успехов!

ПРЕДЛОГ

Порождает мнения шум времён,
заглушает пение крик ворон,
кто готов к забвению, тот смирён.

Кто смирён — не тянется не туда,
не бежит вдоль берега, как вода,
а себя готовит ко дню Суда.

У такого море блестит у ног,
и слова такому диктует Бог,
и ему страдание — петь предлог.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ

А по ночам здесь только сон…
В. Куприянов

Я не пишу сонетов, мадригалов,
в лесу не ставлю вышек и мангалов,
мне наплевать, что скажет Свидригайлов.

Я в море помещен, но в горле сухо.
В пустыне я, хотя в воде по брюхо.
В руке топор, но сам я та старуха.

Таков итог. Триумф столетней ночи.
Зря шорох тьмы стать внятной речью хочет:
один — молчит, другой — свистит, стрекочет.

Один оглох, в ушах другого — вата,
цинична ложь и лесть щеголевата,
«а по ночам здесь только сон…» (цитата).

В КОНЦЕ ДНЯ

И от школы читаем по каплям
одну и ту же — Книгу Конца.
В. Соснора

клумба на ней цветы
стены под цвет свинца
отсутствие красоты
признак первый конца

первый полет птенца
в кайф по чужой вине
выслал Аид гонца
путь приготовить тьме

спрятал газон поля
а под травой в крови
шепотом вентиля-
тора твердит равви

древняя из молитв:
укороти нам путь!
тьма избегает битв
тьма прикрывает суть

признак второй — ты врёшь
как в накладных завмаг
миру простится ложь
так утверждает враг

миру простится гор-
дыня возьми отрежь
тьма избегает гор
любит стелиться меж

вот человек облезл
словно спечённый прах
знак это третий — жезл
в чёрных его руках

будто один из нас
а в глубине ничей
ада аидов глаз
ночь в хрустале очей

время надеть пиджак
время спешить к жилью
ишь вечереет как
быстро, Бартоломью!

чётки и крест вперед
тьмою сойдя с ума
сделался кислород
воздухом стала тьма

сколько ты не глаголь
речи цена — пятак
пресною стала соль
это четвёртый знак

сделался тёплым лёд
пламя как нежный лён
вечер времён грядёт
вечер грядёт времён

В КРЕПОСТИ

вот от нечестия мира и своего мне горько
крепость и кирасиры — всё что и вижу только

много внутри сидящих свыше не слышат гула
в чанах голов чадящих эхо гудит разгула

я же и телом слышу дрожь эту земляную
думаю гнева свыше в крепости не миную

шепчут вокруг всё тише громче трубят из рога
вижу дымы над крышей беженцев на дороге

то что огонь оставил то унесло водою
скатерть я шил из правил стол мой покрыт бедою

как ни верти зерцало к пропасти стал я ближе
века людского мало чтобы на свете выжить

НЕЛЬЗЯ

со страницы Закона ужалить грозя
выползает змеиное слово «нельзя»
из речей депутатских из хаты ферзя
выбегает с дубинкой и в маске «нельзя»

снова в небо смотрю и на облако зря
вопрошаю: зачем я шагаю зазря
если выстлана с детства земная стезя
кирпичами со штампиком алым «нельзя»?

я рождался на свет в мир запретов скользя
где склонялось «хочу» пред «нельзя» лебезя
но из этой игры из тугого узла
дай мне выскользнуть Боже не сделавши зла

У МОНУМЕНТА

так и не выговаривая «эр»
уже на треть свое покинув тело
он утверждал что нам не друг эсер
и поощрял священников расстрелы

он и теперь ещё стоит стоит
где Фейербаха спит сухая сила
покинув мозг его, теперь гранит
скрепляет известь, что его убила

когда под вечер вновь полуфашист
бежит с камнями чтобы с камнем биться
под памятник забойщик и чекист
встают и маски их скрывают лица

но им не видно — так стоят дома —
ни тем ни этим через круг мишени
как из глубин египетская тьма
к ним подступает, всходит на ступени

НА РОДИНЕ

здесь бродил я зверем от лампы слеп
здесь намазывал страх свой на черный хлеб
здесь любил я локон спадавший с плеч
и бодрящий запах сосновых свеч

запиши меня в свою книгу бед
или этой книги в помине нет
и давно снесен двухэтажный дом?
ведь растить беспамятство твой прием

КОРНИ

— это что за кровавые ниточки тянутся за рассадой,
если ты готовишь ее к пересадке?
— это корни слов родных, их не надо
обрезать, вытаскивая ствол из кадки.

СЛЕНГ

ни любви ни доверия —
только щели зеркал
только моно и стерео
этот рэп и металл

и в уме и практически
и со сна и в разбег
только трансатлантический
кириллический сленг

только мусора залежи
только залежи дум
похороненный заживо
но не сдавшийся ум

то что было завещано
затерялось во мгле,
пошатнулось — и трещина
поползла по земле

ПОЗДНИМ ВЕЧЕРОМ

Пахнет закрученной гайкой,
Камнем на шее судьбы.
Как далеко нам до правки
Сорванной левой резьбы!

Ржавые трубы и краны
Посеребрила луна,
Хочет шиитским Ираном
Сделаться на ночь страна.

Словно боясь обагриться,
Прячутся в темень стволы.
Звёзды – смиренные лица
Подданных аятоллы.

Спит полусумрак всегдашний
Кровью заката согрет.
Водонапорная башня
Высится как минарет.

«ЛЭНГВИДЖ СКУЛ»

вот так скажу и эта речь навек
и вопреки болоту где утопли
мы все скажу не так как человек
чтоб ты мои не смог расслышать вопли

вот так скажу чтоб ты не разглядел
под блеском слов мою печаль беззубость
не смог понять я чёрен или бел
сладкоречив или скрываю грубость

поскольку я всего лишь из гостей
на мельнице в аду под адской крышей
я так скажу чтоб только хруст костей
камнями перемолотых ты слышал

чтоб ты увидел на своем веку
не тот портрет моей сердечной боли
не нашу мyку но саму мукy
в которую нас всех перемололи

Я МОСКВА

— Я Москва. Убиваю любого.
Что ты хочешь, искатель венцов?
У меня и без схватки с тобою
со времен ГОЭЛРО и застоя
в закромах до фига мертвецов.

Я не Питер, снимающий стружку
так, чтоб выступил ангельский лик.
Я — игольное узкое ушко,
станет ниточкой для погремушки
тот, кто в щёлочку эту проник.

— Я Москва. Завсегда безбилетный,
как ты смог по тропе возле шпал
дошагать из глубин безответных,
из не призванных сам и бесцветных,
до себя и понять, кем ты стал?

— Так и шёл по полям, по просторам,
Улыбаясь тебе в простоте, —
стать отвёрточкой в ящичке вора,
или горсткой словесного сора,
или гвоздиком в чьём-то кресте.

ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОГО СЫНА

вернулся блудный сын не надо пира
отправьте спать в дверях стоящих слуг
в его лохмотьях обречённость мира
и в худобе чертёж небесных дуг

он пальцами катает зёрна проса
он смотрит вдаль сквозь хлеб и колбасу
не задавай бессмысленных вопросов
еще растёт рассвет в его лесу

за окнами земного грома эхо
ползёт по стеклам каплями дождя
вот сын принёс из странствий мир объехав
то что отец обрел не выходя

один из грёз преобразился в веру
другой познал свершение надежд
и видят пламя адское и серу
через края дымящихся одежд

ВОЗВЫШЕНИЕ СЛОГА

в центре свет по периметру тьма
как во всех гондурасах
шёл по солнцу впотьмах
убежденьем себя опоясав
ночь искрилась как зал
и дрожала на срезе как студень
сей поход исключал
на сомнения право был труден

где же страсти? исчезли? пустяк!
и в крови тишина только стронций
и полоний в костях
и затянуто тучами солнце
будто мир — это сон
а пылающий шар — это рана
будто ты — электрон
покидающий атом урана

шёл вперед словно день
в тьму и гущу забытых веками окраин
где не знания пень
а подснежник стоит неприкаян
у подножья креста
в середине цветущего сада
а с тобой — пустота
разрежение после распада

ну и что ты принёс?
что за плод что едва обозначен?
невозделанный рос
виноград здесь и воздух был смачен
и земля для танцующих ног
удобрялась луною всходящей над лесом
но возвысил ты слог
и убил их своим интересом

С ИНСТРУМЕНТОМ

Что же делать мне в необъятном сне полудня,
на залитом солнцем лице базальта,
где я меньше капли на изумрудном
переливе волны, с инструментом скальда?

Разве голос мой не подобен крику
ворона над холодной гарью
поля битвы? Разве, отбросив пику,
перестал я быть первобытной тварью?

Или должен я, прилетевший в гости,
наделённый гнездышком и норою,
хоронить готовиться свои кости
в пирамиде, став средь песков горою?

Или среди отпечатков дерзких
на скале, там где прятали флибустьеры
золото, наносить обязан я фрески
на сырую известь чужой пещеры?

КОМПОЗИЦИЯ РОКА

погляжу улыбнешься вот свойство твоё и светила
у небесного тела побольше размах а твоё
ты под модный прикид как земная звезда опустила
а внутри к небесам поднялась этим солнечным днём

но к чему удаляться от данной с рождения сути
трансформируясь в нечто на небе столичном пылать
если много и так восходящей из прошлого жути
если чудо изъято из перечня вхожих опять

так в иное кафе не войти — то ли речь то ли рожа
выдают тебя глазу смотрящего: чует — чужой,
и не жаль — намекает у двери стоящий — похожих
на себя не найдешь, так иди, оставайся собой

соберемся умнеть но опять не усвоим урока
у закрытых дверей будем слушать свой собственный стук
но на том и основана вся композиция рока:
череда повторений и только вибрирует звук

ЗА ТВОИМИ ГЛАЗАМИ

Я вижу страну за твоими глазами:
там те же дорожки и те же аллеи,
но царствует вечер и краски азалий
там, в сумерках, сделались мягче, тусклее.

Там желтые листья, что собраны в груды,
уже потемнели, закат багровеет,
там сны исполняются, те, что нас будят,
там ветер, который лишь к ночи повеет.

Я вижу тебя, как в минуту полёта
планету. Какая планета большая!
Европа, Америка, чувствуя что-то,
в тебе обитают, мечту воплощая.

А может, все дело в одной только вере
твоей и моей? Может, просто похожи
на окна глаза, на стеклянные двери —
потерь отражения в рамках из кожи?

МЫ

мы лежали вдвоём
я и тело твоё

на краю высоты
тело моё и ты

до приземлённых нас
щупающих матрас

что было им, телам?
вот такие дела…

БЕЗВЕТРИЕ

безветрие словно внутри чаши
воздух сизым слегка подкрашен
и стекают воздушные ленты
от краев невозвратно к центру

безветрие невесомость мысли
в воздухе чувства твои повисли
вертикально как складки платья
и все люди взаправду братья

безветрие равновесие сна и жажды
любви и сомнения словно дважды
огорожен от всяческого притока
сад забором и дар пороком

это дружба циклона и анти-
циклона бездарности и таланта
перемирие ума и тела
усталость праздности быть без дела

безветрие! я хочу чтобы ты осталось
навсегда как борьбы усталость
от бесплодности как остановка боя
правды с правдой меня с тобою

СТЕКЛЯННАЯ

в тех мирах что ты носишь с собой по свету
как в ночном кафе — немота гротеска:
там стекло и мрамор — ни зим ни лета, —
и стола поверхность слепа от блеска

там толпятся яркие манекены
там журчат стеклянных бокалов речи
там внутри твоей Ойкумены
под одеждой, спрятавшей грудь и плечи

на ночном привале стекло проникло
внутрь тебя? сама из стеклянной расы?
окуляром была ты? — твои артикли
и слова твои из прозрачной массы

— Не бросать! Осторожно, стекло! как тару
так себя ты держишь, с опаской ставя
ногу, как попугайчик ару,
и я вижу внутренности сустава

из фарфора лоб твой зрачок твой карий
из стекла и сама ты как чашка с полки
если кто-то сильно тебя ударит
я услышу как зазвенят осколки

ПОДАРОК

пепельница пустая под целофановым хрустом
если я здесь вздыхаю в мире еще не пусто
свешиваюсь нарядом снятым со спинки стула
если ты где-то рядом значит с пути свернула
кто я теперь не поступь а только скрип пружины
равен матрасу ростом карандашу нажимом
маленький словно ластик стерт о листов охапки
спрятан за стеклопластик рамы протёртой тряпкой

не было дней темнее? нет и всегда темнело
поданная гинея в кружке позеленела
в транспорте не предъявишь и ничего не купишь
не извлечешь октавы жизнь предъявляет кукиш
кто я давно не семя и не росток за садом
шорох летящий в темень следом за листопадом?
только смеюсь над миром маленьких бед рассадник
сделался пассажиром времени бывший всадник

БУДЬ

Осенний жёлтый луг,
вечерний крик ворон,
орут, орут вокруг,
летят со всех сторон.

Ещё совсем светло,
еще полно листвы,
еще течёт тепло,
но сожжены мосты.

Омыли мир дожди,
Пространство студит грудь
и говорит: — Не жди
тепла, а просто будь.

А будь, как взмах, как взлёт,
как крылья над стернёй,
как чёрный клюв, что бьёт
в личинку и в зерно.

КЕРОСИНОВОЙ ЛАМПЕ

Помню себя как сына
родителей, внука деда,
запахом керосина
сдобренный вкус обеда.

Помню былого гибель,
но до её начала
помню стекла изгибы,
тень что избу качала.

Помню тебя, как друга,
вспышек тугие миги,
чуть освещённый угол,
бледность страницы книги,

или — в торце вагона,
в грусти ночного порта.
Все утекло. Неона
свет предо мною мёртвый.

С КУХНИ

с кухни мерный топот капель
на стене картинка с храмом
вот таблетка что ты запил
вот пейзаж к оконным рамам

ничего не скажет разум
все смешала память-заводь
будешь в маске водолазом
среди скользких лилий плавать

там воде стоять не тесно
и не стыдно быть студеной
там по ниточке отвесной
паучок ползет зелёный

ни медлительный ни прыткий
на коротких чёрных лапах
в небе к вечности калитка
с кухни жареного запах

Я ЗАСТРЯЛ

я застрял в горле Зверя случайной костью
не разжеванный и не впитавший яда
принимай утроба такого гостя
или выплюни в землю сада

я стоял у древа где почва зябла
где сдувает в космос пернатых стаи
где усталый змей не приносит яблок
а с листвой и сучьями вас глотает

и в канун суда вместо стали крова
над собою вижу изнанку жала
потому что нет еще земли новой
ну а старая обветшала