Конец игры

2016 год

1

На прибывающий поезд посадки нет. Пожалуйста, отойдите от края платформы…

2

Вокзал. Красная спинка пластмассового кресла. Пятый ряд по проходу. Леан. Ноги подтянуты к подбородку. Руки обнимают колени. Если Леан улыбнется, будет заметен неровный прикус зубов. Но она не улыбнется. Теперь – от смеха больно. Леан наблюдает – вибрация энергий приезжающих и отъезжающих пассажиров; Леан смотрит – но прохожие смотрят сквозь нее, их лица-маски – глядят пустыми глазницами.

Волосы Леан – цвета осеннего клена, объемные и непослушные, горят искрами. Веснушки на лице. Шарф вокруг шеи – широкий, до кончика носа и, если обернуться как следует, согревает в морозы. Ржаво-оранжевая парка Леан истерлась, выгорела до приглушенно-медного, землистого, свернута калачиком рядом, сиротливо. Самодельная вязанная шапочка свешивает кисточки к полу. Из открытого рта рюкзака высовывается детский ланч-бокс, на крышке – бело-розовая Kitty.

Кошка-малютка носилась по клетчатому полу. Рассвет крался через неплотно сомкнутые шторы, и свет бликовал на металле плошки. Кошка-плошка. Плоскомордая. Лакала воду. Молока не пила. Неизлечима заболела. Пришлось усыпить. До сих возле шкафа жмутся мятные шарики. Выбросить – рука не поднимается. Пахнет мятой.

Завтрак. Kitty хранит еще тепловатые домашние блины; их тесто, смешанное наскоро из простеньких продуктов, рассыпавшихся остатками по углам холодильника. Какао в термосе. Очень горячее, очень несладкое. Горьковатый привкус, но Леан с ним свыклась и, кажется, научилась любить. Сахара нет, нисколько. Сливки допиты. Кофе – тоже. Последние зернышки. Сгрызла вместо семечек, не заметив, нервничала; кофейные семечки приятно-терпко трескались, скрипели на зубах и растворялись на языке сухим порошком. Фруктовая жвачка. Подушечки в приторной глазури – Леан кидает в рот, пытаясь словить искусственную сладость; раз-два – сжевала. Покопалась в карманах, но – использованные билеты, мятые фантики, отъезженная карта метрополитена. Мусор. Из денег – пять сотен одной купюрой. Последние.

В шесть ровно в мозгу взрывался невидимый будильник, и Леан выбрасывало из сна в мучительно-серый восход. Каждое утро. Воздух в комнате был холоден, струился ручейком из распахнувшейся в ночи форточки, лез сквозь щели рассохшихся рам, трепал штору, и очертания мебели расплывались нечеткими контурами. Лакированный гардероб на ножках выглядел зловеще, с его деревянной дверцы стволовые кольца таращились, как глаза чудища. Бессонница обернула тугим обручем голову Леан, сковала тело коконом ломкой, ноющей боли. Стрессы.

Наверное, потому что Александр. Наверное, потому что Инга. «Потому что» растут и множатся, прорастают в меня корнями векового дерева. Не помогают ни кофе, ни алкоголь. Ничего не помога…

3

Октябрь. Тот самый. Дым жженой листвы. Кофе с корицей. Александр. В утренние часы уличная терраса на три стола пустовала. Дощатый пол поскрипывал под ногами, доски выглядели ветхими и непрочными. Александр. Три ложки с горкой сахара в чашке. Дотрагивался до посуды, стола, что-то вертел. Брал Леан за руку. Тяжелые движения, твердые шаги и рано начавшие вылезать волосы. Хмурился, узкие очки на переносице. Пересказ новостей. О работе – конечно. Информационные технологии – если бы она что-то понимала. Кивнула. Им следует летом уехать из. Уехать из – ей давно хотелось. Кивнула. К берегам Средиземноморья. Кивнула. Решено – летим.

Он прежде часто переезжал. Военный в отставке, к сорока – пенсия, теперь – небольшой бизнес. Ну, как – на жизнь хватает. И на билеты до моря. В его прошлом – двадцать лет брака, двое детей и дурацкий развод; сказал, после сорока многие разводятся, потому что в двадцать неудачно женятся. И – очередной переезд, или перелет сложно-запутанными траекториями: Петербург-Москва-Самара-Петерб… Человек, вышедший на нее из колыбели ветреного Питера. Он заметил Леан на веранде, ее голос, заказывающий вспененный латте.

Ударение на «а», ты не знала?

Она черкала в блокноте, подняла на мужчину голову. Он поправил на носу очки. Нет, ее не учили правильному произношению, ничему не учили.

Мы читали с бабушкой сказки и пили чай на крыше. Я представляла, что крыша – сказочный чердак, с которого можно улететь. В портал новой реальности. А ты зануда. Я учусь рисовать. Начинать в тридцать – поздно или рано?

Леан повернула к нему листы с набросками. С веранды вид красивый – плесневый кирпич, изодранная штукатурка низеньких, накренившихся домиков и спертых душным воздухом тупичков. Там, в переулках – Подколокольный, Старосадский, Подкопаевский, столько смешных названий, она уж не вспомнит. Ему понравились картинки, эти потекшие и смешавшиеся в радуге акварельки, обведенные черным маркером контуры. Он повертел в руках, приблизил к лицу и потрогал бумагу – шершавилась. Хотя в сырой осени и грязных дворах он не находил ничего привлекательного, да и в рисовании – если бы он что-то понимал. Но они друг другу понравились. И тем страннее сей факт, потому как Александр уж более не намеревался заводить серьезных отношений, а Леан уверилась в неспособности находить с людьми общего языка. Почему-то с ним оказалось легко. Почему-то он ее выслушал. Почему-то она рассказала: о той одиноко сидевшей рыжей девочке за последней партой, об уборке кафешных столиков в шестнадцать вместо дня рождения, о ранней смерти матери, нет, отца она не помнит. Сирота. Почти. И язык – один, анатомически, перекатывал жвачку во рту. Языки, анатомические, трогали друг друга.

Потом начался листопад. Апоптоз – он ей сказал. Генетически запрограммированная смерть. Конечно, они не уехали из. Не успели. Теперь «апоптоз» всплывает в ее памяти каждую осень, и Леан навязчиво крутится кошкой за собственным хвостом, пытаясь дотянуться до него и распутать головоломку, причину спланированного природой увядания. Леан, начитавшаяся эзотерической литературы – читала она тщательно, с карандашными пометками на полях, – верит в вечность душ, в бессрочное и безвременное. Они с Александром снова встретятся. Вселенские законы, которые для нее истины. Остались памятные вещицы, еще – кольцо, из платины, уже соскакивает с пальца, и любимый кашемировый свитер. Слишком зеленый, как будто вот-вот окрасит. Ей идет цвет сочной листвы.

4

Инга – этим именем можно гвозди вбивать – жалуется Леан на надоевшие будничные салаты помидоров, огурцов, авокадо. Она говорит, черри. Она говорит, томат. Латук, сельдерей, витиеватая на произношение и внешность зелень. Ингу учили правильно выговаривать и дали правильное образование. МГУ – по-московски выверено.

Только Инга такая тупая.

Инга крошит в миску поджаренные гренки, посыпает густым слоем пармезана. Она говорит, бри. Она говорит, рокфор. Смешивает с овощами креветки, младенчески-розовые внутренности раковин, нежные моллюски. Но ей надоедает домашняя рутина и, в тоске преодолевая череду нескончаемых дней-близнецов, Инга шагает бездумно вдоль изобилия витрин гипермаркета, не глядя сваливая в тележку броские упаковки, пачки твердого, пакеты сыпучего, сосуды вязкого, коробки хрупкого. По утрам Инга предпочитает гранолу. Она говорит, пеканы. Она говорит, маракуйя. Это для тонуса кожи. Инга глотает капсулы, которые называет витаминами, мейд ин ю-эс-эй.

У-ла-ла ин эл-эй (1). Леан мысленно передразнивает Ингину манеру произношения, этот взвизгивающий в конце фраз голосок.

Инга настойчиво рекомендует Леан употреблять правильные продукты. Не экономить. У нее в обиходе ворох советов. Конечно же, правильных.

– Что такое пеканы, Инга?

Инга морщит носик, маленький, плюшечкой, на нем прыщик, замазан тональником; тональником ценой в пять тысяч.

Мозг Инги не только формой, но и размером походит на плод пекана.

– Пекан похож на мозг?

Инга показалась Леан женщиной лет сорока. Но их возрастная разница составляет ровно год и неделю. Инге тридцать пять.

Инга говорит, ей знакомо одиночество. Неумелое сочувствие. Или – издевательское. Инга – соучастница многолетнего брака и жительница многоквартирного улья, увязшая в показательно идеальных отношениях – подчеркивает, повторяет дважды или трижды, она-то с мужем счастлива. Не то что.

– Все мужчины уходят. От одной жены ушел – от другой тоже уйдет, – подытоживает, она-то в людях разбирается, ей давно все про всех ясно. – А вот мой муж… –  на «муже» взлетает ввысь голос, – влюбился меня с первого взгляда. Не хотел меня на работу отпускать – переживает, не случится ли что. Он меня так любит, так… до дрожи потерять боится, представляешь? Уж все мне завидуют. Никому сказать ничего нельзя – завидуют, смотрят злобно. Мне что же, молчать теперь? Это другие ныть привыкли. Не то что.

– Он умер.

– Ой, – повисла пауза, – ну, – пауза висела и висела, мучительно и долго.

И тут Инга открывает рот, вываливая вопросы гнилыми ошметками – что случилось. С Александром что случилось. Разве в таком возрасте может что-то случиться.

Иногда люди уходят без предупреждений. Посреди жизни – сегодня есть, завтра – нет. Человек не просыпается. Не открывает глаз. Не дышит. Сорок девять – какая старость, не выдумывай.

Инге кажется, после сорока жизнь заканчивается; она панически боится стареть, колет ботокс, вечная клиентка косметологических салонов.

– Сочувствую. Встретишь нового, – выдыхает и хлопает глазами – большими, слегка навыкате, – в который раз уточняя, что она замужем. Счастлива. Вдруг кто-то забыл. – У нас вон у соседки тоже муж умер, и ничего, ходит, улыбается.

И я думаю, лучше бы туда Инга отправилась. Вместо. Глотаю слезы. Инга говорит, живи дальше. Говорит, незаменимых нет. Кидает безучастно, будто со столбом разговаривает, и кривит накрашенный рот. Меня трясет. Чертыхаюсь. Реву.

5

Ничего не помога…

Леан подтягивает рюкзак, закрывая его разъехавшийся рот. Полая, полегчавшая Kitty. Листы. Статьи. Переводы. Слова. Работа. Надо сдать. Получить деньги. Но когда она с улицы стучится в контору, когда без образования – часто платят меньше обещанного. Если вообще на работу берут. Леан соглашается – заплатите уж сколько; есть по-прежнему хочется. Потом – к Инге, другая работа, только устроилась. Работ много, а денег нет.

Не хочу. Встречаться с Ингой – не хочу. Воротит. Но завтра – снова буду на месте. На вокзале. И послезавтра.  И – всегда. Жду, когда ты вернешься, А.

Леан не знает, куда уходят души после смерти, но возвращаются они наверняка поездом. Невским экспрессом. Она огибает вокзал, змейки перронов и змейки составов, у крайнего пути тарахтит страшная ржаво-зеленая морда локомотива.

Измученное лицо паровоза. Нужно его погладить, и он перестанет быть таким несчастным.

Лимит пропусков через турникет закончен. Леан проскальзывает в метро за нерасторопным толстяком. Женщина из будки кричит – «неужели не можешь заработать, и не стыдно же».

В голове воображаемый список продуктов с пометками срочное и безотлагательное, что по сути одно и то же. С решением сократить перечень пунктов до минимума и вместить максимум в пять сотен, но гипотетическое меню выходит чересчур кратким. Удалять из него нечего. Как выбирать между хлебом и водой. Аптека. Анальгетик. Дорого. Но боль бывает нестерпима, и Леан теряет от боли сознание. Инга говорит, она бы вытерпела, потому что – «вон у соседки тоже также, и ничего». И вообще, у Инги, у самой, пятку покалывает.

На десятисантиметровых шпильках скачет. Цокает. Конь. Даже грива имеется.

Леан, ослабевшая, но в совершенном сознании, продирается наперекор толпе – перепутала потоки очередей на эскалаторы. Подъемы и спуски. Длинные переходы на Комсомольской: что по улице, что под землей – все равно не там оказываешься, словно роющий траншею слепой крот. Тошнит. Она присаживается, обтирает подолом парки скамью, пропускает поезда; поезда на смежных линиях особенно прожорливы, питаются людьми, перемалывая их меж перегонами станций, и демонически грохочут.

Лучше бы Ингу съели.

Леан уставилась в кафель белой стены, подкрашенной желтыми огнями подземки. Она опять опаздывает. Хронически опаздывает, ибо хронически задерживается. Неподвижно-застывшая. Тяжело сосредоточиться, потому что при бессоннице думать не получается. Больно думать. Туман в голове. Колышется. Раскачивается. Туда и сюда. Леан трогает свои руки, пытаясь узнать себя. Узнает. Поднимается. Вторая попытка – найти верный хвост очереди к эскалатору и выпутаться из лязгающих лабиринтных металлоконструкций подземки. Леан бежит – ноги дрожат – по лестницам и платформам, силясь обогнать само время.

Погладь несчастный паровоз.

6

Октябрь. Рассеянный солнечный свет лился в окна, рассыпая кружевной узор, плетение на веранде той крошечной кофейни. Капучино, сахар, молоко. Три ложки сахара с горкой. Александр. Склонился. Хрупкое, ускользающее тепло, предчувствие потери. Легкое соприкосновение, щека к щеке – прижалась. Не уходи.

Октябрь. Не тот. Но запах корицы?

На краю сознания плещутся мысли.

Вот если бы мысли могли топнуть или топиться.

Корица – цепляется память за специю, посыпая приправой дорожку к прошлому, дорожку к Александру; Леан доставала горячий противень со сдобными блестящими булочками; выпечка щедро сдобрена корицей. Леан смеялась. Александр занял кухню, занял собой все пространство, его так много, и вещи фейерверком вокруг, бардак. Леан улыбается. Леан плачет. Сражается с двойственностью желания прекратить и продолжить изводить себя воспоминаниями.

Мнимые фотокарточки – мое воображение. Я и сейчас, сквозь гул поезда и пот толпы, улавливаю фантомный пряный аромат сдобы и сухих трав той осени.

Съезжая в тот год от – с кольцом на пальце, в зеленом свитере – Леан вернулась к бабушке, в квартирку – не далеко и не близко – в получасе езды от Ленинградского. Там – пятиэтажка, красный кирпич, крыша треугольником (у бабушки когда-то ключи от крыши хранились, работала в ЖЭКе), две комнатки на верхнем этаже с видом на станцию.

Ба – древняя. Милая старушка, воспитывала Леан. Ну, как воспитывала – Леан росла травой в поле, уж как получится. Ба лет за девяносто тогда перевалило – возраст, в котором начинаешь сбиваться в летоисчислении. Сколько себя Леан помнила, ба уже была старой-старой, а еще тонкой, невесомой. Серебристая пыль на ее голове, ссохшееся тело в хрустящей ткани домашнего халата. Ба забывала о линейности времени и разговаривала сама с собой. Тихонько сидела, покачиваясь, глядя на мелькавшие макушки поездов за деревьями, словно тоскуя по чему-то невиданному. Походила на человека, спавшего с открытыми глазами. Радужка глаз была подкрашена коричневато-золотистым, цвет разбавленного чая. Чая, которого они больше не пили на крыше. Ба тоже никогда не уезжала из.

Дома ряды книг, много-много, по стенам полки – дед-ремесленник еще сколачивал – до потолка, и целой жизни не хватит разобраться в этом кладбище слов. Обтрепавшиеся книги, с заломами на страницах и с надломленными душами умалчивали тысячи историй, и пыль кружилась. Поздними глухими вечерами, возвращаясь с подработок (работала Леан тяжело, спала плохо, едва выбираясь из опоясывающей скорлупы бессонницы в просветы ясно-морозного сознания), Леан проветривала квартиру, настежь распахивая окна. В свободные дни собирала нехитрый завтрак, пока ба просиживала на табуретке, то держа переплет вверх ногами, то рассматривая почти слепыми глазами надорвавшийся книжный корешок. Ба говорила, совсем не видит. Говорила, буквы слипаются в гусенички. После еды Леан читала ей вслух, расправляя гусеничек в бабочек.

Родителей Леан не помнила, мать – умерла молодой, отец же создал новую семью и создал нового ребенка. Леан забыла лицо отца. Не узнает теперь на улице. Фотографий не осталось, хотя она все шкафы вверх дном перевернула. Шкафы на ушах стояли. Соседка донесла, мол, у Леан сестра есть, почти двойник – такая же оранжевая и в крапинках, как морковка.

Интересно, вторая морковка вышла счастливее первой? Первая-то морковка комом.

Но вот Леан открывает дверь в квартиру – никого. Возвращаться не к кому. Дважды в году она относит бабушке цветы на могилку. Ба ушла следом за.

7

Несчастный паровоз. Несча…

Люди в метро крутятся, точно в воронке смерча. Вниз, скрежет лестницы, зажата в толпе, в руках – скромный пакет-майка с едой из сетевого супермаркета.

Работу приняли, денег так и не дали. Через неделю зайди. Тьфу. Разменяла единственную купюру. Истратила.

Разделительная черта на платформе – на границе и на грани. Свет фар мчащегося поезда, сигнальный гудок, свист. Посадки нет. А на поверхности, на улицах, дворник сгребает в кучи охапки палой листвы. Апоптоз. Умирание. Октябрь. Год другой. Подъезжает переполненный состав – толпа вбивает Леан в вагон. Леан продолжает жить.

Уехать бы из. Проблемы так похожи на крошки в истертом турецком ковре; эти ковры у всех на стенах висели, потом на пол были скинуты, из квартир перебирались в деревенские домишки, кочевые турецкие ковры. И пыли из них не вытрясти ни на каком снегу, сколько по ним ни хлопай. 

Двери вагонов хлопают перед носом. Людей стискивает, придавливает, и если те рты открывают, то отчетливо пародируют картины Мунка, очень глупо, очень гротескно. Переход, новая станция, а как будто прежняя, мигают ветки разноцветно: красно-коричнево-оранжево.

Неприятно прижиматься в метро к незнакомцам. И я не хочу знакомиться, чтобы прижиматься к уже знакомцам. Ты мне не нравишься. Отойди. Мне надо дождаться правильный Невский экспресс. Как выглядит правильный? Не знаю, но увижу – пойму, и если погладить лицо того одинокого паровоза…

Александр шел по перрону. Леан – провожала до купе. Поезд отправлялся. Он прикладывал ладонь к стеклу изнутри вагона, она – снаружи. Они склеивали руки через прозрачное препятствие, но не чувствовали преграды. Скоро вернусь. Пара дней. Туда и обратно. Не вернулся. Его привезли. И теперь Леан ходит по платформам, разглядывает застывшие на конечных путях, где тупики обрывающихся рельс, длинные зеленые, синие и красные составы-змейки, протягивает руку, ищет Александра, но – в окнах чужие лица, взмахи чужих рук. Александра – нет. Леан верит, что где-то там, за горизонтом жизни они встретятся.

Только на дверях метрополитена написано «выхода нет».

8

Инга. С девяти до семнадцати в будние дни просиживает в просторном кабинете, звонит по телефону, разбирает корреспонденцию, готовит шефу кофе и выполняет пустяковые поручения. В том году на работу устроилась, потому что дома скучно, а так, говорит, муж ее любит – сколько-то сотен раз она повторяла «любит» – и обеспечивает, занимает должность главного редактора в модном журнале, начитанный, грамотный. Совершенный муж в этой помойке несовершенств. Инга подала документы в вуз, планируя получить следующую неуместную профессию какого-то там управленца чего-то там – тарам-парам. Ее диплому суждено осесть там же, где похоронены сертификаты и грамоты, водительские права и прочие важные, но обесцененные документы. Время все и всех хоронит. Но Инга упряма, насилует информацию и насилует информацией.

Инга и Леан сталкиваются вечерами на верхних этажах бизнес-центра на Краснопресненской. Чередуются, как солнце и луна. Два постовых на пересменке.

Это стеклянное здание

скайскрейпер (2)

похоже на тысячи других

скайскрейперов

небоскребов из слезливых ю-эс-эй-фильмов, от которых всех тошнит. Стекло волнисто отражается в Москва-реке, а набережная пятнистыми лампами фонарей отражается в стекле. Внутри стекла – люди в черных костюмах и очках в черной оправе. Громко-звучащие имена дизайнеров. Архитекторов. Художников. Колоритных персон и очень московских снобов. Их, разумеется, мутит от всего нерусского, от скайскрейперов и старбаксов; но стаканы с логотипом «Старбакс» слишком очеловечено спариваются, влезая друг в друга, и размножаются в местных урнах. Офис на верхних этажах арендуют американцы.

Инга и Леан перекидываются бессодержательными фразами, бросая друг на друга украдкой взгляды, пока Леан стаскивает потрепанную полуспортивную куртку, пока Инга надевает пальто цвета зимнего снежного неба. Инга словно соткана из воздуха, оттенков прозрачно-голубых, в облаке туманна и серебра. Ее черные локоны

грива лошади

аккуратно уложены, спадая каскадом на спину. Инга достает из шкафа лакированные сапоги, сменяя изящные брендовые туфли. Сапоги блестят в свете ярких ламп. У них длинная острая

цокает копытами

шпилька.

У Инги несчетное количество обуви. У Леан – пара кроссовок. Леан раскидывает вещи в холле приемной. Инга копается в клатче размером с бело-розовую Kitty. Инга подкрашивает губы, нанося матово-холодный, неспело-вишневый тон. Леан не пользуется косметикой. Инга никак к Леан не обращается. Леан избегает называть Ингу по имени. Так они и вращаются – каждая по своей орбите. Леан кажется Инге инородным элементом в этом чистом, стильном офисе, где можно утонуть в коже мягких кресел и выпить эспрессо из чашечки на два глотка. Инга кажется Леан идиоткой.

Инга спрашивает, правда ли меня зовут Леан. Нет, не Лена. Я не переставляла буквы в имени. Ясно? Инге не ясно. Протягиваю паспорт. Фамилия и отчество там – русские. По-дурацки, насмешливо-русские.

Инга пожимает плечами, хмыкает, возвращает документы.

9

Знакомство с Ингой началось с опоздания Леан. Инга не поздоровалась, встретила нахмуренным лбом, обрушив вопрос, почему сотовый Леан недоступен.

Годы убивали старенький телефон Леан, превращая в отжившую частичку прежних коммуникаций. Он больше не принимал вызовы Александра. Стал ловить помехи, и пробивающиеся из трубки голоса отдавались неразборчивым эхом. Однажды Леан умышленно оставила отслуживший свое аппарат на витрине среди бумажных салфеток и кремов для рук.

– Ты указала в резюме вымышленный номер.

– Я сама позвоню, если мне надо.

– А если надо мне? Зачем Маркус пригласил тебя на работу?!

– Я ему понравилась.

– Откуда такая самоуверенность?

– Нет никакой самоуверенности. Я. Ему. Понравилась.

– Ты ошибаешься, – Инга скорчила глупую рожицу; гримасничающая Инга выглядела, точно аутичный ребенок.

И – Инга ошиблась. Она часто ошибалась. Постоянно.

На рабочем столе – фотография девочки лет десяти. Улыбчивая. Торчат косички. Пышные бантики. Платье. Чистенькая. Беспечная, беззаботная девчонка из благополучной семьи. Ее ребенок – тыкала Инга снимком в Леан.

При виде чужих деток Инга улыбается. Охотно поддерживает беседы, иначе какая она женщина. Что ж, я не женщина.

– Это Джин-Луиза, – Инга все тыкала в Леан рамкой с фотографией.

– В честь персонажа Ли?

– Или – что? Луизы Хей – слышала? – Инга сморщила лицо, мимика подвижная, черты мелкие, бегали, делая ее похожей на обезьянку. Только глаза особенно огромные, таращились, карандашом жирно подведены веки.

– Луиза Хей – псевдоним.

– Муж придумал дочке имя. Мы решили дать двойное. Это оригинально.

– И как вы к ней обращаетесь?

– Вишенка. Муж придумал.

– Вишенку?

– Нет же, – взрывалась Инга, – Луизу. А мой муж…

– Джин-Луизу? Инга, ты любишь Кафку?

– Мой муж…

Бессвязную кашу в голове Инги и сей бессмысленный диалог, который чем далее заходил, тем более запутывался, прервал вошедший мужчина. Маркус, управляющий. Хэллоу. Леан по странностям судьбы оказалась похожа на его дочь, затерявшуюся где-то в лабиринтных металлоконструкциях – наземных и надземных – Чикаго (позже Леан узнает – что рельсы в Чикаго тянутся вдоль домов, рельсовые тротуары, а девочка в свои восемнадцать, до смешного самостоятельная и деловая, удрала с не менее юным возлюбленным.) Маркус – американец, по-русски изъясняется с сильным акцентом – не напомнил Леан никого. Ему – около шестидесяти, в неброском костюме, держится прямо, доброжелательно, и неверный телефон Леан в резюме его не волнует.

Но номер все же придется зарегистрировать для оформления соцпакета. Так примите на работу. Вы уже приняты. Где вы изучали английский? Нигде. Александр помог. Три года помогал. Три года и три месяца до того, как… Потом приехал поезд. Нет, никто никого не переехал. Приехал. Кейм (3).

Инга не хотела делить приемную: ее компьютер, ее телефон, ее стол, ее кресло. Не хотела делить ничего из того, что находилось в офисе и за его пределами – ее набережная, ее улицы, ее Москва. Инге принадлежало все в этом мире. Уходя, она сунула фотографию Джин-Луизы в ящик стола. Леан услышала за дверью удаляющееся цоканье Ингиных каблуков.

10

У меня нет лакированных туфель. Никаких нет. У меня ничего нет, потому что у Инги есть все. Закон равновесия. Мы держим баланс во вселенной, и космос смеется сквозь небо над нами, глядя, как Инга захлебывается в множественных оргазмах, потому что – «Лена, я же не виновата, что мне так повезло».

Обнаглевшая Инга округляет напомаженный рот.

– Не затыкай меня, Лена. Что, мне молчать только потому, что у тебя муж умер?

Инга удаляется с сигаретой и чашкой эспрессо в прохладный сумрак открытой галереи. Ее черная грива колышется на слабом ветерке, а рот выпускает дым. Инга, чуть запрокинув голову, подносит к губам чашечку, закрывает глаза. Леан врывается в галерею и выбивает из рук Инги чашку. Едкий кофе плескается на белую блузку Инги, кружка – крошится о пол.

Леан. Леан. Леан. Запомни, блядь.

В ушах Леан все еще стоит звон расколовшейся чашки. Инга выпучивает глаза. Собирается закричать, но зрителей нет, потому стоит, окаменевшая, и лишь сигарета тлеет оранжевым угольком меж пальцев.

– Я этого так не оставлю! Здесь есть камеры! Я расскажу Маркусу!

– Пошла ты.

Представь, как Инга оргазмирует тем редким типом оргазма, который почти ни одна, совсем ни одна женщина не испытывает – «мне повезло, Лена, не молчать же». Молчи, блядь.

11

Несмелые лучи утреннего солнца сквозь ломкий орнамент деревьев обнимают Леан. Она пробирается по усыпанным многолетней – умершей – листвой незаметным тропинкам. Покосившиеся оградки, влезшие в землю надгробия. Александр наблюдает – она знает, чувствует его невидимый взгляд. Леан перечисляет имена на встречаемых могильных плитах и разговаривает вслух. Ей кажется, Александр отвечает. Леан слышит его голос. Она слышит голос.

Алекс, я ее чуть не убила. Надо было, да? Сбросить с галереи. Столкнуть вниз. Она бы разбилась насмерть, и ее мозги бы соскребали с асфальта.

Октябрь. Очередной. Листопад. Апоптоз. Осеннее обострение. Вокзал. Топчутся пассажиры у билетных касс, спит табло с расписанием поездов дальнего следования. У перронов застывшие на старте составы. Бледное лицо Леан – ее отражение – плывет в окнах вагонов. Хроники одного бродяги; на площади трех вокзалов много бродяг. И на втором этаже, в зале ожидания, среди других заблудившихся живых и покойных душ Леан жует бутерброд и смотрит в панорамное окно, как просыпается город.

Я  вижу твой силуэт среди хаоса спешащих прохожих. Забери меня отсюда, А.

12

Новый день, и Леан перенимает рабочую эстафету. Инга делает вид, что не помнит о вчерашнем инциденте. Почта, звонки, интернет. После двадцати ноль-ноль – поздние посетители. Они неторопливы и меланхоличны, словно боятся нарушить сонную тишину вечернего сумрака. Беззвучные приветствия, незаметные улыбки, кивки и жесты. Отражения фигур в длинном окне. Внизу загораются огни города, как светляки. Кофе-машина: заправка зерен, помывка, выбор меню. Леан моет чашки и раскладывает салфетки. Клиенты. Кофе. Печенье – круглое, сахарное, оно рассыпается с легким хрустом и тает во рту. Леан больше не нужно искать еду, оставленную на фуд-кортах торговых кварталов – аванс стукнулся на карточку, потревожив новый мобильник; на столах тогда было для нее много нетронутых гамбургеров и картошки-фри – Леан никому не рассказывала.

Вечер, 22.22. Леан ищет знаки, которые привели бы ее к нужному Невскому экспрессу. Закрывает глаз монитор, затихает гул компьютера. Леан щелкает по выключателю, гаснут потолочные лампы, и тут добрым приведением входит Маркус. В худи, на голове плотная шапочка, на ней флюоресцируют буквы dress to kill (4), в руках – полулитровый стакан кока-колы из Макдоналдса. Они сталкиваются в дверях. Хай.

– Не спится.

Он живет на Беговой, по утрам обыкновенно топает пешком до офиса – пять километров. Спортивная ходьба. Следит за здоровьем. Не курит и все такое прочее. Крепкий, подтянутый. А ночная Москва – красивая, он говорит. Они так и стоят в темноте, а где-то внизу, по набережной, носятся автомобили. Привет.

– Леан, вы знаете, кока была изобретена как лекарство от головной боли?

– Потому что содержит кофеин?

– Кокаин.

Маркус проходит в черное лоно офиса и опускается в не менее черное кресло, Леан – напротив, их лица – черно-оранжевые в свете далеких фонарей. Мужчина принимается вычерчивать на смеси английского и русского дорожки чикагского лабиринта – про жизнь, оставленную на другом материке, семью и сбежавшую дочь. Очень тихо, и Леан прислушивается к дыханию Маркуса. Его сбивчивый голос. Нет, у его дочери не красные волосы. Они не называли ее морковкой. Как – помидорка? Нет, тыковка. Морковка – это тоже ласковое прозвище? Он смеется, но смех его обрывается. Леан не видит, как в черноте полуночных теней его лицо искажает боль. Прошу прощения. Он потирает виски и прихлебывает колу.

– Она жива?

– Моя дочь? Жива. Ты бежишь от родителей, а дети бегут от тебя. Я вырос в Неваде. На ферме. У нас были коровы. Много коров. В двадцать уехал в большой город. Окончил университет. Отец просил навещать его. У меня не было времени. Вскоре у отца умерли коровы на ферме. Внезапно. В вентиляцию попало… забыл это слово… забило вентиляцию, и коровы задохнулись. Все коровы. У меня не было времени приехать.

Он трет виски и втягивает колу из соломинки, сдвигает брови, над чем-то сосредоточенно думает.

– Ка-кашки!

– Простите?

– Штука, которая забила вентиляцию. Ка-кашки.

– Говно.

– О’кей, Леан, вы подготовили папку, которая на моем столе? Подготовьте перевод… Прошу прощения за поздний визит. Я думал, вы ушли уже. Голова болит сегодня особенно.

– Я думала, вы пришли меня уволить.

– Как?

– Я плохо работаю, не улыбаюсь и одеваюсь черт-те как. Еще у меня бессонница. Это примерно, как особенно больная голова, только не сегодня, а постоянно. Ежедневно. Всегда.

Потом она ему все вываливает – чертит на смеси русского и английского дорожки московского лабиринта. Разумеется, Москва – красивая. Маркус качает головой и улыбается, периодически вытягивая губы и захватывая ими соломинку. Может, не понимает всех слов.

– Вы же видели записи с камеры. В тот день на галерее…

– А-а, камера… Камера. О-у, да…

Или наоборот – все понимает? Это одиночество, сдирающее кожу. Одиночество, погребающее заживо. У меня не осталось ничего, кроме вокзала и коробки Kitty.

– Инга говорит, одиночество дано ровно настолько, насколько его можно себе позволить. Она говорит, надо разрешить себе быть счастливой. Она говорит, человек жив, невзирая на обстоятельства. Подобно губке, Инга слизывает грязь с поверхности – эту эстетическую фразеологию, выплевывает оболочки слов, без эмоций и смысла. Она складывает цепочки высказываний, умопомрачительные, поучительные, жизнеутверждающие, увековечивает их на стене собственной интернет-страницы. Она собирает, копирует, цитирует. Она открывает браузер, пробиваясь в паутину сквозь помехи картинок из мятых младенцев и растиражированных острот. Яндекс – история – просмотры – ссылки – клики – автоматически сохраненные пароли – следы Инги красными ранами сочатся из виртуальных ресурсов, вываливая скудность ее внутреннего содержания. Удалить историю. Не хочу быть свидетелем, но Инга выворачивает и выворачивает себя вместе со своими кишками, какашками и оргазмами. Все – говно. Я пью вечерний кофе и чищу компьютер. Это отвлекает. От мыслей. От Алекса. Я ненавижу эту тупую блядь и жалею, что не столкнула ее с галереи. Понимаете?

Леан глубоко выдыхает.

– Стоп, – Маркус вскидывает руку и растопыривает пальцы, едва не уронив стакан. – Вызовите такси и езжайте к себе домой. Я оплачу. Позвоните мне после. Позже.

– Нет.

– Вы мне нужны здесь. Кто будет… здесь этот бардак? По правде говоря, вы отлично справляетесь. Коки?

– Она вам помогает от особенной головной боли?

– Нет.

– Почему вы меня не уволили?

– Я… не хочу, – ей кажется, или она улавливает в его голосе нотки недоумения; его недоумение, призывающее Леан заткнуться.

– Ладно. Давайте колу.

Темнота, и два силуэта у окна. Они пьют кока-колу из одного стакана, но из разных соломинок. Кто-то на столе, в карандашнице, заботливо оставил так вовремя пригодившиеся трубочки.

13

В тот год, после ухода Александра Леан потеряла сон. Не могла подняться. Выбраться из дома. Пила сильнодействующие препараты. Счастье сквозь антидепрессанты. Работы не было. Голод. Счета за квартиру. Деньги заканчивались. Страшно похудела.

Знали бы люди, крепко спящие по ту сторону полуночи, фредди-крюгеровских-найтмэр (5), сколько таких леан тихо сидят по норкам, прячутся, не выживая и не справляясь.

Она подрабатывала.  Прилипла к стулу, застыв в одной позе, голая, под горячим желтым светом, и лампа била в глаза; было жарко, струился пот. Часами – неподвижно. Мышцы затекали. Не шевелилась. Молчала. Ее рисовали. Очень уж дурно делалось от этого всего, но бегала с точки на точку, из студии в студию, стены художественных заведений, маленькие классы. Леан, натурщица.

Мне перестало быть стыдно. Я раздевалась перед толпами людей. Все равно. Никому ни до кого нет дела. Гребаное искусство.

Еще убирала. В закрытом художественном клубе – катакомбы мегаполиса, престижный район. Посуду мыла, полы, стулья, мольберты, разбирала инструменты, развешивала картины – чудаковатые мазки масляных пятен, смешение оттенков. Блестели густо измазанные холсты псевдоматиссов и псевдокоровиных. Пафос, и дамы – вычурно одетые, с глянцевитыми искусственными ногтями, пальцы в кольцах, на запястьях массивные украшения. Псевдогламур. Псевдороскошь. Безвкусица. Женщины беседовали о живописи, словно бы разбирались в ней, и чем более беседовали, тем более нелепо звучали их разговоры. Взмахи кистей, мастихина, стойкий запах красок и растворителей. Кондиционеры не справлялись в лабиринтах подвальных залов.

Леан вывозила мешки мусора: жирные коробки, упаковки, пустые бутылки редких вин. Пироги, пицца, нарезки тонкого мяса и сыров, крошечные пирожные, канапе – заветренные, подсохшие, развороченные на тарелках. Склизкая и засохшая еда – Леан кидала в ведро. Сгнившие экзотические фрукты, протухшие деликатесы. Липкие чашки. Бокалы в пятнах, с подтеками. Сводило желудок от голода. Душно. Головокружение. Обморок.

Леан приезжала потом, в его – Александра – квартирку, в спальных районах Юго-Западной. Его младший сын первым рейсом из Петербурга: роста невысокого, глаза яркие, зеленые-зеленые, крепкий, симпатичный парень – копия А. Светлые тонкие волосы прятал под бейсболкой, потому что. Щурился. Леан не хотела запоминать лица молодого Александра – отвернулась. Мать скоро приедет, сказал он, потому что. А ты тут никто, потому что. Ну, так вышло. В сорок девять умирать никто не собирается. Леан собрала свои вещи, а молодой человек скользил по ней оценивающим взглядом, безмолвно давая понять, скорее бы она убралась с этой – его – жилплощади. Теперь огромная пустота вместо сердца.

Конец игры.

14

Маркус, пожалуй, мне лучше. Не так чтобы, но. Спасибо. Простите за тот вечер. Я гуляю в парке. Питаюсь – достаточно. Психотерапевт говорит, положительная динамика.

Все заканчивается. Хорошо. Насколько вообще хорошо может закончиться эта история. На Краснопресненской Инга больше не работает. Леан является в офис немного уставшая, с покалывающей головой, как после перенесенного гриппа, но с ощущением внутренней легкости. Не тот октябрь морозит щеки. Шею Леан обматывает широкий шарф, закрывая лицо до самого кончика носа. Фотография Вишенки в ажурной рамке пропала со стола. В офисе – миловидная девушка, спокойная, молчаливая. Там же, на открытой галерее, новенькая сотрудница передает – «Леан, Джин-Луизу сбила машина, бедный ребенок, такая короткая жизнь, послушай, Леан, поможешь мне с?» Леан пьет кофе, запрокидывая голову, подносит к губам чашечку, ее ярко-красные волосы раздувает ветер – «сейчас, конечно, помогу, бедный ребенок, мне жаль».

Джин-Луиза в этой истории так и не выросла. Второй книги не будет. 

15

А я иду, в другом октябре, все осень, и осень, и летит листва без остановки. Двигаюсь к финалу запрограммированным высшим разумом человечком.

Торговый центр – Инга. Стоит у рядов витрин, вешалки с платьями – трогает, перебирает, материал поглаживает. Но лицо – пустое и серое, безжизненное, глаза ввалились, волосы несвежие зализаны в хвост. Замечает Леан. Смотрит прямо – не здоровается, губы сжаты в ниточку. Но глаза ее вспыхнули, чуть веко дрогнуло.

– Сочувствую.

Инга падает. Платья разлетаются. Инга кричит. Руками стучит по полу. Молотит воздух. Бьет себя. Расшвыривает вещи, опрокидывая стойку с одеждой, рвет ткани. Сбегаются люди. Что-то случилось? Разве в таком возрасте может что-то случиться?

Леан больше ее не видела. Кто-то рассказывал, Инга спятила, не выходит из дома, не ест. Совершенный муж Инги греется у берегов Средиземного моря, без нее, но с любовницей, лет на пятнадцать его моложе; в печатном издании он не числится, и вообще – эмигрировал. Леан перестает следить за Ингой в социальных сетях.

16

На Краснопресненской, на верхних этажах, котенок по офису носится – крошка, хвостик короткий, тельце тощенькое, девочка буро-рыжая, пушистая – Шоколадка. Маркус говорит – Kitty. Так и называют ее – двойным именем: Kitty-Шоколадка. Двойное имя – оригинально. Никто не знает, как кошечка сюда попала, но прижилась.

Человека нет. Его нет уже целую вечность, и порой кажется, не было никогда. А я смотрю и смотрю на железнодорожные составы, провожу пальцами по пыльной стороне их окон. Рейсы, на которые посадок нет. Пока нет. Вот так, бежишь-бежишь, выдуманный кем-то человечек, преодолеваешь препятствия, и – затемнение, свет гаснет, спектакль заканчивается; Маркус сказал бы – гейм овер (6).

Или: конец игры – начало. Локомотив оскалит улыбку-решетку и посмотрит большими глазами-окнами, готовясь к дальнему путешествию. Объявят посадку на поезд, и проводники будут стоять у дверей вагонов, проверять билеты и желать счастливого пути.

Леан, не могли бы вы съездить в? Это значит – уехать из. Конечно, Маркус. Она возьмет билет на Невский экспресс, и это будет правильный поезд, а потом спросит, не хочет ли он выпить коки. Он улыбнется, вспоминая тот давний вечер. Леан покажет новые наброски, которые будет черкать в блокноте. Она учится рисовать. Начинать в тридцать пять – поздно или рано?

(1) У-ла-ла ин эл-эй – отсылка на песню U-la-la in L.A. «Slade».
(2) Скайскрейпер – skyscraper – небоскреб.
(3) Кейм – came – приехал.
(4) Dress to kill – дословно: убийственно одет; модный, разодетый в пух и прах.
(5) Найтмэр – nightmare – кошмар.
(6) Гейм овер – game over – конец игры.

Loading Likes...
Запись опубликована в рубрике ПУБЛИКАЦИИ. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий