единение с окружающим пейзажем и понимал, что он был бы не полным, если бы мне на глаза не попалась эта тетрадка, если бы я не сел на скамейку и не стал бы читать. Если бы я не поднял глаза и не увидел всё то, что окружает меня. Эти до самого верха набитые урны, рельефный забор, часто проезжающие машины и навечно остановившиеся дома.

4. Тема.

Найдите ту тему, о которой ещё никто не писал. Вспомните Островского. Несмотря на то, что все его пьесы достаточно посредственные, он стал гением, потому что впервые в русской драматургии описал конфликт между людьми, построенный на деньгах. У Островского нет ни одной пьесы, где бы деньги играли второстепенную, незначительную роль. Либо на их наличии, либо на их отсутствии строятся сюжеты его пьес.

То, что я читал, было меньше того, что я представлял себе. Вернее, меньше тех мыслей, которые рождались во мне после прочтения каждого абзаца. Я перебрал в голове названия всех вспомнившихся мне на тот момент пьес Островского, персонажей, сюжетные линии. В моей голове пронеслась биография великого драматурга. Спёртый воздух Тверского бульвара намекал о грозе. Перелистнув очередную страницу тетрадки и, не обнаружив там ничего, кроме цифры пять, я достал ручку и написал:

Лестница.

Научитесь творить, что называется, с лестницы.
Как-то Пешков с Андреевым решили проведать своего закадычного собутыльника г-на Куприна. Подошли к дому, вошли в подъезд, мучаясь отдышкой, поднялись по крутой лестнице и увидели, что возле двери коллеги сидит плачущий навзрыд мальчик. Они его погладили по головке, угостили кусочком сахара и поинтересовались, мол, что случилось, разлюбезный малыш. И тот, потирая сопливый нос, рассказал им, что работает в местной типографии посыльным, и что злой хозяин послал его к г-ну Куприну за последней главой «Поединка», и что ему обязательно надерут уши, если не поспеет принести рукопись к указанному времени, и что г-н Куприн пьяный спит дома, и что последняя глава «Поединка» ещё не написана.
Пешков с Андреевым переглянулись, дали мальчику ещё один кусок сахара и попросили подождать их на лестнице.
Войдя в квартиру, они обнаружили совершенно невменяемого коллегу и разбросанные по полу первые главы того самого злосчастного «Поединка». Сели за стол, махнули по стаканчику, перечитали уже написанное и… Через какое-то время они вышли на лестницу к рыдающему мальчику и вручили ему рукопись. На следующий день она была напечатана как последняя глава "Поединка" под именем Куприна. Протрезвевший Куприн, ещё долго удивлявшийся своей способности писать в беспамятстве, впоследствии не исправил ни одного слова в этой главе.
Научитесь творить с лестницы…

Несколько раз перечитал написанное, поставил пропущенные запятые, дополнил:

…или со скамейки.

Не знаю, зачем я это всё вам рассказал. Может быть, глупая мысль, дескать, у нас у всех есть возможность написать что-то своё в эту самую школьную тетрадку, лишь бы она попалась нам. Не знаю. А если бы знал, всё равно не сказал. Я положил тетрадку на то место, где обнаружил её и прижал тем же камнем, которым она была прижата. Платону хотелось домой, и мы ушли.