*****
Англичанин приехал жить и работать в Россию. С точки зрения любого англичанина подобный поступок – большая глупость; с точки зрения любого россиянина – большая глупость в квадрате. Наши люди обожают заграницу, она для них желаннее, чем Эдем, ибо Эдем не предполагает никакого прогресса – он слишком однообразен, статичен, и к тому же вечен; заграница же – это всегда цель, движение, мечта: всюду надо успеть, всё испытать, всего добиться, пока не расцвёл миндаль, не отяжелел кузнечик и не рассыпался каперс.
Те же, кому довелось родиться на одной восьмой части суши, и кому, похоже, на этой огромной части придётся умереть, так и не увидев всех красот своей родины, стремятся лицезреть отнюдь не воды Байкала и не цепи Уральских гор: неудержимая сила тянет их к Тауэру или к Нотр-Дам де Пари. И, как правило, желание это не продиктовано целью эстетически оценить исторические объекты, с которыми связано много интересного. Хотят они другого, а именно - запечатлеть себя на фоне этих объектов, дабы потом терзать своих менее удачливых знакомцев фотографиями с изображениями Тауэра и Нотр-Дам де Пари. Только так можно полностью ощутить своё превосходство над другими! Не надо читать толстых книг, ходить в театры, просматривать новинки документального кино, чтобы осознать свою исключительность. Зачем столько усилий? Достаточно просто купить путёвку в Лимпопо. А когда альбомы изрядно потреплются и будут выставлены на показ всем желающим и не очень, туристы наши снова отправляются в путь, дабы увековечить себя уже на верблюде, за спиной которого виднеется статуя фараона Рамсеса Второго…
Однако оставим наши оценки, дабы не вызвать гнева у новоявленных Сенкевичей: они могут затеять с нами бесполезный спор, который отнимет уйму времени, и про англичанина вы так ничего и не узнаете. Кстати, знакомьтесь: зовут его Генри Полок. В России он оказался по двум причинам: первая, как следует догадаться, была непосредственно связана с бизнесом, ибо никакой англичанин даром в Россию не поедет; вторая с личными мотивами, о которых чуть позже. Сначала о бизнесе. Фирма, которую представлял Генри, занималась производством плетёных рыболовных лесок, а также катушек, которые износоустойчивы к подобным лескам, а так же удочек, которые выдерживают страшный тандем лески и катушки, короче, для полного набора фирме Полока осталось произвести только рыболова, который смог бы умело обращаться со всем этим барахлом.
Стремлению Генри покинуть родные берега Темзы способствовало ещё и то, что он, по несчастью, поинтересовался состоянием ихтиофауны Москвы-реки. Сам заядлый рыболов, он сразу поверил, что в реке ловится крупный язь. Да и почему бы не ловится крупному язю в российской столице, раз уж в норвежской столице когда-то исправно ловился лосось? Логика англичанина была проста, но русская природа логическим объяснениям не поддаётся, а потому Генри смотрел в мутные воды Москвы-реки, так и не расчехлив своих заморских удочек. Наблюдая бьющуюся на волнах о каменную дамбу дохлую собаку, он совершил филологическое открытие: интуиция подсказала ему, что между английским словом shit и русским шито-крыто определённо много общего, и что последнее, скорее всего, впервые произнёс когда-то другой заезжий англичанин, глядя в эту же реку с этого же места. Незадачливому рыболову всё-таки пришлось признать, что язя в этой воде нет, и что мечта о язе останется лишь мечтой. Однако с этим ещё можно было кое-как смириться. Смириться нельзя было с другим, а именно с тем, что, возможно, по этой же набережной безнаказанно прогуливается в данный момент тот, кто отравил жизнь его сестре Еве. В Писании говорится, что господь долготерпелив, но Генри в отличие от господа терпеливо мог переносить только тотальное бесклёвье – больше ничего, а потому решил сам выступить в роли меча карающего. Месть была второй причиной, по которой наш герой отправился в далёкую страну торговать диковинными лесками и всякими к ним прибамбасами. Но об этом мы уже упоминали. Не упоминали мы о том загадочном субъекте, которого преследовал Полок. А то, что он действительно загадочный, никакому сомнению не подлежит. Человек, облачившийся в рясу, просто обязан носить под ней какую-то тайну, ибо вера без тайны так же пуста, как воды Москвы-реки без язя. Понятно, что отречься от мирских занятий и получить доступ к алтарю, людей толкает некий внутренний, реже – внешний мотив. И не всегда это невроз или фобия, возникшая в детстве при созерцании картины «Страшного суда». Случай, про который мы сейчас говорим, в своём роде уникальный. Не настолько уникальный, чтобы у него не было аналогов в истории, но всё же довольно самобытный. Самуэля Харснетта довёл до алтаря дьявол. Не верите? Мы тоже в это не верим, ибо верить в это глупо. Не будем же следовать логике Тертуллиана и принимать близко к сердцу всё, что абсурдно: нам в этом нет никакого резона. Для нас главное, что в это верил Харснетт, о котором мы теперь говорим. Нечто похожее произошло когда-то с итальянским живописцем Спинелли: ну не понравился Люциферу собственный портрет, и всё тут! В связи с чем недовольный обитатель преисподней стал доставать художника, как навязчивый клиент, и чуть не довёл бедного мастера холста и кисти до самоубийства. Харснетта он тоже до самоубийства не довёл: довёл только до католицизма. Хотя нельзя сказать, что Самуэль стал католиком, ибо был он им всегда, не взирая на то, что занимался вещами, которые у католического бога симпатии явно не вызывали: он состоял сначала в теософском обществе, когда надоело - в антропософском, потом увлёкся трансовыми состояниями и различными медитативными практиками, и только чудом не забрался на «сторожевую башню» иеговистов. Несмотря на такой плотный график, он всегда находил часок-другой в неделю, чтобы посетить мессу и напомнить господу о себе, хотя бы мимоходом. Такое поведение тоже знакомо истории: в своё время Парацельс умело совмещал веру в ангелов с подозрительными магическими опытами, и даже умудрился написать «Книгу о нимфах, сильфах, пигмеях, саламандрах, гигантах и прочих духах».
Здесь вы можете резонно заметить, что по логике вещей Харснетт должен был быть англиканцем, а не католиком. На что мы вам отвечаем проверенной временем аксиомой, что не каждый Иванов православный, Муссолини католик, а Рабинович иудей. Первый может быть атеистом, второй – фашистом, а третий необрезанным директором завода.
Как вы уже догадались, Харснетт был сумасшедшим. Точнее помешанным, а помешался он на различных ересях и оккультных опытах. Поговаривали, будто бы на одном спиритическом сеансе он даже приготовил колбу, чтобы собрать в неё эктоплазму. Но может быть это только сплетни. Вообще-то все добропорядочные граждане города Линкольна, где некогда жил Харснетт, считали его шарлатаном, наживающимся на чужих суевериях. Считал его таким и Полок, а потому не препятствовал своей сестре Еве встречаться с ним, да и что он мог поделать с молодой играющей кровью?
Генри, конечно же, не был в восторге от этого еретического союза, и если бы Харснетт затащил бы его сестру на паперть просить подаяния, то он вмешался бы несомненно. Но Харснетт Еву на паперть не звал, а совсем наоборот, был щедр и не скупясь исполнял все её капризы. И в Полоке победила, в конце концов, коммерческая жилка. Он, в принципе, вполне здраво рассуждал, что раз уж верчение тарелочек и разглядывание хрустальных шаров приносит дохода в несколько раз больше, чем насилие над честными налогоплательщиками, называемое физическим трудом, то уж конечно выгоднее предпочесть первое второму. К тому же таких прихиндеев, как Харснетт, история знала много, и жили они богато, а если кто и кончил инквизицией, то конец этот соответствовал духу времени. А какой в наше время дух? Да никакого! Просто время, без духа…
Но Полок в своих размышлениях как то невольно упустил мысль о том, что ухажёр его сестры мог и взаправду оказаться чокнутым. И тем более представить себе не мог, что сумасшествие его, в отличие от многих других известных науке помешательств, окажется таким заразным. Ева, и без того склонная к мистицизму, неизвестно каким путём, магическим ли, половым или воздушно-капельным, но всё же подхватила эту заразу, страшным симптомом которой была нездоровая вера в оккультизм. Начитавшись трудов Сведенборга и прочих духовидцев, она вдруг искренне поверила в то, что проживёт со своим наречённым интересную жизнь, а по окончании её вступит вместе с ним, то есть с Харснеттом, на эфирное лоно Инобытия. Однако Харснетт однажды заявил, что звёзды предрекают им разлуку, а так как звёздам перечить бессмысленно, то он уходит навсегда. И ушёл. Точнее уехал вместе с подругой Евы в восточную Европу. Однако и там звёзды над головой Харснетта как-то перекособенились, и спустя всего месяц подруга вернулась в Линкольн одна, заявив, что этот подонок закадрил какую-то сучку из мормонского прихода.
Но если Харснетт с течением времени вылетел из головы Евы, то Сведенборг сидел в ней довольно плотно, ревностно отгоняя всех прочих претендентов: какой нормальный человек станет ухаживать за дамой, занятой проблемами воплощения бестелесных духов в границах эмпирического бытия? А потому Ева проживала одна, и уже не столько от оккультизма, сколько от отсутствия любви сходила с ума всё больше. И в этом её одиноком прозябании Полок винил себя, свою недальновидность, но ничего поделать не мог, ибо ни деньгами, ни связями, невозможно вдохнуть в человека новую душу.
Своеобразным утешением для него было только то, что каждый вечер, лёжа на кровати перед сном, он представлял различные пытки, которые по его воле придётся перенести соблазнителю, когда тот попадёт ему в руки. С каждым разом сознание Полока рисовало всё более изощрённые приспособления, перед которыми блекли «железные девы» инквизиции.
Харснетт, болтающийся на кресте под табличкой с надписью «плут английский» - то была, пожалуй, самая гуманная из всех картин, рождённых фантазией мстителя. «Распни его!» - гудела толпа, среди которой он видел Еву, её бывшую подругу, почему-то своего университетского преподавателя философии, облачённого в тогу римского прокуратора Иудеи. Но эта уже была не фантазия, а сон…
Самобичевание Полоком самого себя вкупе со странными мечтами и сновидениями – всё это вело к какой-то если и не мистической развязке, то уж точно к вполне реалистической постановке диагноза. Однако ситуация начала обретать определённый вектор в тот самый день, когда Генри встретил своего бывшего соседа, который тоже в своё время покинул Линкольн и работал теперь корреспондентом в одном известном таблоиде. Человек этот, не обделённый чувством юмора, который к тому же всё знал о линкольнских плутнях местного чернокнижника, искренне заливаясь от смеха, рассказал Полоку, как в России на презентации журнала «Русский католик» нечаянно встретил Харснетта, облачённого в рясу. Хотя новоявленный Киприан и сделал вид, что с ним не знаком, но судя по его нервозности легко было понять, что он готов скорее провалиться в ад, чем встречаться с ним взглядом.
Полок искренне повеселился со старым знакомым на пару, и поинтересовался, как бы невзначай, в каком городе тот видел Харснетта. «А там только один город, где собирается на шабаш нечисть со всего света, в других городах таких прохвостов колотят вилами».
Однако в Москву Полок ни за что бы не поехал, если бы спустя пару месяцев к нему не поступило предложение от руководства возглавить филиал в России. Согласился он сразу, но о католическом священнике вспомнил при этом в последнюю очередь. Дело в том, что на внутреннем рынке продажи катастрофически падали, так как средний класс по вине кризиса осадил свои аппетиты, а у русских, по представлениям Полока, среднего класса вообще не было, и строй наш социальный виделся ему чем-то схожим с «Метрополисом» Фрица Ланга, но, надо заметить, в более светлых тонах. Мы не можем знать насколько отразилась на взглядах Генри враждебная западная пропаганда, но в чём-то его мысли были верны. Итак, в надежде поживиться деньгами русских рабовладельцев Полок стал собирать чемоданы.

Генри закинул удочку и хотя прекрасно понимал, что достать из мутных вод язя ему вряд ли удастся, всё равно изредка поглядывал на поплавок, который болтался на волнах в окружении пластиковых бутылок. Но сегодня ему было не до рыбы, которая если и могла существовать в этой реке, то только по причине какого-нибудь экологического недоразумения. Объектом его интереса служил костёл святого Людовика, в котором, как вы уже догадались, служил Харснетт. Найти обидчика своей сестры Полоку не составило особого труда, ибо католических приходов в Москве было всего три, но что делать с Харснеттом Генри так и не мог решить. По привычке перед сном он рисовал себе различные казни: облить бензином исповедальню, бросить свечку и убежать, или сунуть во время исповеди в окошко длинный металлический штырь и проткнуть святоше глаз. Но понятно, что Полок никогда бы на такое не пошёл, и вовсе не из-за страха угодить в тюрьму: если он жалел и выпускал в родную стихию не только лупоглазых невинных язей, но и грозных маскинонгов, ломающих карасям хребты, как спички, то что он мог сделать человеку, даже такому скверному, как его недруг? Вот и сейчас стоял он в раздумье, но ничего не приходило ему в голову.
Полок уже хотел смотать удочку и отправиться прочь, но тут он увидел Харснетта. Что-то внутри вздрогнуло, зашевелилось, заёрзало. Когда Харснетт вошёл в костёл Генри отправился вслед за ним, оставив любимую снасть на набережной.

-Здравствуйте, святой отец.
-Храни вас Господь, сын мой.
- …
-Что же вы молчите? Спасайте свою душу, исповедуйтесь!
Никакого сценария у Полока не было и он решил нести любую чушь, которая только взбредёт в голову:
-Есть смысл в исповеди?
-Конечно, есть! Вы открываете Господу своё сердце…
-Кто сказал?
-Что сказал?
-То, что вы сейчас говорите.
-А… а что я говорю?
-Уже не важно, святой отец.
-Очень даже важно.
-Вы просили открыть для Господа сердце.
-Именно! Открывайте, открывайте…
-Но он уже всё прочитал.
-Кто?
-Бог.
-Где прочитал?
-Какой вы, простите, глупый, святой отец. На скрижалях сердца, конечно же, где же ещё? Зачем мне исповедоваться вам, чтобы вы потом просили за меня…
-Вы богохульник!
-Разве может быть богохульником тот, кто утверждает, что Бог всеведущ! Это вы, святой отец, не без грешка…
-Ладно, хватит! Что вам от меня надо?
-Хочу, чтобы вы мне кое-чего разъяснили.
-Спрашивайте, сын мой.
-Вот мой вопрос, или вопросы…
-Здесь исповедальня, а не телевикторина!
-Не гневайтесь, святой отец, это грешно!
-Продолжайте.
-Про что, про грех?
-Про телевикторину.… чёрт! Про вопросы вопрос…
-Вы точно грешник, святой отец! Ну, признайтесь! Чёрта зовёте…
-Сами признавайтесь! Это моя исповедальня! Когда у вас будет своя исповедальня, тогда и будете издеваться над прихожанами!
-Так, значит, вы сейчас надо мной издеваетесь, так получается?
-Спрашивайте, или ступайте прочь!
-Святой отец, а вы святой?
-Нет, я не святой, икон с меня не пишут.
-Как же вы не святой, святой отец, если вы святой. Тогда вы либо просто отец, либо святой, святой отец.
-Хватит жонглировать словами. Говорите по делу, сын мой, который совсем не мой, а я сказал бы чей, будь мы в другом месте.
-Что есть истина?
-Христос сказал в Евангелии: я есть истина.
-Вы есть истина, святой отец?
-Вы либо всё превратно поняли, либо вы валяете дурака, либо вы никого не валяете, а сами и есть настоящий дурак. В таком случае никакая истина вам не поможет, исповедь тоже, разве только психиатр, да и то вряд ли.
-Но вы же сами сказали…
-Ничего я не говорил, и говорить больше не хочу, убирайтесь вон!
-Если я уйду и покончу с собой, например, то не видать вам обетованного рая, как кардинальской шапочки.
-Во всяком случае, до страшного суда я ничего об этом знать не буду, и что больше всего меня радует – вы никогда больше сюда не придёте.
-С чего вы взяли, что не узнаете про моё самоубийство, святой отец?
-Я не разглядел вашего лица.
-Ну и что? Я повешусь на колокольне.
-Умно, но вы всё равно дурак, прости меня Господи! Идите, вешайтесь: заупокойную я так уж и быть отслужу. Бесплатно, к слову сказать. Идите, намыливайте верёвку, а то я вас сейчас сам замочу вот этой вот Библией. Сожалею, что вам её не видать, сын мой, но поверьте мне, она в три раза тяжелее вашей головы. Нет, в десять раз, я совсем забыл, что у вас нет мозга!
-Вы не сможете меня убить.
-Я не настолько свят, как вы думаете.
-Дело не в этом.
-В чём же тогда, если не секрет?
-Я вечен! Бессмертен то есть…
-Вот тебе раз! Как же вы тогда хотели повеситься, сын мой?
В полутьме Полок услышал звук клавиш мобильного телефона:
-Святой отец?
-Что?
-Прекратите вызывать полицию, это бесполезно: вы всё время нажимаете решётку вместо девятки.
-Откуда вы знаете?
-Я всеведущ.
-Вы подглядываете!
-Глупость какая, здесь темно, как в ж… .
-Замолчите! Это же храм!
-Чёрта, значит, в вашем храме призывать можно, а сказать, что здесь темно, как в ж…, нельзя!
-Это не мой храм, это обитель…
-Знаю, знаю…
-Что вы знаете?
-Всё! Хотя бы то, что вас зовут Самуэль Харснетт. Вы родились 6 июня 1966 года в Челмсфорде, а в 1979 ваша семья переехала в Линкольн…
-Достаточно! Я понял кто вы! Вы – русский вербовщик.
-Мне это льстит, но всё гораздо прозаичнее: я – дьявол.
-От дьявола пахнет серой, а от вас несёт дезодорантом.
-Это вы запахли серой, когда я назвал ваше имя. Да и сейчас уж точно не ладанам пахнет. Вы обделались, не правда ли, святой отец?
-Что вам от меня нужно?
-Душу, конечно же, чего же ещё?
-Хватит паясничать, говорите начистоту!
-Вы не верите в меня, святой отец.
-Я верю в Бога.
-Но вы же допускаете моё бытиё.
-Ваше допускаю, но вы не дьявол.
-Помните Лизу Беккет. Когда-то вы препарировали её кошку, а потом клялись, что её загрыз бульдог. Кто ещё может знать о грехах вашей юности, кроме меня? Надо ещё доказательств? Не краснейте, ваше лицо во тьме исповедальни напоминает мне адский огонь!
После сих откровений Генри так и ожидал услышать вопрос: «Полок?», и тогда бы он, хлопнув дверцей, вышел бы к прихожанам, и, указав на исповедальню, рассказал бы всем присутствующим, что в этом гардеробе сидит сейчас не божий слуга, а сексуальный мистик и оккультист. Но видимо Билеам был не столь удивлён заговорившей человеческим голосом ослице, сколь Полок словам Харснетта:
- Уйди, проклятый, я тебе не Ева, чтобы клюнуть на твои соблазны! Отче наш, сущий на небесах…
Чем-то искренним веяло от его причитаний, и Генри решил добить жертву, придав голосу возвышенный тон. Для полноты ощущений не хватало только литавров и сонма ангелов:
-Почему лживые? Она же познала добро и зло. Хотя я не совсем уверен, какую именно Еву вы имеете в виду: ту, что жила в эдеме, или ту, которая жила в Линкольне. Ева Полок, если не ошибаюсь. Вы лишили её девственности, пообещав непременно жениться, именно так – непременно, а потом бросили её, а она два года засыпала и просыпалась в слезах. Так кто из нас отец лжи, святой отец, извините за тавтологию…

Громко хлопнула дверца исповедальни. Святой отец выбежал на улицу. Бормоча на латыни экзорцистские заклинания он сначала кружился, словно ведьма на шабаше, затем скинул рясу, и обнажённый помчался прочь, провожаемый недоумёнными взглядами прихожан. Маленький мальчик повертел пальцем у виска. Он хотел было повторить ту же процедуру другим пальцем у другого виска, дабы удвоить эффект, но получил от матери тяжёлую затрещину. Видимо, мальчик больше никогда не захочет идти в церковь – в ней водятся странные дяди.
Генри Полок с нескрываемым удовольствием созерцал сиё действо. «Ева, милая, - думал он, - наконец-то я отомстил за твою загубленную молодость, жаль только, что ты не со мной, сестрёнка, ведь у чёрного клоуна сегодня бенефис!» Зазвонил мобильник. Полок посмотрел на экран телефона: «Лиза Беккет».
- Слушаю, дорогая… Всё просто отлично… Не стоит беспокоится, я в церкви. Как что делаю? Что ещё можно делать в церкви? Слушать проповедь и исповедаться. Как зачем? Нет, не прелюбодействовал, упаси Боже… Извини, мне надо спешить…

Полок, нагнувшись через парапет, тщетно пытался узреть в мутных водах реки свою модную удочку. Поразмыслив немного, он несколько раз прошёл туда обратно по набережной, и, ориентируясь на собор святого Людовика, снова глянул в воду: пластиковые бутылки тихо шуршали, качаясь на волнах. «Вот всегда так, - подумал Генри, - стоит только оставить снасть без присмотра, как сразу клюёт крупная рыба».
«Лох!» - скажете вы, и это будет как раз тот случай, когда мы с вами будем полностью согласны.