Эта история произошла в деревне на краю обжитого мира, среди лесов и болот, по которым ходи не ходи, а конца и края не сыщешь.
***
Катя — хрупкая девчушка шести лет — сидела за столом, постукивая пятками о ножки стула.
На обед бабушка приготовила супчик. Бульон прозрачный, солёненький, с жёлтыми глазками масла. Похлебаешь такого и перехочется пить. Капустка в супе тонкая, белая, прозрачная. Если жевать по одному кусочку, то можно почувствовать жгутики, скрепляющие листок.
А морковка сладкая, порезана ровными кубиками. Получается башенка замка или горка на краю тарелки, полить бульончиком — станет водопад. А через капустку даже солнышко видно.
— Катя! — треснула по столу бабушка, — Хватит с едой играть. Ты нервы мои трепать села? Ешь давай. Второе ещё!
Тарелка с румяной куриной ножкой прискользила к суповой.
— Макароны! И, чтобы всё съела!
Ядвига Всеславовна — представительная женщина семидесяти лет — любила порядок. Твердой рукой научного работника управляла она немалым хозяйством, сельской библиотекой и дедом. Только с Катиной худобой справиться не могла.
— Бабушка, ты хлеб не купила. Я сбегаю? — сползла со стула Катя.
— Катерина, сядь!
— Как же дедушка без хлебушка? — робко кралась Катя вдоль стола. Большие распахнутые глазки вопросительно смотрели на Ядвигу Всеславовну.
— Только быстро и с дедом доешь.
Катюша забежала на второй этаж, сменила шортики на плотные брючки, накинула джинсовку, завязала поплотнее хвост. Скатилась в прихожую, впрыгнула в кроссовки, схватила деньги с авоськой и была такова.
Дедушка недавно отсыпал дорожку шуршащим гравием, в саду цвели флоксы и жасмин. Четыре ивы — изумрудный домик — так и манили в тенёк. Но Катя топала мимо плантации клубники, кустов чёрной смородины и сирени прямо к старой калитке.
Навалилась на деревянную створку, покоричневевшая пружина растянулась, раздумывая.
— Я по делу, — прокряхтела девочка.
— Ла-а-адно, — смилостивилась пружина, выпустила на дорогу.
Солнце схватило Катю в сухие объятия.
Жители улицы, будто сговорившись, засадили обочины дороги шиповником. Между кустами и забором шла канава, которая в дожди заполнялась водой, а в сухое время сохраняла сырость. Шиповник благоухал на радость деревенским, но, соединяясь с забором, образовывал колючий душный тоннель. Ветки, не желая формировать безопасную арку, торчали царапучими отростками. Дно канавы покрывали острые щепки, которые любили забиваться в обувь и трудно вытаскивались.
Завидев Стёпкин дом, Катя ринулась в заросли, проскреблась по канаве до магазина и, потянув за деревянную ручку, вдохнула прохладу.
Здесь работала баба Граня. На лето она забирала у Ядвиги Всеславовны щипучую стаю гусей, поскольку с Катюшей у них происходил незаживающий конфликт. За это бабе Гране доставались гусиные яйца.
Магазин построили в старые времена из кирпича, покрыли белой штукатуркой, покрасили рамы в голубой цвет, навесили дверь.
Половина отводилась под бакалею, а в другой баба Граня продавала продукты собственного производства – наливные яблочки, повидло, упорно называемое киселём, пирожки, молоко, которое наливалось из крана в прилавке. И вкусный хлеб.
— Опять укуталась, Кать.
— От Стёпки пячусь.
— Так, увезли Стёпку в гости. Дня на три.
Катя уложила джинсовку в авоську, купила хлеб. Выскочив из магазина, разулась, подвернула брюки, пошагала домой. Кроссовки крутились в руке пропеллером, асфальт согревал босые пятки, Катюша наслаждалась неожиданной свободой.
На площадке, у магазина, давным-давно какой-то Данила-мастер вкопал высокие двуногие столбы. Привесил цепи с лежачей широкой доской и оставил на радость людям.
Стёпка — паренёк шести лет, чей дом стоял ближе других к аттракциону, на этом основании считал себя хозяином, гонял с качелей малышей и ровесников. Требовал, чтобы к нему заходили за разрешением.
В начале лета со Стёпкой случилось четыре истории: две приятнейшие и две не очень. Из-за этого Стёпка никак не мог решить, везучий он человек или нет.
Во-первых и во-вторых, он научился свистеть в два пальца, и отец подарил двухколёсный велик, что повышало авторитет Стёпана в глазах ребят постарше. А в-третьих и в-четвёртых, выпал передний зуб и врач обязал носить очки, что авторитет убивало напрочь. Поэтому Стёпка пребывал в настроении крайне раздражённом и переменчивом, в зависимости от того, принимали старшие в компанию или изгоняли.
Для восстановления самооценки, Стёпка нещадно гонял, кого послабее, особенно доставалось безответной Кате.
Вооружённый чёрным лохматым псом Пиратом с красным платком вместо ошейника, Стёпка устраивал Катюше террор, едва завидя. Дополнительным поводом служил нож, найденный Катей в дедушкином сарае. Стёпка, не имея доступа к подобному вооружению, мечтал с помощью ножа закрепиться в компании старших ребят.
***
Придя домой, Катя увидела деда. Тот вернулся с добычей. Боровики со шляпками размером с тарелку громоздились в тазу. Бабушка обещала на ужин картошку с грибами.
— Вот, гостинчик тебе Михал Потапыч передал, — протянул дедушка лукошко такой душистой малины, что у Кати немедленно защекотало во рту.
— Лично собирал, собственной когтистой лапой.
— И прямо в корзинку? — засмеялась Катя.
— И прямо в корзинку, — авторитетно кивнул дед.
— А ты ему украшение моё для малинника передал?
— Катерина! — строго окликнула бабушка.
На столе, початый, но не побеждённый, остывал дважды подогретый суп. Катюша взгромоздилась на стул, со вздохом взяла ложку, рядом шлёпнулся на блюдце ломоть чёрного хлеба с маслом. Вопросительно взглянув на деда, передал ли подарок, Катя вступила в изматывающее противостояние со щами.
Дед уминал свою порцию, нахваливал и повариху, и хлебушек. Подмигивал Кате, не беспокойся, мол, передал.
— Лично в лапы, — уверил, ополаскивая тарелку.
А Кате щи не сдавались: «Эх, был бы Баламут», — размечталась она.
Но котяра находился в должности смотрителя сельской библиотеки, и в доме отсутствовал.
— Не будешь есть, Катерина, тебя бабай унесёт, — проговорила бабушка.
— Ох, ёжкина сила,опять за своё, — запричитал дед. — Оставь ребёнка, старая. Нет никакого бабая.
— Ну-ну, нет его, — усмехнулась бабушка.
Катюша наблюдала за перепалкой, забыв о супе и о ложке, которая неожиданно шлёпнулась в тарелку, расплескав бульон.
— Ой, — вздрогнула Катя.
Бабушка отвлеклась от спора, увидев безобразие на столе, поджала губы.
— Пойдём, Катюша, купаться, — сказал дед, протягивая внучке руку.
Катя выскочила из-за стола, юркнула мимо бабушки и под защитой ободряющих объятий деда покинула кухню.
— Я с тобой разберусь, — прокричала Ядвига Всеславовна, но Катюша уже неслась на второй этаж за купальником и слышала только бу-бу-бу бабушкиного и дедушкиного голосов.
Речка Ягодная разлилась от травянистого деревенского берега до дремучего лесного, с бескрайним болотом за ним, тянувшимся на много дней дедушкиного хода.
Катюша, развалившись на пледе, уплетала малину.
— Деда, кто такой бабай?
Трофим Куприянович смотрел на мелкие волны и недовольно сопел.
Когда-то он работал лесником, но и после упразднения службы за зверьём приглядывал. Кому поохотиться вздумается – идут к деду.
По грибы, по ягоды — тоже к нему. Все с полными корзинами возвращаются.
В пору лесничества Трофим Куприянович собирал травы, делал настои. А как освободили от службы – разошёлся всласть. Переквалифицировался в фитотерапевта, участок выкупил, лекарский огород завёл, домик для гостей построил. И давай всем помогать.
Огород пышет зеленью, чуть не круглый год. Дед сборы сушит, чаи делает. По всей земле рассылает. Катя никогда не болеет. Так, почихает немного, если в лужу залезет.
— Да, слушай ты её больше, — вздохнул он. — Наплетёт всякого, ёжкина сила, трав не напасёшься, нервы лечить.
Помолчав ещё немного, повздыхав, дед рассказал:
— Бабушка наша утверждает, что на болотах живёт бабай. Днём прячется в трясине, а ночью охотится на малоежек и хулиганов. Не любит, кто еду портит и других обижает. У бабая десять глаз и десять рук, чтобы, значит, всех неслухов найти и переловить. Пойманных детей он кладёт в мешок и уносит на болота.
— А там что? — прошептала Катя.
— Съедает. Но я тебе так скажу, Катюша, — хлопнул дед по коленям, — Сказки всё это. Я со времён царя Гороха по лесам хожу. Если бы подобную образину встретил, пристрелил немедля за безобразную диету.
Катюша рассмеялась.
— Деда, я так тебя люблю, — обняла она старика.
Запах леса и трав отгонял страхи, печали, успокаивал, приободрял.
— Посидим и пойдём? Завтра вставать рано.
За ужином Катюша клевала носом, что-то мурлыкала невпопад, еле ворочала вилкой.
— Ладно, иди спать, Катерина, — смилостивилась бабушка, — Может, и погодит бабай.
В кухне опять послышалось бу-бу-бу, но глаза слипались, хотелось улечься и спать, укутываясь благоуханием сада, цветущего от весны до поздней осени.
Ночью, рассердившись за что-то, налетел ветер, потрепал провода, покорёжил деревья. Ядвига Всеславовна называла такой «соловьём-разбойником»: примчится ниоткуда, засвистит, закрутит, разметёт всё. И стихнет. Впрочем, Катюша сладко просопела кратковременный погром, а проснувшись, не заметила ни закрытого окна, ни торчащих в разные стороны, будто кривые зубы, электропроводных столбов.
***
Едва рассвело, дед увёл грибников в лес, а Катино утро началось с овсяной каши, двух яиц и ломтя белого хлеба с маслом. Ноги дрыгались под столом, желая унести хозяйку от непосильного бремени поедания завтрака. Пол тарелки каши, одно яйцо и половина хлеба были побеждены. Но вторая половина вражеского войска преграждала путь к клубнике, ожидавшей на десертной тарелке.
Будучи не в силах победить в честной борьбе, Катя улучила момент, когда бабушка отвернулась, схватила ягодину.
— Вижу, в бабая ты не веришь, — подсела бабушка, пальцы её выстукивали по столу ритм, а глаза не моргая смотрели на Катю. — А он выжида-а-ет, — тук-тук-тук. — Запомина-а-ет твои проступки. Неужели не боишься? — тук-тук-тук.
Катины ноги замерли вдруг, поджали пальцы и спрятались под стул, зацепившись для верности за перекладину. Да и руки, похолодев, прижались поближе к телу. Катя видела только бабушкины глаза и слышала только бабушкин голос и размеренное тук-тук-тук. Клубника едва не погибла в сжатом кулачке, но сырость заставила посмотреть на руку.
— Дедушка сказал, что не видел бабая, — прошептала Катя.
— Дед кушает хорошо, в отличие от тебя, — усмехнулась бабушка, продолжая барабанить. — Зачем он бабаю?
Бабушка загляделась в окно, подперев одной рукой подбородок, а пальцы другой продолжали настукивать: тук-тук-тук.
Катя осторожненько выпутала ноги из-под стула, сползла с краешка, надеясь прошмыгнуть мимо бабушки.
— Ты деда Никифора знаешь? — остановил побег бабушкин голос. — Немого. Тоже в бабая не верил. Хулиганил похлеще Стёпки. И плохо ел, — тук-тук-тук.
— И что? — остановилась Катя.
— Пропал. А утром дедушка твой его в болоте нашёл. И Никифор с того дня только мычит, — тук-тук-тук. — Тоже так хочешь?
— Но я же не хулиганю. Я просто не могу столько съесть.
— Ты не слушаешься, Катерина. Убегаешь из-за стола. Не доедаешь. Посмотри на себя: ветер дунет — полетишь.
— Как Мэри Поппинс?
— Как тростинка в ураган.
Катюша поднялась в комнату и позвонила маме.
— Абонент не доступен или находится вне зоны действия сети.
С папой тоже не было связи. Подружки, соседи, другие родственники не отвечали.
Деревне под новый год сделали подарок: поставили вышку сотовой связи. Теперь можно было не ездить в райцентр, чтобы отправить письмо. Мобильная связь работала исправно, жителям хватало на повседневные нужды. А теперь, вдруг, снова глухомань.
Ссутулившись, Катюша поплелась гулять.
— Катерина! — окликнула бабушка. — Когда в следующий раз вздумаешь сомневаться в моих словах, вспомни название деревни.
— А у неё есть название?
Бабушка рассмеялась:
— Да ещё какое! Дойди до конца дороги, посмотри: на въезде табличка стоит. С нашей стороны перечёркнуто красным, что означает «конец деревни», а с другой — чёрным по белому, крупными буквами написано. Полюбопытствуй. И Баламута возьми, присмотрит.
Котяра только рад был прогуляться. С ним не страшно, с ним и калитка легче открывается, и идти веселее, и солнце приветливее. Да, и слушатель он благодарный, Катюша всё-всё про бабая рассказать успела.
Баламут появился в деревне три года назад. Привезли дачники в мае. Тогда его звали по-другому — Теодор-Микаэл-РаймондоV. И в первую же ночь загородной жизни его величество изволил удрать в лес. Вернулся поздней осенью, исхудавший, но довольный.
Поселился в деревенской библиотеке.
По месту прописки возвращаться отказался: скрывался, юлил, изворачивался. За что получил от Трофима Куприяновича прозвище Ёжкин кот, а от бабушки — Баламут. Был оставлен поцарапанными хозяевами на попечение Ядвиге Всеславовне — доктору наук, литературоведу, заведующей библиотекой.
Днём Баламут встречал читателей, возлежа на шкафу с русской классикой. Порицал шкаф с настольными играми, за что был порицаем в ответ.
Председательствовал на вечерних посиделках, сопровождал охотников. Ночью сторожил подвалы библиотеки от крыс. По приглашению работал у соседей. За услуги брал высокую, но справедливую цену.
Обожал Катеньку и сказки. На любви к литературе они и сошлись, проводя в библиотеке дни напролёт. Баламут следовал за любимицей в свободное от работы время или по поручению бабушки. А Катя сочиняла ему истории ничуть не хуже книжных.
Ядвига Всеславовна предполагала, что в родственниках у Баламута, кроме рысей, ходят, наверное медведи. Настолько огромный котяра ей достался.
Добравшись до места, Катюша прочитала вслух: «Бабаиха».
— Баламутик, пойдём обратно. Поедим, бабушке поможем. Извини, читать, наверное, сегодня не будем.
А по возвращении домой Баламут бесследно исчез.
Бабушка обрадовалась неожиданной помощи. Оказалось, столько дел нужно переделать, чтобы бабаю угодить. Вытереть пыль, вымыть полы, вытрясти половики, отскрести крыльцо. Перебрать гречку, фасоль и горох. Разложить одежду по цветам и фасонам. Перестирать мягкие игрушки, развесить на верёвке по росту. Стряхнуть кисточкой пыль с фикусов.
— Грязь мешает растениям дышать, Катерина.
Такая же помощь понадобилась тыквам, кабачкам, помидорам и огурцам.
Полить огород.
— Из шланга нельзя, Катерина, бери свою леечку.
Прополоть огород. Клубника оказалась любительницей песен.
— Нет, Катерина, колонку нельзя. Клубника любит живую музыку.
А ещё помощнице необходимы дневной сон и обильное питание.
Два с половиной дня Катя металась по дому и огороду. А бабаю всё не так: то поела мало, то мало поспала; одежду перепутала, бельё не так развесила; пыль не всю вытерла. Включи телевизор, выключи телевизор. То не шуми, то слишком тихо сидишь. Никакого сладу с этим бабаем. Так измучилась, что даже бояться устала.
После обеда Катя вымолила разрешение сходить в библиотеку, надеясь в сказках найти средство, чтобы одолеть чудовище.
В читальном зале Катюшиного прихода обычно с нетерпением ожидал Баламут. Сигал со стеллажа на кресло, которое Ядвига Всеславовна нарочно поставила поближе к свету, приосанивался, переступал лапами, жмурился, мурлыкал. Катя выбирала книжку, и два библиофила терялись во времени, добывая жар-птицу, сражаясь со змеем. А то уносились к туземцам, брели в снегах, поднимали паруса.
Между креслом и стеллажом бабушка расстелила толстенный шерстяной ковёр персидской работы. Устав от приключений, Катя с Баламутом растягивались на полу и мечтали, греясь на солнышке или слушая дождь.
Но сегодня верного товарища на месте не оказалось. Катя рылась в шкафу со сказками, усердно сопя. Вытаскивала книги, пролистывала и, в зависимости от содержания, возвращала на полку или складывала на ковёр.
Постепенно роста стало не хватать, а полки не закончились. Катя подтащила стремянку, дотянулась ещё до нескольких полок, но шкаф оказался выше. Но что такое рост, если есть желание? Каким-то чудом Катюша кончиками пальцев дотянулась и до следующего яруса, потом ещё до одного и ещё, и выше. И так весь стеллаж оказался пересмотрен, а ковёр — усыпан книгами.
Собрав стопку побольше, Катя плюхнула ношу на покрытый скатертью стол, вернулась за новым грузом и так, перетаскав все книги, уселась читать.
Вечерело. На столе появилась лампа, тетрадка, карандаш. Катюша не отрывалась от работы. Сначала переворачивала страницы по одной, потом, держа стопку и позволяя листам падать.
За окном темнело, лампа светила жёлтым. Катюша осматривала библиотеку: стеллажи с книгами уходили под высоченный потолок, стрельчатые окна, днём радостно взиравшие на посетителей, погружались в дремоту.
— Не нашла, — огорчилась Катя.
И тут — календарь. 31 июля. Завтра вечером приезжают мама с папой.
План родился мгновенно: сил быть послушной больше нет. Надо приманить бабая и поймать. Самой не справиться, надо уговорить родителей ночевать всем вместе в Катиной комате. Перед сном вцепиться в мамину подушку и не отпускать. Когда бабай придёт, потащит Катю вместе с подушкой, мама проснётся, увидит бабая, закричит, разбудит папу. Ну, а там уж бабаю не поздорвится. Родители защитят.
Утром Катя приступила к делу. Не заправила кровать, разбросала вещи, выдавила зубную пасту в раковину, щётку сломала и выбросила.
Завтракать отказалась, перевернула тарелки с кашей прямо на стол. Хотела разбить, но, увидев на тарелке с голубой каёмочкой надпись: «Фарфоровые мануфактуры его Императорского Величества Гороха», остановилась, пожалела старинную вещь.
Не зная как ещё нахулиганить, спряталась в саду, на бабушкин зов не окликалась. Дождалась, пока бабушка выбежит за калитку, пробралась в дом, выкинула в помойное ведро котлеты из холодильника, спустила суп в унитаз, заварку вылила в фикусы.
Набедокурив сколько смогла, Катя выбежала спяталась в канаве с шиповником и просидела до возвращения расстроенной бабушки.
Стыдно было ужасно. Жалко и бабушку, и еду. Хотелось попросить прощения, но нельзя.
Прятаться в кустах надоело, а день всё длился и длился. Вот Стёпка всегда знает, как нахулиганить. Катя побрела на качели. Точно! Взлетать высоко-высоко, чтобы дух захватывало. Раньше бабушка запрещала, а теперь можно. Ноги сами понесли на площадку.
На дороге Стёпкин папа разгружал машину.
— А Стёпка зарывает кости в грядки, чтобы Пират их разрывал, чтобы не полоть! И пусть не приходит на качелю, я ему задам, — погрозила Катя кулаком.
Направилась дальше, под ноги бросилась какая-то чёрная тявкающая мелюзга с красным лоскутом на шее. Катюша перепрыгнула её.
Качели висели свободные, и летать на них было здорово!
***
Стычки со Стёпкой избежать не удалось. Чумазые, в ссадинах, с землёй в волосах, в зелёных пятнах от травы, расходились непримирённые враги по домам. На крыльце Катюша попыталась оттереть футболку, но только больше испачкала.
— Я Стёпку побила, — прокричала, ступив в прихожую.
Из кухни выглянула бабушка:
— Ты где была, бестолковка, я всю деревню обегала! Думала, бабай унёс. Стёпку она побила. Грязную за стол не пущу. И в ванную не ходи: заляпаешь всё.
Пришлось отмываться в летнем душе. Нагретая за день вода падала, будто дождик, смывая усталость, неуверенность, унося их по канализационным трубам в выгребную яму. Посвежевшая Катя пошлёпала ужинать.
— Ба, мне пол тарелки.
— Пол тарелки ей. Угу. Ты зачем еду выкинула, хулиганьё? Извиняться будешь?
— Неа, не хочу. И есть не буду, передумала. А наложишь — вывалю.
— Не «наложишь», а «положишь». Родители не приедут, — кивнула на телевизор Ядвига Всеславовна. — Нелётная погода.
На экране творился потоп. Ливень обрушился на город, да так, что исчезли и дома, и улицы. Из серости в серость плыли машины, среди деревьев дрейфовал холодильник, спасатели в красных жилетах вылавливали прохожих и собак.
— С самого утра льёт.
— А деда где?
— По рации передал, задержится.
— А придёт когда?
— Завтра к обеду.
Катя упала на стул, закрыв лицо руками.
— Бабушка, можно я с тобой посплю?
— Катерина, большая уже, — принялась за ужин бабушка. — Ты есть надумала? У меня доклад не дописан, некогда с тобой рассусоливать.
— Нет, — вылезла из-за стола Катя и поплелась к выходу из кухни.
— Добрых снов, — усмехнулась Ядвига Всеславовна.
Поднималась по лестнице Катя медленно, ноги путались в ступеньках, ладошки прилипали к перилам, каждый шаг приближал к беде. Вот и комната. Катя рухнула поперёк кровати. Разрыдалась.
Плачь — не плачь, а слезами горю не поможешь. Катя достала простыни, разрезала пододеяльники — будет хоть чем привязаться к кровати, чтобы бабай не уволок. Хотела задвинуть шкафом окно, но не справилась. Пришлось выгружать одежду с игрушками.
В разгар деятельности притащился Стёпка. Отмытый, зашитый, причёсанный, с полной миской бабы Граниных пирожков. Зачем его только бабушка впустила? Пришлось чаёвничать.
— Ругали, да? — посочувствовал Стёпка, увидев Катины красные глаза, — Меня тож! Ты чё сбесилась-то?
— Бабай придёт, — невпопад ответила Катя. — Родителей нет. Дед в лесу, Баламут пропал, а бабушка отказалась меня сторожить. Ты лучше домой иди, Стёп, он и тебя утащить может. Ты же хулиган.
— Да нет твоего Бабая, спорнём на нож? — протянул Стёпка ладонь. — Придёт сёдня — знач есть, не придёт — знач нет. Ну, спорнём?
— А ты не боишься?
— А чо, он же не за мной охотится, а нож мой будет. Ну?
— Спорнём, — согласилась Катя.
— Я ща Пирата приведу, вместе буим. Ты деся жди.
Катя покивала, повозила блюдцем по столу. А втроём и правда не так страшно, и в кухне уютно, вечер ещё только, не ночь, можно и подождать.
За стенкой стрекочет клавиатура бабушкиного компьютера. Рядом дышит разогретая готовкой печь. Цветные половики, связанные из разрезанных на длинные полосы старых вещей, не дают озябнуть ногам. Занавески в цветочек, тюль покачивается на приоткрытых окнах. Фикусы на подоконниках. Вон ту стрекозу на проволоке Катя сделала бабушке на день рождения:
— Чтобы ты, когда цветы поливаешь, всегда обо мне вспоминала, и, чтобы у тебя всегда лето было.
А фикусы на том подоконнике повадились цвести по четыре раза в год, будто у них и впрямь каждый сезон лето. Дед сказал тогда, что у Катюши «зелёный палец».
Нежный запах глицинии, увившей дом, смешивается с терпким ароматом заваренного бабушкой чая и яблочным запахом пирожков.
После окон — простенок с телевизором, снова окна, уголок с мисками, где трапезничает Баламут, старинный буфет.
— При царе Горохе делали, — говаривала бабушка, поглаживая толстое, помутневшее от времени стекло, — Умеют же люди.
На потолке лампа в круглом оранжевом абажуре наполняет кухню желтоватым светом. Катя отодвинула посуду на край расписного стола: вот дуб, вот кот, вылитый Баламут, Емеля, птица сирин, золотая рыбка, баба яга, чем-то чуть-чуть, слегка, отдалённо напоминающая бабушку, стоит рядом с волхвом. На посохе у того — змейка. С таким же дедушка ходит в лес, говорит, леший подарил. Девочка бежит за гусями, уносящими братца. Если бы баба Граня была маленькой, их с девочкой можно было бы назвать сестричками. Василиса, Иван-царевич, серый волк, щука.
— Пошли в засаду, говорю. Заснула, чо ль? — возмущённо шипит Стёпка.
— Еле отпросился. Пирата не дали. Зато ружьё стырил. Засекут — влетит из-за тебя.
— Спасибо, Стёп, — пробормотала Катя, рассеянно глядя на стол. Никогда он не был расписным, и сейчас не был.
— Да, лан, чо.
Дети поднялись в комнату. Зажгли свет. Катин план с простынями Стёпка признал излишне осторожным:
— Нафига?
Закрыли форточку, задвинули шторы, чтобы бабаю труднее в дом лезть. Уселись ждать, держа под рукой ружьё. Ни говорить, ни играть не хотелось. В молчании они провожали вечер, а ночью в окно заскреблось.
Ребята переглянулись. Катя закрыла уши. Стёпа выстрелил сквозь шторы. Короткий щелчок вместо ожидаемого грохота дал понять, что ружьё не заряжено.
— У-я-я-у-у, — проорали за окном, яростно молотя по стеклу.
Стёпа замер, глядя на ружьё, Катя на четвереньках поползла к окну.
— Стой, — спохватился Стёпа. — Он за тобой охотится, я посмотрю.
Снаружи разыгралась вакханалия. Неведомо кто сражался с окном, раз за разом проигрывая, но не отступая. Рама тряслась, стекло скрипело, кто-то бушевал и вопил:
— У-я-а-а-а-о-о-о-у-у-у!!!
— Давай убежим, — схватила Стёпу Катя.
— Не, я позырю.
Стёпа присел под подоконник, чуть раздвинул шторы, осторожно выглянул в щёлочку одним глазом и расхохотался. Катя полностью открыла гардину и тоже рассмеялась.
За окном, повиснув на передних лапах, воевал Баламут. Увидев, впрочем, живую-здоровую любимицу, он угрозы прекратил и, вежливо мяукнув, испросил позволения войти.
— Где же ты был? — зарылась Катя носом в густой мех.
От кота несло тиной.
— Гулял?
Рассказал бы он, если бы мог, что это была за прогулка. Прослышав о Бабае, обеспокоенный опасностью, нависшей над головой ненаглядного дитя, Баламут предпринял вылазку. Три дня скитался он по болотам, лишаясь отдыха. Голодал. Ибо и охота, и сон требуют времени и негоже растрачивать его, когда чадо в опасности. Тонул, чудом спасся, коченел. Однако, никакие лишения не помогли ему обнаружить ни логова, ни хоть каких мало-мальских следов проклятого отродья. Пристыженный собственной неудачей, измождённый, осунувшийся, из последних сил ковылял Баламут к дому обожаемого дитятка, надеясь, что ещё не поздно, что ещё удастся ему хоть на последнем рубеже послужить защитой от тёмных сил.
Взобравшись по яблоне, увидев закрытое окно, почуял неладное, но прыгнул всё-таки, грузно повиснув на раме. Когтями задних лап скрёбся в стекло, чтобы разбудить Катюшу, буде она заснула. Услышав щелчок незаряженного ружья, с ужасом понял: «Опоздал! Погибает дитя, а он висит тут без сил. И ничего! Ничего! Не может сделать!» И такое отчаяние овладело им, такой гнев, что Баламут завыл в исступлении и принялся рвать когтями раму, биться в стекло. Успеть бы вцепиться в зверя, что не оставляет следов, спасти Катюшу, а с ним будь, что будет. Тут кто-то отодвинул гардину и, будто солнце среди ночи, Баламут увидел живую-здоровую, смеющуюся Катю и Стёпку в придачу.
Катюша открыла створку, и Баламут с комфортом въехал в комнату. Лёжа на тёплом покрывале, вдруг, с невообразимой ясностью понял: «Успел. Теперь всё будет хорошо».
Ребята, однако, убеждённости Баламута не разделяли. Ветер натащил облаков, небо погасло, через открытую створку вползал сырой холод. Не смея открыто соперничать с теплотой комнаты, он переваливался через подоконник, стелился по полу, обвивал ступни ребятишек, заставляя поджимать озябшие пальцы. Катя захлопнула окно.
— Ну, чо, давай шкаф двигать.
— И комод. А дверь оставим, убежим, если что, — добавила Катя.
План с простынями, на этот раз, признали годным. Связывали от души, затягивая узлы собственным весом. Одним концом обвязали Стёпу, перекрутив получившуюся верёвку через поперечину. Другой конец просунули под кроватью, снова перекрутили, обвязали Катю. Связались ещё между собой.
Увидели ружьё на полу и ящик с пластиковым конструктором, пришлось выпутываться. Разбросали детальки по комнате, оставив тропинку к двери. Вооружили Катю кубиками, чтобы кидаться.
— А мы ж не сможем убежать, — заметил Степан, в очередной раз привязываясь.
Засыпали тропинку.
— А вдруг, он только в темноте охотится?
Связывались при свете мобильника. Вместо побега уповали на когти Баламута и надеялись, что бабушка всё выдумала.
В засаде сидели тихо. Только Баламут рокотал на подушке. Измученные ожиданием и подготовкой ловушки, дети не заметили, как заснули.
***
Не счесть пяток взрослых, пострадавших от детского конструктора.
— Катерина! — разорялась бабушка, одной рукой держась за дверь, а другой потирая ступню.
Солнце вовсю взошло, но в комнату проникало неохотно: мешал шкаф.
— Стёпка, марш домой, тебя уже с собаками ищут! Ружьё спёр, неслух.
На лестнице послышались шаги.
— Я замолвил за тебя словечко, — показался в дверном проёме дед. — Ругать не будут. Ружьё оставь, сам отнесу. Катюша, распутывайся и бегом кушать, я тебе клубники нарвал.
— А можно Стёпа тоже поест?
— После обеда поест, когда приберёте всё, — скомандовала бабушка. — Марш!
— Я быро, — протиснулся Стёпка между взрослыми. — Покеда! — крикнул с лестницы.
— Тебя тоже касается, ушастая морда. Все обедать, — развернулась к выходу бабушка.
Баламута долго упрашивать не надо. Первым подбежал к мискам.
***
— Бабушка, зачем ты меня обманула? Бабая же нет.
— Радость моя, — ответила бабушка, — обнимая Катюшу и целуя в светлую макушку. — Ты такая трусишка у нас. Меня боишься, Стёпке отпор никак не дашь, по кустам шарахаешься. Шавку его эту чёрную, мелюзгу брехливую, за волкодава держишь. С Баламутом только по деревне и передвигаешься. А с Бабаем вон как получилось. Со Степаном подружились.
— Неужели ты думаешь, — продолжала бабушка, — мы тебя с эдакой напастью один на один бы оставили? Да я бы его на коврик пустила, покажись он только рядом.
— Но я же хулиганила и не ела.
— Мы тебя любим и никому не отдадим, — ответила бабушка. — Хоть всю деревню разнеси. А еда… Ну, уродилась малоежкой, бывает.
Катя грелась в бабушкиных объятиях.
— А деревня почему Бабаиха?
— Ох. Жила в старину баба одна. И так давно она жила, что в те времена люди даже слова «женщина» не знали, а называли всех замужних бабами. И никто не обижался. Любила она сказки рассказывать, «баять» по-старому. Напридумает, целый ворох. Со всей округи народ собирается. И прозвали её за то баба Баиха, а после и деревню в её честь — Бабаихой.
— А вышка-то как вовремя свалилась, — съехидничал дед. — И потоп в городе.
— Совпадение, — невинно развела руками бабушка.
— А дед Никифор почему немой? — допытывалась Катюша.
— А Никифор по малолетству барагозил с компанией, — продолжил дедушка. — Изловил я потом шалопутов этих. Вразумил хорошенько, поговорил по душам. Поспорили они на ножичек, что Никифор ночь на болоте просидит. Вот и удрал.
А ночью, если веришь во всякое, — страшно. Ночью болото пыхтит. Днём накопится на дне газ от гнилушек, а ночью выходит пузырями и лопается. И слышатся то охи-вздохи, то стоны разные, то плач. А то возьмутся пузыри лопаться друг за другом, так в темноте кажется, плывёт под водой кто. И прям к тебе.
Или блуждающие огоньки появятся. Газ из пузырей, бывает, самовозгорается, вот и чудится, будто глаза чьи светятся, да много, да в разных местах, да двигаются все. А, если ещё зверь какой прошмыгнёт или тень причудливо ляжет, тут уж — паника и беготня. Об корягу запнулся — кикимора схватила, в кусты влетел — болотник когти растопырил, в дерево с перепугу врезался — леший охоту устроил.
А болото, Катюша, доброе у нас. Каких красот ни насмотришься: и озёра, и леса, мох толстый да упругий, как пружинный матрац. Воздух, тишина.
Есть опасности, конечно. И топи, и гнус. Отвлёкся — тропу потерял, ну, так не зевай, вернись, исправься. Зато ягоды-ы-ы: клюква, голубика, морошка. И травы душистые растут. А уж осока шуршит — заслушаешься. Ветер прилетит — ш-ш-ш-ш, аж мурашки, перестанет — тишина, а потом опять. А живности сколько! Бывает: крякает, квакает, плещется, трещит. Хлюпает, булькает, перекликается.
Остановишься, слушаешь. И чувство такое, будто всё вокруг — ты. И стоишь оглушённый, разросшись до огромности, и ни одной мысли, и только можешь всего — дышать, замерев перед красотой.
— А за родителей не переживай, Катюша, — продолжил дед. Приедут через день-другой.
***
Летние деньки пахли солнцем, теплом, грибным лесом, визгами друзей, рекой с жёлтыми кувшинками, прогулками с родителями. Потом запахло желтеющей листвой, аэропортом, городской квартирой, а чуть погодя — суетой магазинов, цветами и первым школьным звонком.
