Где мой муж, капитан?

Огромное зелёно-бело-зелёное полотнище хлопает над моей головой — это наш флаг. Он огромный. Таких два на всю нашу маленькую колонию: один здесь, на школьном плацу, второй перед хемейнстераадом*. Висит на пятиметровом флагштоке по правую руку от гранитного капитана Петруса ван Ситтарта, Спасителя. Меня тоже зовут Петрусом, как и половину моих одноклассников. И в этом ничего удивительного, ведь мы все родились в том году, когда капитан ван Ситтарт на корабле «Морестер»** спас всю нашу колонию от вымирания.

Фадер Корнелис любит говорить: «Во многой мудрости много печали», когда мы задаем слишком много вопросов. А потом строго добавляет: «Но это не относится к школьным урокам, лоботрясы!».

Сейчас я хотел бы знать поменьше. Сколько себя помню, на церемонии поднятия флага меня всегда заполняло чувство гордости за родной мир и мой отважный народ, а теперь стою, и в душе пусто-пусто, как в межзвёздном пространстве. Вот на кой чёрт мне эти разочарования?

Я обвожу взглядом плац, ровные шеренги школьников, выстроенных по росту. Все в одинаковых зелёных мундирах с белыми шейными платками. Застывшие одухотворённые лица, обращённые в серое небо, и никто не шарит глазами по сторонам, как я.

Конец церемонии. Бургомистр, вытирая слезу, кивает директору школы, тот даёт отмашку школьному оркестру. Бессмертная музыка Бетховена плывёт на заросшими мхом чёрными холмами и таким же чёрным морем в неизвестном количестве световых лет от его могилы. Теперь просто музыка, без сакрального смысла и наполнения. Потому что я потерял веру. Что-то сломалось непоправимо в этой жизни или только во мне. И это из-за событий 15-летней давности, в которых всё оказалось не так однозначно.

Тычок в плечо прервал мои грустные мысли.

— Грут, чего застыл? Оттаивай! Пошли мяч побуцаем.

Над моим плечом нависла ухмыляющаяся рожа моего закадычного дружка, его тоже зовут Петрус. Ничего не поделаешь, в пантеоне наших великих героев всего один человек. Были б наши родители дикарями, наверное, съели б сердце Спасителя, чтобы напитаться отвагой. Нам про таких каннибалов со старой Земли фадер Корнелис рассказывал. Но родезийцы, люди цивилизованные и богобоязненные, взяли у капитана ван Ситтарта только имя. А мы, Петрусы, чтобы не путаться, называем друг друга по фамилии. Я — Грут, он — Винк. Есть в нашей компании ещё один тёзка, но у него такая непроизносимая фамилия, что мы оставили от неё только конец: Чан. Чан подхватил лихорадку, он в изоляторе и к нему не пускают.

Я смотрю на друга с притворным сомнением. Побуцать можно, но у меня другие планы.

— Хмм… — Я сделал вид, что обдумываю его предложение. — Заманчиво, но не сейчас. Я, брат, в поход собираюсь. — и замолкаю, наблюдая за тем, как разгораются огни в глазах у Винка.

— Куда?

Я делаю паузу, растягиваю удовольствие:

— Ну ты же помнишь, какую тему мне поручила мефру**** Брауэр?

— Миссия «Морестера». И?..

— И я иду в поход к месту посадки.

Винк хватает меня за плечи:

— Один? Грут, ну ты же не собираешься бросить меня тут? А, дружище? Чан в больничке, ты свалишь, а как же я? Грут, я от тоски свихнусь. Возьми меня с собой!

Смотрю в его умоляющие глаза и расплываюсь в улыбке.

— Я подумаю. — Мои слова его не обманули, Винк хватает меня в охапку, размахивает в воздухе. Он высокий и сильный, как медведь. Самый высокий и самый сильный в нашем классе. Я тоже не дохляк, но до Винка мне далеко.

— Когда выходим? — спрашивает он, возбуждённо пританцовывая.

— Утром, в пять. Идём с тремя ночёвками, что брать сам знаешь. Смотри, не проспи!

— Глаз не сомкну — Винк встаёт по стойке смирно, салютует по-скаутски и его широкая спина через секунду исчезает за углом школы.

«Я, наверное, тоже» — думаю, взбегая по заросшей мхом сопке к своему дому.

— История человечества дискретна. — мефру Брауэр делает паузу, внимательно оглядывает класс. Тридцать одна пара мальчишеских глаз смотрит на неё, не отрываясь. Ни одного взгляда в сторону, ни одного в никуда. Класс ловит каждое слово, и это на сто процентов её заслуга, мефру Брауэр довольна. — Значение слова «дискретна» все знают? — в классе ровный гул, как рокот волн, бьющихся в базальт скал. Её не волнует формальная дисциплина, в отличие от других учителей. Ей важна вовлечённость. Она улыбается. В такие моменты её жизнь обретает особый смысл. — Скажи нам, Ян.

Ян, нескладный, очкастый, один из немногих не-Петрусов, и, может, поэтому тоже вечно не в своей тарелке, и за бортом. Он вытаскивает своё длинное тело из-за парты и запинаясь и без конца елозя очками по длинному носу отвечает:

— Д-дискретный — значит, прерывистый. Некий процесс, со-остоящий из отдельных периодов, разделённых во времени, каждый из которых имеет к-какой-то определяющий параметр, неизменный или п-плавно изменяющийся.

Мефру Брауэр кивает:

— Молодец, Ян, лучше не скажешь. Садись. Давайте переведём биологию и происходящую из неё антропологию в наглядную геометрию. Отправная точка… — Розоватый мел скрипит по школьной доске, сделанной из матового черного куска корабельной обшивки — появление жизни. Первые простейшие становятся многоклеточными, организмы усложняются, организовываются, учатся взаимодействовать друг с другом. До тех пор, пока у одного из населяющих землю видов не появляется… — мел в руке учительницы ведёт восходящую линию примерно на треть доски и завершает ее жирной точкой. — абстрактное мышление, — по классу пробегает шепоток.

— Безусловно, пока Господь наш в безмерной мудрости своей не одарил возлюбленных созданий искрой разума.

Тонкие губы мефру Брауэр чуть заметно искривляются в улыбке, она не набожна.

— Эта точка — она стучит мелом по нарисованному кружку — знаменует собой конец развития биологического и начало развития интеллектуального. За сотни веков цивилизации человек физически почти не изменился. Менялся лишь уровень интеллекта и накопленный опыт. Опыт, который человечество передает из поколения в поколение и обогащает новыми знаниями. Именно это накопление и передача знаний между поколениями двигает прогресс. Обдумайте этот тезис, мы к нему ещё вернёмся.

Мефру Брауэр отошла к окну, окинула взглядом мокрый от дождя плац, висящий тряпкой флаг Новой Родезии. За чёрными холмами, заросшими папоротником и кривыми чахлыми деревцами — антрацитово-чёрный океан. Постоянный ветер, постоянный дождь от ливня до мороси. Все оттенки серого, тёмно-зелёного, сочно-кобальтового. Сейчас здесь лето, самый разгар. Оно длится около четырёх месяцев, а потом наступает зима и вечная ночь ещё на целый земной год. Унылая, бедная, заторможенная планета.

Когда с поверхности погибающей Земли один за другим стартовали ковчеги, спасая остатки человечества, ей было 15, и никто не обращался к ней «мефру». С тех пор прошло 16 лет, и никто не называет её «Адель». Только мефру Брауэр. Она стёрла ладонью испарину с чуть мутноватого стекла местного производства, улыбнулась чуть видимому отражению.

— Достижения человеческого разума росли по экспоненте. —мефру Брауэр вернулась к доске. От крайней точки она провела другу, постепенно загибающуюся кверху. — Изобретение новых инструментов и способов обмена и сохранения информации ускоряло процесс всё сильнее и сильнее. По мере роста могущества человеческого снижалась вера в Господа. Человек сам посчитал себя равным Творцу. Теперь он Бог, и больше не нуждается в высшем Судье. Мы подошли к следующей точке. — она нарисовала ещё один заштрихованный кружок в самой верхней точке дуги. — Великий Исход. Остатки человечества покидают свою полыхающую колыбель на огромных ковчегах. Сколько таких кораблей успело стартовать с Земли? Сколько из них долетело до пригодной для жизни планеты? У нас нет ответов на эти вопросы… Что, Грут?

Со своего места на третьей парте встал взъерошенный мальчишка, Петрус, сын командира скаутов Дидерика Грута. Смущённо пригладив пятерней вихры, он спросил:

— Мефру Брауэр, Вы сказали «Великий Исход», но мой отец говорил, что создатели ковчегов называли их «Великий Посев». Что они имели в виду?

Она кивнула:

— Да… Для создателей ковчегов мы — семена нового человечества. Они надеялись, что мы, люди, заселим множество миров и, со временем, подчиним себе галактику. — она задержала дыхание. — они ошибались.

Класс загудел, Грут, так и не севший на своё место, набрал в грудь воздуха, готовясь возразить. Взмахом руки она заставила всех умолкнуть.

— Смотрим все сюда. Вот: — Она с размахом ткнула мелом в последний кружок. На пол посыпались мелкие кусочки — высшая точка в развитии человечества. Вот: — Она яростно зачиркала, рисуя исходящие из кружка лучи — разделившееся человечество разлетается по вселенной. У каждого — Она размашисто окружностями обозначает планеты в конце лучей — своя цель. Допустим, вот мы. А это наш вектор развития— Она выбирает самый нижний луч и от планеты рисует дугу, но не вверх, а вниз. — Наша ближайшая перспектива — сползание в Средневековье.

Класс взорвался. Мефру Брауэр грустно смотрит на раскрасневшиеся лица своих учеников, вскочивших с мест. Тридцать мальчишек размахивают руками, кричат, разобрать что-то в этом гвалте невозможно, да и не нужно. Учительница просто ждёт, когда дети выплеснут своё возмущение и недоумение. Только один стоит неподвижно, уставившись в одну точку. Он поднимает кулак вверх и рявкает:

— Тихо!

Класс сразу замолкает. У парня зычный командирский голос, почти такой же, как у его отца. Адель улыбается, она не раз мечтала, что Дидерик Грут назовёт её по имени. Петрус так на него похож…

Наступает тишина. Грут спрашивает:

— Почему?

— Фактор первый! — Она возвращается к доске и тряпкой стирает середину у всех расходящихся лучей. — Весь полёт переселенцы провели в коме. Сколько она продолжалась не знает никто. Никаких средств объективного контроля времени на ковчеге не было.

— Фактор второй — Она вытирает все лучи, кроме нижнего. — У нас нет связи с остальными ковчегами, а, значит, для нас они в реальности не существуют, как и все знания, носителями которых они являются.

— Фактор третий! — Она тыкает пальцем в окружность, символизирующую их планету, Новую Родезию. — Мы не знаем, куда нас вынесло, в какой части галактики или вообще в какой галактике мы находимся. Нас мало. Всего 15 тысяч человек, и за прошедшие годы рождаемость не превысила смертность. Мы живём в суровых климатических условиях и тратим все силы на выживание.

Она вытирает руки, садится на краешек своего учительского стола. Давит усталый вздох в себе.

— Ребят. Мы, африканеры, трудолюбивы и упорны. Но среди нас нет ни великих учёных, ни выдающихся деятелей культуры. Мы земледельцы и скотоводы. Поэтому весь наш вклад в выживание человечества — это, собственно, само сохранение нашей маленькой колонии.

— Я не согласен! — трясёт вихрастой головой Грут.

— Это хорошо. — улыбается мефру Брауэр — Это именно то, что я хотела услышать. Урок окончен. Грут, задержись.

Класс опустел, они остались наедине.

— Петрус, — когда кругом нет других Петрусов можно обращаться по имени. — Ты решил идти в скауты? — Грут кивнул — Тебе пригодятся дополнительные баллы для поступления в скаутское училище. Я помогу тебе их заработать. Ты готов?

— Конечно! — обрадовался он.

— На выпускной экзамен у тебя будет отдельное задание. Мне нужен доклад о миссии «Морестера». Тема избитая, но… Я хочу, чтобы ты осветил техническую часть этой экспедиции. Как именно готовили и проводили спуск ковчега на поверхность. Понимаешь связь сегодняшнего урока и твоего задания?

Грут неуверенно кивнул.

— Не понимаешь. Займёшься сбором информации — поймёшь. Начать я тебе рекомендую с нашей библиотеки. Там хранится видеозапись, снятая во время торжественной встречи экипажа «Морестера». Пусть это будет твоей отправной точкой. Я твой официальный куратор. Будет нужна помощь — обращайся. А сейчас иди.

Когда озадаченный парень исчез за дверью кабинета, Адель закусила губу. Столько лет она молчала, и готова молчать дальше, но справедливость как вода, она всегда найдёт лазейку. Адель просто ей немножечко поможет. А младший Грут… Ничего с ним не случится. Никто в здравом уме не станет ссориться с его отцом. По крайней мере она на это надеется.

Когда-то давно, в первый год существования колонии, Альбрехт Хольт совершил должностное преступление. Поздней ночью, после работы, он взял листок белой бумаги формата А4, вставил его в принтер и распечатал портрет шведского естествоиспытателя Карла Линнеуса. Гравюру с полным мужчиной с мясистым носом и улыбающимися глазами он повесил над своим рабочим столом в свежевыстроенном здании библиотеки. У каждого свои кумиры.

Всю ночь до утра, не смыкая глаз, он составлял каталог книг, добровольно пожертвованных библиотеке колонистами, а Карл Линнеус ободряюще поглядывал на плоды его трудов. Утром наверху скрипнула дверь. Это Матильда, его жена, впустила в читальный зал бургомистра, директора школы, фадера Корнелиса и других официальных лиц. Альбрехт виновато улыбнулся портрету на стене и пошёл сдаваться, ожидая заслуженную трёпку.

Может, из-за усталого вида, может при виде безупречно расставленных по полкам книг, но никто из руководства колонии не упрекнул мениера Хольта в нецелевом расходовании невосполняемого запаса бумаги для принтера.

Прошло 15 лет, вся бумага была давно уже использована, принтер пылился в музейном уголке. Простейшие вещи вроде белой бумаги или порошка для заправки картриджа произвести в условиях маленькой затерянной колонии невозможно, а фиксировать происходящее как-то надо. Детей учить. Приказы писать, в конце концов.

Тогда братья Терон наладили кое-какое производство бумаги из волокон карликовых берёз и стеблей папоротника, но она была похожа скорей на древнеегипетский папирус. Почти весь запас её уходил в школу и Хемейнстераад. И одну тоненькую пачку всегда привозили специально для мениера Хольта. На половине листов микроскопическим почерком и, естественно, с обеих сторон, он вёл хронику колонии. Оставшиеся листы использовал для создания полной классификации флоры и фауны приютившей африканеров планеты. И Карл Линней с выцветшего портрета одобрительно кивал головой.

Когда запас шариковых ручек закончился, углежоги Круиссены после долгих экспериментов открыли производство чернил, замешивая их на березовой смоле и саже. Перья приносили бьющие птицу охотники, и научиться ими писать было особенно сложно. Но пришлось, а что делать? А исписанные пластмассовые цилиндрики с тонкими концами заняли свои места в том же музее утраченных технологий рядом с принтером и аккумуляторной батареей.

Альбрехт как раз заканчивал заполнять своим микроскопическим почерком последний лист, когда наверху звякнул колокольчик. Он вытер кончик пера тканью и не спеша поднялся наверх. У стойки библиотекаря стоял невысокий паренёк лет пятнадцати с торчащими каштановыми вихрами. Библиотекарь прищурился, зрение за прошедшие годы кропотливого труда над рукописями сильно ухудшилось

— А-а, Грут-младший. Петрус, кажется? — улыбнулся Альбрехт.

— Добрый день, мениер Хольт, Петрус Грут, вы не ошиблись.

— Чем могу помочь, Петрус Грут?

Парень почесал затылок.

— Мефру Брауэр поручила мне написать доклад по миссии “Морестера” к Дню Спасения.

Альбрехт закивал головой:

— Можете ничего больше не говорить, юноша, сейчас принесу вам всё, что есть по этой славной миссии.

Он вызвал в памяти тот куцый список заметок и фотографий, которые каждый год берут у него школьники для традиционного доклада. Скрылся в хранилище и через несколько минут вернулся со стопкой листов и конвертов.

— Вот, тут вся информация: причины произошедшей катастрофы, фотографии и интервью участников миссии, и даже полный список того, что удалось доставить в Новую Родезию.

Петрус окинул взглядом бумаги и сказал:

— А мефру Брауэр сказала, что у вас ещё есть видео с приземления “Морестера” и торжественной встречи капитана Ван Ситтарта…

— Есть, — кивнул Альбрехт, — на этой записи только торжественная встреча экипажа. Корабль приземлился аварийно и точного места посадки заранее никто не знал. И приземлился не «Морестер»

Петрус недоумённо посмотрел на старика, не выжил ли тот из ума. То, что корабль назывался «Морестер» так же верно, как то, что его зовут Петрус Грут, и никак иначе. Но Альбрехт махнул рукой:

— Пойдёмте, юноша, пойдёмте. Покажу вам всё на нашем телевизоре. Пользуйтесь случаем, пока он не сломался. Мы такое устройство в ближайшие века произвести не сможем.

В задней комнате стоял мягкий диван, обитый оленьей кожей. Напротив него на стене висела большая чёрная панель. Альбрехт достал из шкафчика маленькое устройство, похожее на охотничий свисток и воткнул его где-то сбоку. Засунул руку под панель, экран засветился. Он защёлкал какими-то кнопками, появилась площадь перед Хемейнстераадом, битком забитая людьми.

— Эх, — вздохнул старик, опускаясь на диван, — а когда-то можно было им управлять, не вставая с дивана. Жаль, что не бывает вечных батареек. Хорошо ветрогенератор ещё работает. Вы садитесь, юноша, видео долгое.

Петрус опустился рядом. Телевизор не был для него чудом, он видел его много лет назад. Когда-то, мелким первоклашкой он уже был в этой комнате, и мениер Хольт показывал его классу, как выглядела их старая Родина, Стад ван ди Круис. Так, со слов библиотекаря, переводилось с какого-то древнего языка странное слово “Ставрополие”.

Всё, что помнил из того фильма Петрус, это бескрайние поля, разделённые невероятно высокими стройными деревьями, удивительные растения с жёлтыми лепестками, обрамляющими большие чёрные круги. Но главное, что потрясло его, это солнце. Огромное, яркое, заливающее всё вокруг тёплым, золотистым светом. Совсем не похожее на тусклое пятнышко в вечно сумеречном небе. Мениер Хольт сказал тогда, что больше ничего этого нет. И от этой мысли маленькому Петрусу очень хотелось заплакать. Но он сдержался.

Сейчас на экране была вполне привычная картинка. Хемейнстераад такой же как сейчас, перед ним зелёно-бело-зелёное знамя на флагштоке, только, конечно, ещё нет базальтовой статуи капитана ван Ситтарта. Правее казарма скаутов, одноэтажная. Второй этаж достроили за год до того, как его отец стал новым командиром. По левую сторону суд и краешек библиотеки, в которой они сейчас сидят.

Перед флагштоком невысокий помост, украшенный зелёными гирляндами с редкими орхидеями. На нём — первый бургомистр, его портрет висит в фойе школы, смутно знакомые лица, в которых Петрус с трудом опознает безбородых ещё, но таких же огромных братьев Терон, ещё не старого Хольта.

Со стороны церкви бежит фадер Корнелис. Он за прошедшие годы почти не изменился. На нём строгий чёрный костюм с белым воротничком и Святое Писание под мышкой. Он запрыгивает на помост, и долго не может отдышаться, потирая рукой левую грудь.

Бургомистр поднимает кулак. Шум затихает. Резко, будто заводя мотор всеобщего ликования, он бросает руку вниз. Барабанщики бьют палочками по туго натянутой на бочонки шкуре бизона. Толпа раздаётся, и справа на площадь выезжают скауты верхом на оленях.

Впереди — командир Гендрик де Той. Крепкий, молодой, темноволосый. Левая часть лица исполосована параллельными шрамами, ухо почти отсутствует. Де Той — везунчик. Невезучие превратились в навоз. Первые встречи с местными хищниками почти всегда заканчивались печально для землян. А Гендрик выжил после схватки с медведем-ревуном, самым страшным врагом человека на Новой Родезии.

За одетыми в тёмно-зелёные мундиры скаутами трое крупных оленей тащат открытый возок. Тройкой правит капитан ван Ситтарт. Высокий, красивый, с длинным, чуть лошадиным аристократическим лицом. Он машет людям рукой и лучезарно улыбается.

За ним бизоны тащат волокуши, заваленные ящиками. Толпа неистовствует, успех экспедиции обрёл материальное воплощение и теперь родезийцы видят, что колония на самом деле спасена.

Де Той и ван Ситтарт запрыгивают на помост. Скауты выстраиваются по обе стороны от флагштока. Бизон первой повозки каравана меланхолично жуют свою вечную жвачку. Бургомистр энергично машет руками пока не наступает тишина. Звучат речи. Оператор протискивается сквозь толпу ближе к героям, берёт крупные планы. Ван Ситтарт радостно машет в камеру, показывает большой палец. Де Той, напротив, хмурится, сдвигается на второй план, за спину бургомистра.

Камера захватывает стоящую перед помостом толпу. Сквозь ряды ликующих людей проталкивается светловолосая женщина. На её груди в слинге — маленький ребёнок. Опять помост, бургомистр потрясает над головой сжатыми руками. Камера снова уходит вправо. Женщина пробирается к помосту, к ван Ситтарту. Все ликуют, а она расстроена. Прижимая головку малыша к шее, она машет рукой, пытается привлечь внимание капитана. Он замечает её. Довольная улыбка исчезает с губ, как и не было. Он оглядывается по сторонам, будто ищет кого-то. Отворачивается. Но женщина не унимается.

Улыбающийся бургомистр трогает капитана за локоть, показывает на неё. Ван Ситтарт нехотя подходит к краю помоста, садится на корточки. Она что-то говорит. Но за криками и шумом толпы ничего не слышно. Оператор снимает капитана, но и её лицо хорошо видно. Она повторяет одну и ту же фразу, это заметно по движению губ.

— Кто эта женщина? — Спросил Петрус

Хольт вгляделся в экран, подумал несколько секунд.

— Она сейчас сильно изменилась, но это мефру Мкртчян.

Петрус удивлённо вытаращил глаза:

— Мефру Чан? Простите, Мкртчян?

Красивая молодая женщина была ни капли не похожа на высохшую, полупрозрачную мать его друга Чана.

— Понять бы, что она говорит… — Грут сосредоточенно вглядывается в её профиль, шевелит губами, пытаясь повторить её слова.

Альбрехт снисходительно улыбается:

— Это как раз не проблема. Я глохну, молодой Грут, это грустно, но так бывает с возрастом. Чем хуже я слышу, тем лучше читаю по губам. Она повторяет одну и ту же фразу: “Где мой муж, капитан?”.

— А где её муж?

Старик скривился. Кряхтя, поднялся с дивана, поставил на паузу.

— Её муж, Давид Мкртчян, механик “Морестера”, чуть не погубил миссию и всю нашу колонию.

— Я ни разу об этом не слышал.

Альбрехт пожал плечами:

— Мы, африканеры, не помним плохого. Подлого, низкого человека лучше забыть, чем сохранять о нем память. Забвение — лучшее наказание. Так решил бургомистр, и городской совет с ним согласился.

Грут подскочил с дивана, рубанул рукой воздух:

— Я не верю… Это невозможно. Чан не может быть сыном преступника. Что он такого совершил, этот Давид?

Альбрехт покивал головой задумчиво, рукой показал Груту: присядь. Вышел, вернулся через пару минут. В руках лист пожелтевшей бумаги, идеально правильной и тонкой, а значит очень старой.

— Я, Петрус, в некотором роде летописец, и всё, что происходит в нашей колонии, записываю на бумагу. Я не был согласен с городским советом. Этот листок я должен был уничтожить. Но не смог. — Старик пожал плечами: — Наверное, я преувеличиваю ценность своей работы. Не поднялась рука.

Он протянул листок Груту:

— Возьми, прочитай, но не думаю, что тебе это понравится.

Грут взял в руки листок, вгляделся в мелкий, бисерный почерк Хольта. В самом верху было жирно выведено:

«Происшествие на «Гроот Зимбабве» во время миссии «Морестера»

— Чан! Чан!

Грут не кричит, шипит, осторожно, чтобы мефру Магда не услышала. Окно изолятора на первом этаже, но оно высоко, Груту не дотянуться. Чан не слышит. Грут шарит глазами по заросшему мхом склону, находит сухую ветку. Осторожно скребёт ей по оконному стеклу. Наконец, занавеска отдёргивается. Он видит лицо друга:

— Ого, Чан, какой ты бледный. Как ты, брат?

Чан кивает:

— Нормально, тошнит всё время, а так ничего. Что нового?

Грут мнётся. Он никогда и ни перед кем не испытывал неловкости. Как есть, так и говорил. Но сейчас он смотрит в измученное болезнью лицо друга и не знает, что сказать.

— Давай уже, выкладывай, что там у вас. В обморок не грохнусь, не бойся. — Голос Чана через стекло звучит глухо, будто ведро на голову надел.

— Я иду в поход к Собачьей Луже.

Чан недоверчиво вскинул бровь. Совсем как его мать, когда Грут не слишком правдоподобно отмазывал друга.

— Зачем?

— Хочу разобраться в том, что случилось на втором ковчеге. Хотя бы попытаюсь. Винк идёт со мной. Чан, так жаль, что ты не сможешь.

— Не смогу… — Эхом отзывается Чан. — В чём там разбираться? 15 лет уже прошло. 15 раз про эту миссию доклады делали. Что нового ты хочешь узнать? И кому это нужно? Это просто ежегодный бесполезный ритуал, как… как биться кружками с пивом. Никакого смысла.

Чан упёрся лбом в окно, его чёрные глаза умоляюще смотрят сквозь мутное стекло на друга.

— Грут, пожалуйста, лучше не ройся в этом дерьме.

— Ты в курсе?

— Конечно, да. Мать рассказывала. Можно уничтожить документы, но память не сотрёшь.

Грут упрямо трясёт головой:

— Чан, ты в это веришь?

— Не знаю. — Чан грустно усмехается — Мать тоже не верит, как и ты. А толку? Хемейнстераад спас мне жизнь, когда уничтожил память об отце. К тому времени, когда я начал хоть что-то соображать, про него все забыли. Я, полукровка, сын преступника. Как бы я жил среди вас, представляешь?

— Среди нас. — поправляет Грут

— Среди нас — согласно кивает Чан — Все эти доклады, чествования капитана, мажоретки с барабанами. Все это для того, чтобы не вспоминать о нем.

Вдруг внутри хлопает дверь. Чан таращит глаза и ныряет под подоконник. В окне возникает щекастое лицо мефру Магды в респираторе. На её круглой физиономии он кажется игрушечным.

— Грут, мерзавец! — Гудит мефру Магда сквозь фильтры. Мягкий розовый кулачок угрожающе трясётся за стеклом. — Петрус болен, ему лежать надо! Убирайся, и чтобы я тебя тут больше не видела!

— Простите, мефру Браат, больше не увидите.

— Отцу твоему скажу, он тебя выпорет! — кричит она ему в спину.

“Чан, брат, я всё выясню, клянусь” — говорит Грут, уходя. Конечно, друг его не слышит. Он лежит, вцепившись зубами в подушку, и занят одним: чтобы мефру Магда не заметила, как дёргаются его плечи.

А рано утром двое пацанов с огромными рюкзаками вышли из города. По дороге, вьющейся между сопками, они двинулись, позёвывая, к огромному озеру с несоответствующим названием “Собачья Лужа”. На его берегу уже 15 лет лежит полузатопленный ковчег “Великая птица Зимбабве”. Ковчег, который спас колонию. Ковчег, который чуть не уничтожил свихнувшийся механик Давид Мкртчян.

Бизон, впряжённый в волокуши, в гору не полезет, а Собачью Лужу от городка африканеров отделял горный хребет, сопки, болота, низины, заваленные камнями или залитые прозрачной водой с торчащими из неё стволами деревьев. Протащить там груз с “Гроот Зимбабве” не стоило стараться. Поэтому колонисты сразу повели караван к морю, и дальше двигались по краю длинного мыса вдоль берега. Потом снова свернули в противоположном направлении и вышли к городу.

Но зачем закладывать такой крюк, когда ты шагаешь на своих двоих? Только дорога свернула к морю, Грут с Винком сбежали по насыпи вниз. Перепрыгивая с камня на камень, пересекли маленькое озерцо и влезли на вершину первой сопки. Впереди, до горизонта уходили каменные холмы, покрытые разноцветными пятнами: белесый олений мох, тёмно-зелёный папоротник, рыжие и красные кляксы стелющейся по камням съедобной ледяной ягоды, из которой африканеры наловчились делать неплохое вино.

Где-то, кажется, у горизонта — сопка Голиаф. Через шею, под нависшей скалой бороды поверженного великана идёт перевал прямо к месту посадки ковчега. Вроде, далеко, а на самом деле одна ночёвка.

— На вершине Зелёной привал. Был на Собачьей Луже? — Спросил Грут Винка

— Не, — отмахнулся тот, — что там делать? Ковчег я и на картинках видел, обычная коробка.

— Коробка? — расхохотался Грут — А ты представляешь себе размеры этой коробки? В ней прилетело 15 тысяч человек, это весь наш народ вместе взятый.

— 15 тысяч трупов в ней прилетело. — Ответил Винк. — Нам здорово повезло, что мы попали на “Морестер”. А ты был?

— Нет. — Грут сел на камень, пока перешнуровывал ботинки, сказал грустно:

— Знаешь, Винк, у меня правда всё в голове перемешалось. “Морестер” — не “Морестер”. Про “Гроот Зимбабве” до вчерашнего дня слыхом не слыхивал. Отец Чана ещё… Почему так? Что ковчега было два, каждый знает. Один пробило ракетой при взлёте. На орбиту Новой Родезии он вышел забитым трупами, но нам никогда не говорили, как он назывался. Почему?

Винк пожал плечами:

— У нас так принято: плохое забыли, значит его и не было. Представь: половина нашего народа погибла. Для наших родителей — друзья, родственники, соседи. С ума сойти можно. Я бы не хотел об этом всё время думать. Тебе Чан что сказал?

Грут не смотрел на друга. Его мысли были там, за Голиафом, на краю Собачьей Лужи. Червячки копошились под солнечным сплетением, высасывали воздух из его лёгких, вытягивали силу из мышц. Он знал, почему. Он готовился перевернуть большой замшелый камень, под которым может быть сокровище… А может, гремучка. Один миг и над твоим неузнаваемо опухшим телом фадер Корнелис выводит скрипучим голосом:

“Возьми же мои руки и Сам веди меня…”.

Грут сжатым кулаком потёр грудь, разгоняя сомнения.

Винк не дождался, ответил сам:

— Не ковыряться в этом дерьме. У меня, брат, плохое предчувствие. Очень плохое. Посмотрел на друга, который отсутствующим взглядом уставился в горизонт. — Ну что, идём? Э, кореш! — Винк защёлкал пальцами перед его носом — В глаза мне посмотри.

Грут сфокусировал взгляд на ухмыляющейся физиономии друга. Винк нависал над ним большой зелёной скалой, прочной и крепкой. Сразу стало спокойно. Грут встал с камня, попрыгал на месте, утрясая ношу:

— Идём! — и улыбнулся самой беззаботной улыбкой, на какую был способен.

На вершине Зелёной, высокой сопки перед самым Голиафом они разбили лагерь. Винк спросил, закидывая ветки в костёр:

— Что тебя зацепило в этой бумажке Хольта?

Он набрал полную грудь воздуха и дунул в костёр, разжигая пламя. Голубые огоньки от горящей сырой нефти быстро охватили дерево, огонь разгорелся стал жёлтым, охристым, жарким. Оттопыренные уши Винка смешно засветились как два оранжевых светлячка. Но его голос был серьёзен, и Грут ответил:

— Скафандр. — сказал он. — Не хватает чёртова скафандра. Я хочу знать, где он.

Винк достал из рюкзака две жестяных банки, накидал крупы и полос провяленного мяса. Костёр разгорелся и вода, которую он влил в кашу, закипела сразу. Руки Винка двигались сами по себе. Он ждал продолжения.

— Тут много непонятного. В каждом ковчеге было по скафандру. Один, с надписью “Морестер” стоит в Хемейнстерааде. А где тогда второй, с “Гроот Зимбабве”?

Винк хмыкнул с сомнением:

— Ну, допустим, он остался на ковчеге.

— Отлично, — кивнул Грут, — значит завтра я его найду. А если нет?

— Может, его и не было?

— Брауэр сказала, что их было два.

— Мало ли что сказала Брауэр? — Винк обмотал руку тряпкой, вытащил из костра одну из банок. — Ешь! — сказал он Груту и воткнул ложку. Из банки одуряюще пахло кашей с мясом, самым вкусным в мире блюдом, которое можно приготовить только на костре.

Грут сунул ложку в рот. Задышал часто, пока еда чуть не остынет. Проглотил и по щекам потекли слёзы боли и удовольствия.

— Фуух! — он помахал ложкой в воздухе. — Я читал списки оборудования на борту ковчегов. Скафандры были на обоих. В списке того, что привезли с “Гроот Зимбабве” скафандра уже не было. Тебе не странно?

Винк, сосредоточенно поглощал кашу, но отвлёкся ответить:

— Может капитан ван Ситтарт себе его на память взял.

— Может, — согласился Грут, — но зачем он ему?

Винк, чавкая, пожал плечами. Грут кивнул:

— Чего гадать? Завтра я осмотрю ковчег и всё выясню.

Винк поперхнулся:

— Чего?? До меня только сейчас дошло. Он наполовину затоплен. Как ты собираешься его осматривать?

Грут улыбнулся.

— Ты с катушек съехал? Вода градусов 5-7 максимум.

Грут улыбнулся ещё шире.

— Даже не думай! Я не хочу твой труп тащить в город.

Грут хлопнул Винка по плечу:

— Расслабься, обойдёмся без трупов. Я обвяжусь тросом. А на берегу мы соберём сауну, я взял у отца. Поплавал — согрелся. Всё будет путём, не бойся.

Винк сбросил его руку:

— Ты больной на всю голову. Ради чего? Ради доклада?

— Ради Чана.

— Ты уверен, что ему это нужно?

Где-то далеко, за Голиафом, протрубил медведь-ревун, мается перед спячкой. Грут поворошил прогоревшие ветки. От костра вверх взлетели яркие оранжевые искры. Совсем как ковчеги с Земли 16 лет назад, огромные неуклюжие коробки с висящими в мутной жидкости людьми, тысячами людей, больше похожих на местную селёдку в бочках. У каждого к левой руке примотана капельница. У каждого лодыжки охвачены эластичной лентой, привязанной к решетчатому полу. Разве так должно выглядеть человечество, шагнувшее к звёздам?

— Винк, — ответил он, — если то, что я узнаю, навредит Чану, ни я, ни ты никому слова не скажем. Согласен?

Винк кивнул

— Но по всему выходит, что с мениером Чаном поступили несправедливо. И я хочу узнать правду. Хочу настолько сильно, что меня совсем не пугает купание в Собачьей Луже.

— Надеюсь, мне не придётся за тобой нырять… — Поёжился Винк.

— Какой африканер боится холода! — Расхохотался Грут.

Перевал через шею Голиафа… Одно название, что перевал. Склон усыпан чёрными глыбами, большими, в рост человека, и поменьше. На вершине относительно ровная проплешина, густо заросшая белесым мхом. Слева она уходит в поросшую кустарником бочкообразную грудь, прямо — в густую тень, отброшенную торчащей вверх бородой каменного исполина. И одному Богу известно, когда эта борода развалится на части и завалит глыбами перевал. Грут ускорил шаг, чтобы поскорее выйти из-под нависшего над их головами каменного языка. Винк припустил за ним. Перед самым спуском вниз, к Собачьей Луже, мальчишки замерли.

— Какая громадина… — Винк стоял с шалыми глазами и не мог поверить тому, что видел. — Чтоб меня…

Грут с деланым безразличием молча пожал плечами. От восторга у него перехватило горло, и спроси его о чём-нибудь Винк, он не выдавил бы ни слова.

Внизу, под их ногами лежала зеркальная гладь самого большого в округе озера. И сравнение с зеркалом не в пользу последнего. Африканерские зеркала были мутноваты, в толще стекла часто попадались россыпи пузырьков воздуха. А тут вода была настолько чистой и прозрачной, что отражение деревьев казалось чётче их самих.

Со склонов окрестных сопок, между мшистых камней, струились ручейки. Стекаясь вниз, они капиллярами огибали большие и маленькие скалы и собирались в озеро.

На берегу лежал огромный чёрный параллелепипед, похожий на сплющенный морской контейнер-переросток. Часть его корпуса уходила под воду, передний край с огромными распахнутыми поперёк воротами, лежал на берегу. Внутри блестела вода. На крыше, полузатопленная, лежала огромная чёрная птица с короткими крыльями.

— “Groot Zimbabwe” — прочитал Винк надпись на её борту.

Грут ткнул пальцем в сторону ковчега:

— Там, где нижняя воротина лежит на земле, соберём сауну. Оттуда я буду нырять. — Винк поёжился, но Грут о холоде, казалось, и не думал. — А правее и выше, вон там, где растут рядом три берёзы, разобьём лагерь.

Он сполз на камень ниже, махнул другу рукой:

— Пошли, Винк, вблизи ещё круче.

Его взъерошенная каштановая шевелюра скрылась за скалой

Винк крикнул без надежды в голосе:

— Грут, подумай хорошо, он такой огромный… Ты ничего не найдешь, просто зря рискуешь жизнью, — но Грут не ответил. Вздохнув, Винк спустился за ним.

Они очутились внизу, и только скинули рюкзаки, рванули на перегонки к ковчегу, будто и не было утомительного перехода через заваленного камнями Голиафа.

Вблизи размеры “Великой Птицы Зимбабве” потрясали. Грут с Винком вскарабкались на лежащий пандус. Его рифлёный верхний край доходил им до подбородка. Крадучись, подошли к уходящей в воду нижней палубе.

— Представить себе не могу, что такую громадину построили люди, Обычные люди, как ты и я… — Прошептал Винк, озираясь.

— Чего ты шепчешь, балбес, тут никого нет, — таким же шёпотом ответил Винк. Вдруг приложил руки рупором и закричал:

— Эге-гей! Есть тут кто живой?

Его голос, множась эхом, заметался в темноте. Винк вжал голову в плечи:

— Чёрт! — он сразу устыдился своего испуга и спросил: — Это ж сколько тут метров в глубину?

— Около четырёхсот, — ответил Грут, — 80 в ширину и 20 в высоту. На нижней палубе были грузы, на верхней — колонисты. На каждого человека — примерно по 2 квадратных метра. Зажигай фонарь, посмотрим, что наверху.

Они запалили фитили “летучих мышей”, вскарабкались по порыжевшей лестнице на верхнюю палубу. Вся она была сварена из извилистых стальных лент. В промежутках между ними посверкивала в лучах утреннего солнца вода, затопившая грузовой отсек. Под ногами валялись синие пластмассовые хомуты, прикреплённые тросами к палубе. Винку не надо было спрашивать, что это.

— Подумать только, в такой же штуке наши родители прилетели на Новую Родезию. — потрясённо сказал он. В свете фонаря Винк заметил светлое пятно впереди, кинулся к нему.

— Смотри! — сунул он свою находку Груту.

Грут покрутил в руках прозрачный толстый пакет, разделённый на две неравных части. Одну сторону покрывали остатки широкой синей ленты. Из пакета выходили две трубки, сливающиеся в одну, на конце — длинная стальная игла. Он кивнул:

— Это я знаю. В таких пакетах были лекарства. Каждому колонисту приматывали такую штуку к руке вот этой синей дрянью, а иглу втыкали в вену. Из-за этих лекарств наши предки весь полёт проспали, и проснулись уже тут, на орбите.

Он пришлёпнул к плечу пакет, высунул язык на бок. Скошенные глаза упёрлись в кончик носа. Для усиления эффекта он покачался, будто и впрямь висел сейчас в мутной жидкости вместе с другими колонистами.

— Ну ты и придурок, — хохотнул Винк. И добавил, сразу погрустнев: — Проснулись не все…

— Да, — кивнул серьёзно Грут, — эти не проснулись…

Винк вздохнул. Тела погибших то ли болтались до сих пор на орбите, то ли сгорели, сойдя с неё. В любом случае, ни у кого из них нет ни креста с именем на могиле, ни упокоения.

Грут аккуратно свернул капельницу и сунул в наколенный карман:

— Подарю толстой Магде, чтоб не сильно на меня злилась из-за Чана, ей пригодится. Будет колоть твой зад и думать: ну какой же хороший и заботливый мальчик, этот Грут. У неё такие иглы, небось, кончились давно.

— Ага, вот твой тощий зад она и истыкает, будешь Грут-жопа-как-дуршлаг. — парировал Винк.

Он шёл вдоль стены по наклонному полу, пальцы ощупывали стыки больших квадратных панелей. Он постучал по одной из них, прислушался, по другой.

— Пустота… — Пробормотал он. Повернулся к выходу, крикнул: — Слышь, жопа-как-дуршлаг, тут пустота. Давай панель отковыряем!

Грут подошёл, достал какую-то железку.

— Сам ты жопа, — сказал он снисходительно, — не надо ничего ковырять. — Он приподнял фонарь, показал две дырки по краям: — Это — замки. Прижми панель руками, чтоб не отвалилась.

Грут достал какую-то железку, провернул в одной дырке, в другой. Стена под руками Винка шевельнулась. Грут встал рядом с другом, вдвоём они наклонили панель и опустили на палубу. За ней было пустое пространство в полметра глубиной. Винк с фонарём в руке перегнулся, посмотрел в обе стороны. Пахло чем-то резким и неприятным, вроде горелой резины. Он сморщился, чихнул, махнул Груту:

— Давай ещё одну панель снимем. Вот эту!

Винк ткнул пальцем в соседнюю. Они быстро отщёлкнули замки, опустили ещё один квадрат на палубу. На этот раз в промежутке между панелями справа виднелась полоса черного металла. Грут сунул голову в дыру, внимательно осмотрел плиту. Его конопатый нос сморщился от резкого запаха. Он поскрёб край лезвием перочинного ножа и озадаченно хмыкнул. Повернулся к другу:

— У этой штуки толщина сантиметров сорок. И, кажется, я знаю, что это… Наружная обшивка ковчега сделана из такого же металла. Эти плиты нужны, чтобы заделывать дыры в корпусе.

— Это ж сколько человек нужно, чтобы её поднять… — озадачено протянул Винк.

— В скафандре — один. — Ответил Грут. — Человек в скафандре становится очень сильным. Там встроены такие механизмы, которые работают вместо человека.

— Круто, — размечтался Винк, — пошлёт матушка дрова рубить. А ты надел скафандр… Сам отдыхаешь, а он за тебя дрова рубит… Хоп-хоп…

— Руками-то всё равно тебе махать придётся, — рассмеялся Грут. — Слушай, давай стены простучим. Может ещё где есть пустые места. Я ту, ты эту.

Они прошлись по панелям и обнаружили ещё одну пустоту. В незатопленной части не хватало двух плит.

— Вот тебе ещё одна странность, Винк. В корпусе дыра одна была. А плит не хватает двух.

— А что тут странного? — Возразил он. — Может, тот, кто заделывал дыру от ракеты, одну плиту не удержал, пришлось идти за второй. А может тут ещё кучи не хватает. Вон, на нижней палубе, например.

— Может, — легко согласился Грут, — но шлюзовая камера одна, вон там, — он протянул руку вперёд, где маслянисто поблескивала вода. Из неё торчал цилиндр из тусклых труб с лестницей внутри.

— Между теми трубами – трап к шлюзу на птичку, — Грут ткнул пальцем в потолок, — она такая же, как “Морестер”, на котором ван Ситтарт и деТой полетели к этому ковчегу. Там, на крыше, ты её видел. А ещё дальше большая шлюзовая камера, через которую можно было выйти в открытый космос.

Винк восхищённо вздохнул:

— Как “Морестер”… Я сейчас, — и быстро вскарабкался по лестнице под потолок, крикнул оттуда:

— Тут люк! — Покряхтел минуту: — не открывается!

— Я знаю, — ответил Грут, — там ключ нужен, он только у капитана. Слезай, пошли сауну ставить.

Весь день до вечера, безо всяких экзоскелетов мальчишки рубили берёзы, пилили из них чурбачки одной длины и складывали в аккуратную поленницу. Экзоскелет скафандра… Они и слов таких не знали. Небольшую складную печку обложили со всех сторон каменной кладкой. Промежутки между большими камнями закладывали голышами из ручьёв. Сил не жалели. От того, насколько хорошо получится раскочегарить самодельную сауну зависел успех всего похода, а может и жизнь одного из них… Винк все время думал об этом.

Чуть в сторону по берегу Собачьей Лужи он заметил рощицу ив. Это дерево практически не горело, оно не имело ствола: просто пучок упругих крепких веток торчал из земли. Длинные концы их изгибаясь, касались воды. Винк с Грутом напилили большую охапку гибких ивовых стеблей и соорудили вокруг печи каркас будущего шалаша. Осталось только обернуть всё это сооружение кошмой, фольгированной с одной стороны, и можно разжигать огонь. Но это уже завтра.

Смеркалось, вода наливалась чернильной синевой,  все равно ничего не разглядишь. Перекусили по-быстрому и завалились спать.

— Жаль, не бывает таких фонариков, чтоб горели под водой… — Думал Грут, засыпая. — Интересно, а на старой Земле были? Наверное, были…

На старой Земле много чего было, только её самой больше нет…

Только крыша засветился слабо оранжевым, Грут открыл глаза. Винка не было. Уходя, он аккуратно застегнул палатку на все пуговицы. Сохранил другу немного теплого воздуха, пропитанного запахами брезента, сонного дыхания и несвежих носков. Грут развернул спальник, сел. От зевка чуть не вывихнул челюсть.

Ему пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы высунуть голову наружу. Прохладный ветер сразу расшевелил волосы, запустил холодную руку за шиворот. Грут поёжился. Под водой в озере будет ещё холоднее.

Ему совсем не хотелось сигать в студёную воду, он же не из этих… Которым нравится делать себе больно… Вспомнил, флагелланты*. Среди родезийцев таких фанатиков не было, фадер Корнелис рассказывал о них на истории религий.

Вот, Грут не флагеллант, чтобы с удовольствием морозить зад. Просто он знал, что не успокоится, пока не узнает, куда делся старший Чан и скафандр с “Гроот Зимбабве”. И что-то ему подсказывало, что найдёт он их в одном месте.

*Флагелланты — религиозные фанатики, занимающиеся умерщвлением плоти через самобичевание. Движение, в основном, присущее католикам и православным. Протестанты таким обычно не страдали.

Пока он спал, Винк натянул кошму на ивовый каркас, разжёг печь. Грут увидел, как откинулся полог и его непривычно угрюмый друг вылез за новой порцией дров.

— Займись завтраком, — крикнул он Груту, укладывая поленья на сгиб руки.

Нагрёб целую гору и скрылся внутри.

Позже они сидели друг напротив друга. Костёр весело потрескивал между ними. В утреннюю кашу Грут сыпанул две пригоршни ледяных ягод, их было полно вокруг. Они ели молча, потом Винк доскрёб банку и ткнул ложкой в сторону друга:

— Я тебе помогу, но это не значит, что твоя идея мне нравится. — Сказал он серьёзно. — Всё делаем по моим правилам. Под водой ты не дольше трёх минут, я буду следить по часам. Дёргаю трос — сразу плыви обратно. Или я сам тебя вытащу, хочешь ты этого или нет. Вылез, и сразу в сауну. И нырять потом будешь только после того, как я разрешу. Согласен?

Грут возмутился:

— Что я успею за три минуты?

— Значит быстрее будешь ногами шевелить! — Отрезал Винк. — Или делаем всё, как я сказал, или я тебе помогать не буду. Скручу и отнесу в город к мефру Магде, как чокнутого психа.

Грут с удивлением смотрел, как изменилось лицо его друга. Вечно ухмыляющиеся губы сжались в тонкую прямую линию. Под нахмуренными соломенными бровями — тяжелый взгляд синих глаз. Винк никогда не был так серьёзен. Он отставил банку, поднялся.

— Сауна готова. Если хочешь, можем начинать. — и пробурчал под нос: — три минуты ему мало… Ты там выдержи эти три минуты.

Пока друг спал, Винк разделся и спустился в озеро. Он африканер, их предки жили, наверное, в самом жарком месте на земле. Как по его, лучше провялиться на солнце, чем превратиться в мороженную рыбу. Но ради друга Винк себя пересилил. Он опустился на корточки, так, чтобы вода доставала до шеи. От невыносимой ледяной воды перехватило горло, и он не сразу смог сделать вдох. Винк шевелил руками и считал в уме:

— 33… 34… 35… 110… 192… Где-то на 203 правую ногу свело судорогой. Закусив губу, Винк на карачках выбрался на берег. Босые ноги скользили по заросшим мхом камням, студёная вода струилась по телу. Налетел ветер и враз проморозил до костей. Он чуть не рухнул обратно в озеро, когда подвела сведённая судорогой нога. Махая руками, как ветряная мельница, Винк удержался, качнулся вперёд. Трясущийся от холода, он на коленях вполз под полог неразогретой сауны и прижался к тёплым камням. Тогда он решил: не больше трёх минут, и пусть Грут делает, что хочет, Винк сильнее.

Они спустились к ковчегу.

Грут показал рукой на уходящий под воду правый бок:

— Я проплыву вдоль борта и занырну, постараюсь найти пробоину в подводной части. Потом так же с левого борта. А на третий заход попытаюсь поднырнуть под дно спереди. Всё будет быстро, Винк, не переживай.

Грут быстро разделся, аккуратно сложил одежду на ботинки.

— Давай трос, — махнул он Винку. Под порывом холодного ветра Грут покрылся гусиной кожей. Он улыбался, но так, будто заглотил горсть незрелых ледяных ягод.

— Щас, — угрюмо ответил Винк, ткнув пальцем в шатёр с трубой, — сначала в сауну, нырять по моей команде.

— Слушаюсь, командир, — гаркнул Грут, рубанув ребром ладони по лбу и, с облегчением, занырнул под полог. Жар окутал его тело. Застонав от удовольствия, Грут растянулся на большой охапке ивовых прутьев, накрытой полотенцем. Испытание предстояло серьёзное, но решил — делай. Он не будет слабаком в глазах друга.

— Прости, брат, столяр из меня так себе, пойдёт такая лежанка? — Спросил Винк снаружи.

— Это самая крутая лежанка в мире! — Ответил Грут.

— Хорошо. Как будешь готов, скажи.

Через несколько минут Грут вылез из-под полога. Винк обвязал трос вокруг его поясницы, проверил, не соскользнёт ли. Грут подошёл к краю большого камня, нависающего над водой. Повернулся к Винку, показал ему большой палец. Винк посмотрел на худенькую фигурку своего друга, улыбающегося на фоне невообразимой чёрной громадины ковчега и ему стало не по себе. Он крикнул:

— Да давай уже прыгай! Замёрзнешь ещё на берегу!

Грут посмотрел под ноги, оттолкнулся и ласточкой вошёл в воду. Винк кинулся к краю. Там, в глубине, по-лягушачьи, плывёт его друг. По голубого оттенка коже пробегают синие волны, и он вроде движется, но так медленно, что кажется, будто плывёт на месте, а ковчег такой огромный…

Винк потерял его из виду, потом у самого края уходящей в озеро крыши, взбух водяной волдырь, появилась голова Грута. Он помахал рукой Винку и нырнул, только пятки взбили поверхность.

Винк поглядывал на часы. В его голове шёл постоянный отсчёт, когда он дошёл до 180, дёрнул трос… Почувствовал ответ. Два раза, “всё в порядке, возвращаюсь”.

Через пару секунд вынырнул Грут, широкими махами погрёб к берегу. Протянул руку. Винк ухватил его за предплечье, помог вылезти. Кожа под пальцами была холодной и скользкой, как у утопленника, да и сам пловец был бледен.

— Н-нич-че-го, — выдавил он, выбивая дробь зубами. Винк затащил его в сауну.

Грут ещё раз занырнул с правого борта, проплыл на этот раз дальше, осмотрел его весь. Счастье, что озеро северное, в тёплом климате контейнер весь зарос бы водорослями, а в мутной воде трудно что-то увидеть. Здесь чистый чёрный борт просматривался от начала до конца, до самого дна, и солнечного света вполне хватало.

Левый борт он осмотрел за один нырок, и он тоже был цел.

Грут, как обычно, сидел в сауне между заплывами, и разговаривал с Винком через стенку.

— У меня осталось два варианта: дно и крыша. — Рассуждал он. — Крышу осмотреть проще. Но лучше оставить её на потом. Как думаешь?

— Я банщик, я не думаю. — Буркнул Винк.

— Смотри… — Грут не обратил внимание на его слова. — По “Гроот Зимбабве” выпустили ракету. Ракета она ж бьёт вверх, значит дыра в днище? Хотя я читал, что были ракеты, которые могли ударить и сверху.

— Меньше б читал всякую хрень, спокойней жили бы. — Пробурчал снаружи Винк.

— Ныряю под дно, — решил Грут.

Винк тяжело вздохнул.

Он стоял на самом краю. Трос уходил в чёрную глубину под опущенным гигантским пандусом. Грут уже дважды выныривал там, в темноте. Винк слышал, как отплёвывается его друг, как с шумом набирает полную грудь воздуха, и снова вода со всхлипом поглощает его бедовую голову. 178… 179… 180. Винк дёрнул за верёвку, получил двойной ответ. Он вытянул друга на берег, и тот, стуча зубами, сказал:

— Н-наш-шё-ол.

Винк молча запихнул его в сауну, сам, как обычно сел снаружи.

Когда зубы перестали клацать друг об друга, Грут сказал:

— Винк, я нашёл скафандр…

Грут устал. Нечеловечески устал. На вопросы отвечал с задержкой. Небольшой, но Винк слишком хорошо знал своего друга, чтобы не заметить. Мутноватый взгляд плавал в пространстве. Белые яблоки глаз покрылись сеткой лопнувших капилляров. Винк сел на корточки перед Грутом, пощёлкал пальцами перед глазами, как это делала мефру Магда. Тот собрал глаза в пучок, слабо улыбнулся. Слишком слабо, слишком медленно.

— Так! — Винк хлопнул себя по ляжкам, добавляя веса словам. — Ты больше не ныряешь. Точка!

Грут, наконец, посмотрел ему в глаза:

— Я нашёл скафандр. Он там.

— Ну здорово! — Кивнул Винк. — Завтра ты занырнёшь последний раз, обвяжешь верёвкой, и мы его вытащим. Завтра! Сегодня больше никаких погружений, — отрезал он.

Грут помотал головой:

— Мы его не вытащим. Он очень странный, какой-то расплывшийся, и он намертво приклеен к корпусу.

— Так на кой чёрт вообще к нему нырять? — Возмутился Винк. — Ты его нашёл, молодец! Расскажешь об этом на докладе.

Грут вздохнул:

— Там что-то есть. У меня уже кончался воздух, поплыли круги перед глазами. Ты как раз тогда дёрнул за трос. Я подплывал к нему справа и ничего не видел. Но когда немного отдалился, обернулся. Там, слева, зажегся и погас красный огонёк. Через 15 лет. Можешь себе представить?

Винк сплюнул между ног:

— Могу! Отлично представляю, какие видния бывают от нехватки кислорода и холода. Ты бредишь.

— Нет, друг, это не бред… Мне надо нырнуть, последний раз, мне надо увидеть, что это. Лезть завтра в холодную воду у меня уже запала не хватит.

Винк угрюмо затряс белобрысой башкой:

— Через мой труп.

Грут лежал на боку на ивовой лежанке, головой к выходу. Винк на корточках сидел у него в ногах. Он только что подкинул поленья в печку, и ворошил кочергой угли. Грут подтянул колени, будто озяб от холода и резко впечатал их в грудь Винку. Тот повалился на спину, изумлённо моргая глазами. Такой подлости Винк не ожидал.

Грут на четвереньках выбрался наружу, отбежал на край того камня, с которого прыгал последний раз. Заглянул вниз. От глади озера повеяло могильным холодом. Он обернулся. Из палатки выбрался Винк, кинулся к нему. В глазах боль и обида.

— Стой! — Закричал Винк.

— Стой! — Эхом отозвался Грут. — Не подходи! Я нырну, с тобой или без! Ты поможешь мне?

Винк остановился, топнул ногой:

— Да чёрт бы тебя побрал, долбаный псих! Хорошо. Я помогу тебе. Только не прыгай.

Он кинул Груту конец. Тот подобрал его, посмотрел на Винка с сомнением:

— Поклянись, что дашь мне довести дело до конца! Нет, стой! Поклянись, что дашь мне сейчас нырнуть к скафандру и вытянешь меня только через три минуты. Клянись!

— Клянусь! — Завыл Винк. — Клянусь Господом нашим Иисусом Христом! А сейчас завязывай эту чёртову верёвку и ныряй, пока не совсем остыл.

Грут подмигнул ему и прыгнул в озеро.

Винк стоял на краю и отсчитывал время. Трос уходил куда-то под днище ковчега и уже несколько секунд не шевелился.

178… 179… 180… Считал он про себя. Винк выбрал слабину и дёрнул за трос. Через пару секунд почувствовал слабый ответ. Два раза. Всё в порядке, возвращаюсь. Время шло. Винк продолжал считать

187… 188… 189… Он дёрнул ещё раз. Без ответа. Он потянул на себя. Трос шёл с трудом, будто цеплялся за что-то.

Винку стало страшно. Он отпустил трос до самого дна. Отбежал чуть дальше, распластался на холодном камне и потянул верёвку на себя. Теперь она шла почти параллельно дну. Нет, что-то всё равно мешает. Совершенно обезумев от ужаса, за погибающего друга, Винк издал рёв, от которого на вершине Голиафа медведь-ревун плюхнулся на плешивую задницу. Он собрал все свои оставшиеся силы и рванул.

Трос поддался. он тащил и тащил, пока под водой не появилось бледное пятно, он увидел голову, длинные шевелящиеся волосы красного цвета. Винк не сразу понял, что это кровь. Он вытянул Грута на мелководье, спрыгнул за ним. Подхватил его под мышки, встряхнул. Никаких признаков жизни. Выволок тело друга на берег, перевалил через колено. Вода выливалась из лёгких Грута свободно, он не дышал…

Резко потемнело. Винк поднял глаза в небо. Солнце, которое дарило хоть какое-то тепло бледной коже друга, закуталось плотными облаками.

Винк заорал ему отчаянно:

— Ну ты ещё!

Он судорожно вспоминал всё, чему их учили скауты на уроках выживания. Первый раз в жизни пришлось применить на практике и на ком, на бездыханном теле самого близкого друга. Лучше б всё это осталось пустой теорией… Он наполнял его лёгкие своим воздухом, Давил ладонями на сердце и… ничего не происходило.

— Ну и… что же… ваша… долбанная… наука? — В исступлении выкрикивал он, надавливая на грудную клетку Грута. Всё без толку. Не замечая бегущих из глаз слёз, он заорал:

— Грут, гад, не бросай меня! — Ярость, злость, любовь, всё, что он вложил в этот крик он вдул в его лёгкие. Грут закашлялся. Остатки воды вылились из краешка рта. Винк схватил его на руки и бегом занёс в сауну, осторожно уложил на лежанку.

Помутневшим взглядом Грут посмотрел на друга и улыбнулся. Глаза его закрылись, рука упала на землю. Какой-то предмет выпал из неё и откатился в сторону. Винк нагнулся над Грутом, прощупал пульс на шее, всё было в порядке. Кожа порозовела, грудь мерно вздымалась в такт тихому сопению. Он просто спал.

Винк скинул намокшую одежду и сел рядом. Под его босыми ногами лежал правильной формы шар ярко-оранжевого цвета. Винк поднял его, покрутил в руках: ни надписей, ни опознавательных знаков. С одной стороны — кружок и тонкие прорези под ним. Винк надавил на него пальцем.

Поверхность чуть подалась внутрь. Раздался тихий размеренный писк, будто отмеряющий биение сердца. Несколько секунд не было никаких звуков, потом заговорил незнакомый мужской голос, спокойный и печальный:

“Я тут собираюсь умереть… Не знаю, через сколько минут, но скоро… И мне немного страшно… Если честно, я до чёртиков перепуган, и навалил бы полные штаны, но мой слишком умный скафандр даже это контролирует… [нервный смех] Извините… Я не особо понимаю, зачем говорю все это. Может, просто потому что есть время, а в тишине ещё страшнее… Ань, слушай, не обижайся на меня, правда, я делаю это ради вас, тебя и Пети. Ты называешь его Петрус, но мне это имя не нравится, ты знаешь. Сейчас просто нет другого выхода. Погибнете или вы, или я… Я же не супермен… Могу испугаться, передумать. Тогда не станет вас, и я тоже умру. Просто чуть позже. Видишь, любимая, я сделал лучший выбор. Как всегда… На всякий случай я отключил питание скафандра. Необратимо. Вы только не думайте, пожалуйста, что Давид Мкртчян трус…”

Винк отпустил кнопку, голос умолк. Винк не понял ничего. Человек говорил на русском, а его не знал никто из тех, кто родился уже на Новой Родезии. Единственные знакомые слова: “Петрус” и “Давид Мкртчян”. И кажется, безмятежно спящий сейчас Грут нашел то, что искал.

Утром Винк проснулся от громкого кашля. Он подскочил со своей лежанки, бросился к Груту. Тот лежал в нечеловеческой позе. Худые колени упирались в стенку, а тело выгнулось дугой. Кожа на рёбрах натянулась, как барабан. Грут, запрокинув голову, кашлял. Страшно, утробно, выворачивая лёгкие наизнанку. Кисти со скрюченными пальцами торчали над грудью, как у древнего ящера на картинке. Глаза открыты, но в них никакого смысла. Винк положил руку на его мокрый лоб. Кожу пальцев обожгло болезненным огнём.

— Чёрт! Чёрт-чёрт-чёрт! — Забегал Винк по подостывшей сауне. Он пытался вспомнить, какие растения и ягоды помогают от жара. Метался, застывал, щёлкая пальцами. — Хвощ, хвощщ, растереть… Это от поноса, нет… Ледяные ягоды наоборот, очень полезно при… Стоп! Дидерик Грут, командир скаутов, рассказывал как-то им, малым, как спасаться в сопках. Папоротник с широкими кожистыми листами… С одной стороны тёмно-зеленый, с другой с белесым налётом. Растёт на склонах сопок, в местах, где меньше влаги. В качестве ударной дозы — мелко перемеленная кашица, потом отвары. Нет, не весь папоротник, только стебли! Точно! В листьях собирается что-то, что есть нельзя. Листья обрезать до стебля.

Винк кинулся наружу, обернулся в проходе. Грут лежал на боку, поджав ноги. Невидящий взгляд он упёр в камни печки, из угла рта тянулась ниточка слюны.

— Я сейчас, Грут! Всё будет хорошо. Не уходи никуда! — Пригрозил он то ли в шутку, то ли всерьёз. Грут закрыл глаза. Чуть поперхал и затих.

Размахивая мачете, Винк карабкался вверх по склону Голиафа. Там, ближе к вершине, он заметил зелёные заросли нужного оттенка. Камни осыпались под его ботинками, но ему было плевать. Он рубил папоротник и запихивал себе за шиворот рубашки, потому что не подумал взять с собой мешок. Махал ножом и пихал, ломая стебли, измазываясь в соке. Он ничего не видел, кроме папоротника, который мог спасти жизнь его друга.

Он ухватил ещё один пучок, рубанул мачете под кулаком, обрубая под корень, и только тут поднял глаза. В полуметре от него торчала огромная задница, покрытая бурым мехом. Мех лез клочьями, кое-где светились розовые проплешины, в нём запутались веточки и сухие листья. Остальное туловище медведя-ревуна скрылось внутри небольшой пещеры. Он рычал и дёргался, отожравшийся перед зимней спячкой, его зад колыхался и испускал зловонные газы.

Винк замер. Сделал осторожный шаг назад. Потянулся к поясу за фальшфейером, но там было пусто. Наверное он выпал, когда Винк сушил одежду, и валялся сейчас где-то рядом с Грутом. Никакого другого оружия, способного обратить ревуна в бегство, у него не было.

Винк обернулся, окинул тоскливым взором такой далёкий сейчас серый шатёр. Пытаться убежать от ревуна глупо, а по склонам сопок медведь носится гораздо ловчее человека. Винк сделал ещё один осторожный шаг назад. Камень под ногой поехал, увлёк за собой соседние. Он ухватился за ломкую ветку берёзы. Зверь замер, замолк. Толстые лапы с чёрными пятками упёрлись в землю, вытягивая из слишком узкой норы застрявшее тело. Он плюхнулся на землю и завертел лохматой головой. Винк стоял, не шевелясь.

Медведь не был голодным. Он ещё переваривал вчерашнего тюленя, когда на глаза попалась пещерка броненосца. Мимо такого лакомства он не мог пройти. А где броненосец, там и броненосьи яйца: кожистые, наполненные нежным и сладким белком.

Медведь полез в пещеру, но она оказалась слишком глубокой, и слишком узкой. Лапы с длинными, как кинжалы, когтями рассекали воздух в нескольких сантиметрах от оскалившейся самки. За её спиной — гнездо с десятком крупных зеленоватых яиц. И если б не вчерашний тюлень, медведь обязательно до них добрался бы… Но шум снаружи отвлёк его внимание.

Наконец, он понял, что сзади него стоит человек. Одним прыжком он развернулся, поднялся на задних лапах. Короткий хобот потянулся к лицу смертельно перепуганного Винка. Чёрный венчик на конце чуть вывернулся, втягивая ноздрями запах незнакомца. Ревун похож на обычного бурого медведя, которому кто-то в шутку приделал грустную морду тапира. Но пасть под хоботом была вполне медвежьей, и когти на толстых лапах остры как бритва.

Ревун задрал вверх хобот, обнажив розовые дёсны с кривыми жёлтыми клыками и заревел. В лицо Винка полетела вонючая слюна. Он сморщился. Он точно знал, что сейчас будет стремительная атака, зверь вонзит когти ему в бок и вцепится зубами в шею. Это конец. И они погибнут тут оба. Сначала в страшных муках он, Винк, потом ревун найдёт беспомощного Грута. И когда-нибудь, скауты наткнутся на их обглоданные кости среди поваленных палаток.

Винк набрал полную грудь воздуха и заорал. Заорал с такой яростью, что чертям в пекле тошно стало. Ревун поджал хобот и посмотрел на него выпученными глазами. Снова потянул к лицу Винка свой гибкий нос, и Винк без замаха ударил. Мачете вонзилось в хобот снизу, хлынула кровь. Ревун тонко взвизгнул по-поросячьи, присел на задние лапы, поджимая трясущийся от боли хобот. Ещё пара секунд, и он снова бросился бы на Винка, но тот опять заорал и пошёл на медведя, размахивая ножом. Медведь забормотал обиженно и сиганул вверх по склону, подальше от непонятного существа. Лучше найти добычу послабее.

Винк дождался, пока туша ревуна скроется за вершиной Голиафа, и поспешно скатился вниз. Он не переоценивал свои шансы в настоящей схватке с медведем.

Он влетел под полог сауны, сунул за пояс потерянный фальшфейер. Грут всё ещё спал. Время от времени его скручивал приступ кашля, но глаза оставались закрытыми.

Винк вытащил из-за пазухи охапку папоротника. Вымыл от медвежьей крови лезвие мачете и быстро отделил листья от стеблей. Стебли тщательно вымыл, чтобы сок листьев с чем-то, что он так и не вспомнил, не попал в лекарство. Порубил стебли так мелко, как только смог, но всё равно на кашицу это похоже не было. Тогда он набил себе полный рот нарубленными стеблями и задвигал челюстями. Сок папоротника оказался таким горьким, что из глаз потекли слёзы, рот онемел, но он упрямо пережёвывал стебли в мелкую кашу.

Винк вывалил их в ладонь. Запрокинул голову Грута. Кожа была сухой и горячей. Он сунул пальцы ему в рот, разжал челюсти. Начал запихивать жёваный папоротник. Грут скривился, попытался вытолкнуть языком горькую жижу, но Винк сжал ему челюсти, зашептал в ухо:

— Глотай, брат, глотай, это лекарство, тебе станет лучше.

Грут, не открывая глаз, зашевелил челюстями. Винк облегчённо вздохнул. Он натаскал внутрь дров, подкинул в печку. Стало жарко. Кожу запекло. Он заглянул за пазуху. Вся грудь была измазана липким соком. Там, где сок касался кожи, начинался нестерпимый зуд.

Когда Грут и Винк не вернулись вовремя в город, Дидерик поднял скаутов. На выезде его догнала мефру Брауэр верхом на олене.

— Командир, я поеду с вами. — Сказала она, и это не было вопросом.

— Мефру Брауэр, при всём уважении, сидели б лучше дома. Не зачем вам по сопкам ноги сбивать. — Парировал Дидерик.

Брауэр, не обратив на его слова внимание, пустила оленя рядом, стремя в стремя.

— Мальчики не просто так не вернулись вовремя. — сказала она. — Может понадобиться медицинская помощь.

— Тогда я вернусь в лазарет и возьму Магду.

— Магду? — Брауэр расхохоталась. — Где вы найдёте оленя, на которого поместится её зад?

Дидерик с интересом кинул взгляд на нахальную учительницу. Она ехала по-мужски и грубая ткань зелёных штанов обтянула бедро, крепко вжимающееся в серый олений бок. В вороте кителя грубого сукна белела нежная кожа. И серые глаза над чуть вздёрнутым носиком, и короткие рыжеватые волосы, вьющиеся на ветру. Он почувствовал, как шевельнулось что-то забытое в груди, и улыбнулся. Улыбалась и Брауэр. Она была готова ехать так целый день, бок о бок с Дидериком, и поглядывать на него украдкой, и воровать его улыбки, пока никто не видит. Адель была почти счастлива.

“Уииииуу…” с душераздирающим скрипом приоткрылась крышка жаркой железной бочки. По низкому небу над головой заметались оранжевые всполохи. Чёрный язык, тень, силуэт вытянутый и странный, вырос снизу, повернул собачью голову. Оранжевое разгорелось. Языки пламени бьются вокруг, не могут пробить границу чёрного пятна.

“Баммм” — крышка захлопнулась, опять темно, в глазах белые пятна вычерчивают чёрную фигуру с вытянутой мордой, и она плывет вслед за взглядом.

Локоть Винка задел край бочки. Горячий, но странно мягкий. Железо расплавилось, заструилось по коже.

Винк повернул голову. Это не бочка, это живот Грута. Совсем рядом его закрытые глаза. Он дышит ровно и спокойно, он спит. А Винку плохо, ему чудится, что Грут дрожит и раздваивается. Его глаза и закрыты и открыты одновременно, будто веки стали почти прозрачными.

Винк перевернулся на спину, и тело отозвалось болью. Вся кожа полыхнула, но особенно грудь, грудь выжигало пламя и снаружи, и изнутри. Винк тихо застонал. Горит спина, горят ивовые прутья под ней. Горят лёгкие, ревёт пламя в горле, облизывает жадно глазные яблоки, тянется к мозгу. Шипит, кипит влага в его черепе.

Винк зажмурился, открыл рот, чтобы выпустить огонь, чтобы вдохнуть воздух.

“Хха-а” — шипение змеи или гул пламени. Он открыл глаза, он думал увидеть, как огненная струя бьёт из его рта, но увидел, как на него опускается тень. Прохладная рука легла на лоб, и влага свежая, как из родника заструилась по лицу, гася огонь. Винк улыбнулся. Тень опустилась ниже.

Голова, со странно вытянутой вперёд пастью приближается к нему. Голова искрит бурым мехом, опушка окружает тонкое лицо. Теперь он видит, это не пасть: маска из коричневой кожи с мягко светящимся голубоватым узором. Над её краем — внимательные глаза с расплывшейся синей радужкой, будто кто-то бросил кристалл синьки в светлую жемчужную простоквашу, и он растворяется, проникая голубым в светло-серое, выбрасывает протуберанцы, закручивает вокруг сапфировое гало. Закручивает, крутит, крутится лицо, кружится чёрное небо. Тонкие длинные пальцы касаются щеки, ведут невидимую дорожку по шее, прохладные руки ложатся на грудь, касаются впавшего живота. Под их спокойной прохладой стихает пламя, и жар отступает.

Винк поднимает руку, тянется лицу под маской. Глаза над коричневой кожей, глаза под густыми пушистыми ресницами, смеются. Глаза отдаляются, растворяются в темноте без остатка, уплывают в тень, гаснут голубые узоры, тень съёживается и исчезает. Винку больше не больно, Винку больше не жарко, Винк закрывает глаза.

Он засыпает, он просыпается. Серый свет заглядывает в щель входного полога. Винк голый и мокрый. На груди и животе огромное красное пятно, покрытое волдырями.

Он коснулся кожи руками и зашипел от боли. В сауне тепло, но он не помнил, чтобы подбрасывал дрова. Может, огонь поддерживал незнакомец в маске? Нет, это была незнакомка. Винк помнил её странные глаза, помнил, как она тихо смеялась над ним. А ещё Винк вспомнил, чем вредны листья папоротника. Их сок вызывает ожоги, попадая на кожу. Ожоги и галлюцинации…

Он натянул штаны, попробовал надеть рубашку, но там, где ткань касалась кожи, она превращалась в наждак. Грут всё так же лежал на боку на своей лежанке, перед ним стояла ополовиненная кружка с отваром, который Винк заварил… Вчера? Он не помнил. Винк коснулся лба друга. Жар заметно спал. Грудь мерно вздымалась и опускалась, лёгкие больше не свистели, как пробитый футбольный мяч.

— Грут! — Винк потряс его за плечо, — хватит валяться, просыпайся.

Грут открыл глаза. Винк склонился над ним:

— Ну что, ты как?

Он сел, закрыл ладонями лицо:

— Ещё не понял. Чёрт, во рту олень сдох и башка гудит. Помнишь, мы умыкнули у мефру Чан из погреба бутылку с её настойкой на ледяных ягодах?

— Да, — расхохотался Винк, и сразу сморщился от боли, — Чана тогда знатно полоскало, а у тебя лицо было, как у утопленника.

— Ты своего не видел… — ответил Грут. — Ого, это где ты так обварился?

Винк посмотрел на свою грудь в волдырях и ожогах.

— А, надо было внимательнее слушать твоего отца. Это от сока папоротника, которым я тебя поил. Допивай отвар, зря я его варил?

Грут взял в руки кружку, осторожно понюхал:

— У меня такие же волдыри на языке будут? — спросил он, сморщив нос.

— Не мели ерунды, — ответил Винк, — ты его уже бочку выпил, пока без памяти валялся.

Грут глотнул и скривился:

— Ф-фу какое дерьмо. Прости брат, но повар из тебя хреновый.

— Пей давай, пока я тебе не навалял!

Поглядывая на пудовые кулаки своего друга, Грут выхлебал остаток отвара и упал на лежанку. через минуту он снова заснул.

Винк покачал головой и вылез наружу. Ёжась на ветру под холодным ветром, натаскал дров к печке. Осторожно, стараясь не касаться воспалённой кожи. Судя по положению солнца, день клонился к вечеру. Громада ковчега уже накрыла их шатёр холодной тенью.

Завтра в городе поднимут тревогу, и отряд скаутов отправится на их поиски. А если прошла не одна ночь? Как Винк ни пытался, он не мог вспомнить ничего, кроме растёкшейся синей радужки глаз над коричневой кожей маски. Глаз, которые он видел в бреду. Знать бы, сколько длился этот бред…

— Интересно, твой отец догадывается, где нас искать?.. — Сказал задумчиво Винк. Но Грут не ответил, он крепко спал. Сам Винк никому не сказал, куда они уходят. Знает Чан, но придёт ли кому-нибудь в голову его спросить? Так или иначе, надо полагаться на собственные силы. Утром, если Грут выздоровел, соберём лагерь, пора возвращаться домой, решил он.

Свой первый и единственный город на планете африканеры построили в глубине долины, вытянутой каплей врезавшейся в горный массив. Единственный выход в тонкой её части шёл параллельно берегу. Скалы защищали городок от постоянных ветров, дующих то к морю, то от него. Когда небольшой отряд Дидерика выехал из узкого прохода между хребтов, командир собрал вокруг себя людей и сказал:

— Братья, куда пошли мальчишки, я не знаю. Скорей всего, к Собачьей Луже. Так думает Мефру Брауэр, и я с ней согласен. Здесь мы разделимся, широким веером охватим все направления. Тот, кто найдёт их первым, подаёт сигнал дымом. Это значит, что остальные могут возвращаться в город. Всё ясно? Расходимся.

Скауты разобрали направления и пришпорили оленей. Дидерик поскакал в сторону Собачьей лужи. Адель, придерживая на боку медицинскую сумку, за ним.

Утром Чан проснулся от стука копыт. Он выглянул в окно. Мимо госпиталя, к выезду из города, проскакал отряд скаутов. Через несколько минут пролетел галопом ещё один всадник, и Чан с удивлением узнал их школьную учительницу, мефру Брауэр. Она была одета в походную мужскую одежду и держалась в седле так, будто всю жизнь с оленя не слезала. Открылась дверь в его палату, но Чан на этот раз даже не обернулся.

— Мефру Магда, — спросил он у отражения в стекле, — Что случилось? Куда поскакали скауты с мефру Брауэр?

Магда с усталым вздохом чувствительно перетянула Чана полотенцем по спине:

— Немедленно в постель! Я тебе разрешила вставать?

Она протянула ему чашу с отваром, и, пока он, морщась, пил, сказала:

— Двое мальчишек, Грут-младший и Винке, ушли в поход и не вернулись вовремя. Скауты поскакали их искать.

Чан подпрыгнул. Мягкая и тяжёлая рука Магды снова уложила его горячую голову на подушку.

— Лежи, чего подскочил?

— Не надо искать! Я знаю, куда ушли Грут с Винком, они пошли к Собачьей Луже.

Магда укрыла его одеялом:

— Лежи, лежи, отдыхай. Сейчас кого-нибудь отправлю вдогонку, не волнуйся.

Она выбежала на дорогу, огляделась по сторонам. Из-за холма выехал бывший командир скаутов, де Той. С его седла свисало несколько подстреленных бакланов. Размахивая пухлыми руками, Магда кинулась к нему:

— Гендрик, стой! Скауты с мефру Брауэр поехали разыскивать потерявшихся детей. Надо их догнать… — Магда перевела дух, — Надо им сказать… Мальчики пошли к Собачьей Луже, пусть ищут их там.

Де Той нахмурился, спросил в недоумении:

— С Брауэр? Почему с Брауэр?

Магда пожала плечами.

Де Той закусил губу.

«Грут-старший… Брауэр… “Гроот Зимбабве”. Опасное сочетание…» — Подумал он.

— Магда, — сказал он, — не поднимай панику. Иди к больным, я догоню их. Давно проскакали?

— Минут пятнадцать назад.

— Ну хорошо… Иди, Магда… Иди, — повторил он с нажимом, — Я всё сделаю.

Гендрик пустил оленя рысью к выезду из города. Но стоило только грузной фигуре Магды скрыться за углом госпиталя, он развернулся и галопом поскакал к центру. Возле большого каменного дома он привязал оленя и взлетел по ступеням на высокое крыльцо. Бронзовым кольцом замолотил в дверь. Бил до тех пор, пока она не открылась.

— Петрус, надо что-то решать! — Бросил он, проходя мимо Ван Ситтарта в дом. Хозяин оглядел пустую улицу и запер дверь.

До гранитной бороды Голиафа оставалась пара вершин, когда Дидерик сказал:

— Привал. Тут переночуем. Шум водопада не будет мешать вам спать?

Адель бросила насмешливый взгляд, и Дидерик смутился. Они оба знали, что будет, и оба молчали. Пока молчишь, есть возможность отступить, оставить всё как было. Дидерик знал, что это самообман. Этой ночью его простая и понятная жизнь станет более сложной. Он, Тереза и их сын Петрус. И Адель… Новое, горячее всегда выталкивает что-то привычное, остывшее, а это всегда больно.

Переживёт. Все переживут.

Они стреножили оленей, пустили их пастись на заросшей мхом площадке. В пути Дидерик болтом подбил крупного зайца. Адель без разговоров распластала его на камне и освежевала. Пока Дидерик ставил палатку и разжигал костёр, она отставила миску с пересыпанным травами мясом и выстругивала длинные шпажки из веток берёзы. Высунув кончик языка, она тихо что-то мурлыкала себе под нос. Дидерик присел рядом.

— Что вы напеваете, мефру Брауэр?

Она потрогала заточенный кончик шпажки: достаточно ли острый. Довольная отложила, взялась за следующий.

— Лучше Адель. — Улыбнулась она. — Я не ваш учитель.

Дидерик кивнул.

— И лучше на ты…

— Думаешь? — Спросил он.

— Уверена. — Ответила она.

Они жарили мясо, шипение жира на углях вплеталось в шум падающей воды. Люди —хищники. Дидерик и Адель двигались по кругу вокруг костра, как два диких зверя. Принюхивались друг к другу и втягивали носом воздух, напитанный феромонами.  Уходили на очередной круг. Даже когда сидели молча, по разные стороны огненной стены и языки пламени плясали в их глазах, и когда разрывали крепкими зубами сочное мясо, они всё равно кружили друг вокруг друга, даже не сходя с места.

У всех животных есть брачные игры. Но только высшие приматы научились получать удовольствие от ожидания.

Потом Адель встала, потянулась. Дидерик не успел раздеть её взглядом, она сама сбросила с себя всю одежду и заявила:

— Я купаться.

— Чокнутая! — Крикнул ей в спину Дидерик и стянул куртку.

Адель перепрыгнула на мокрый каменный карниз, прямо под струи водопада. Она раскинула руки и закричала от дикого холода  и восторга. Дидерик шагнул следом. От студёной воды перехватило дыхание. Он подхватил её на руки и, оскальзываясь на камнях, понёс к палатке. Адель, дрожа, уткнулась носом в его плечо. Она крепко вжалась в него, вцепилась в кожу. Под озябшими пальцами перекатывались мышцы его спины, и сердца колотились, чуть не касаясь друг друга.

Дидерик растёр её холстом. Пока вытирался сам, Адель занырнула в палатку. Почти сразу оттуда высунулась её рука и поболтала пузатой фляжкой:

— Поторопись, настойка быстро заканчивается.

— Ты и правда чокнутая! — Рассмеялся Дидерик и полез внутрь.

Они лежали на боку, лицом друг к другу, тяжело дыша и глупо улыбаясь. Дидерик коснулся её щеки, чуть-чуть, кончиками пальцев.

— Ты так и не сказала, что напевала у костра.

Адель накрыла его руку своей, прижалась губами к грубой коже ладони.

— Это старая песня.

Она перевернулась на спину, качнула висящий над ними фонарь. Тени затанцевали на ткани палатки.

— Я не знаю, кто её написал, и кто исполнял. Я даже не знаю, о чём она. Её очень любила мама… Пела мне вместо колыбельной.

“Юнэ ви дамур

Кё лён сэтэ жюрэ

Э кё лё тан

А дэзартикюле

Жур апрэ жур

Блесэ мэ пансэ”

Запела она тихонько, потом всё громче, и громче… Она встала и упёрлась взъерошенной головкой в свод. Раскинула руки в стороны, как оперная певица и, качаясь, пела уже в полный голос:

“Карэн орэвур

Нё пётэтрэн адьё

Жё ви дэспуар

Э ман рэмэ задьё

Пур тё рёвуар

Этэ парле ранкор

Этэ жюрэ ранкор”

Она хмурила брови, но пафос песни смывала счастливая улыбка. Дидерик схватил её под коленки и повалил на себя.

— Ты знаешь французский? — Шептал он, ловя губами её губы.

— Нет, — смеялась она, притворно отбиваясь, — если много лет засыпать под одну и ту же песню, запомнишь её на веки.

— Я почти поверил, — смеялся он, обхватив руками и ногами её изгибающееся тело.

— Мне можно, мне верь, — говорила она.

Адель вжалась в него изо всех сил и шепнула на ухо:

— Дидье… Тебя бы звали Дидье…

Он откинул голову, недоумённо вглядываясь в её смеющееся лицо.

— Если б мы были французами, тебя звали бы Дидье, — пояснила она.

— А тебя?

— А меня всё равно Адель. Дидье и Адель…

Поздно ночью она открыла глаза. Дидерик тихо сопел рядом. Тихонько, чтобы его не разбудить, Адель выбралась из палатки, накинула его куртку, привычно сунула в карман фальшфейер.

Она не рассказала Дидерику, не успела. Последний раз эту песню она слышала за день до отлёта с Земли. Мама напевала её, упаковывая вещи. В перерыве между куплетами она смертным боем билась с отцом. Мамины книги против папиных удочек и блёсен. 10 кг на человека, надо выбирать. Крепкими, натруженными руками мама распихивала вещи в пластиковые коробки, и её загорелое запястье пересекала яркая белая полоса.

Когда составляли списки, все получили такие бумажные браслеты с названием своего корабля. Адель хорошо помнит свою худую руку, перетянутую полоской бумаги с русскими буквами «Гроот Зимбабве». Проклятый летающий гроб.

Когда она добралась до эвакопункта, ковчег “Гроот Зимбабве” уже закрыл свои двери. В “Морестере” медики в белых комбинезонах деловито приклеивали капельницы к рукам голых африканеров и крепили манжеты им на лодыжки. Мужчины руками прикрывали пах, женщины и дети рыдали, не стесняясь. Всем было очень страшно.

Вечером перед днём эвакуации Адель уехала кататься со своим парнем, со своей первой любовью на всю жизнь. И первая любовь осталась в той машине с уже бывшим парнем и его отбитыми яйцами, а она пошла пешком, гордая и разочарованная во всех мужчинах в мире. Обиженный бывший пронёсся мимо, рыча мотором и сигналя. Адель показала средний палец удаляющимся красным огонькам. Дошла она только к утру.

Её схватил за руку смутно знакомый человек, посмотрел на браслет.

— Юная мефру, ваш ковчег уже готов к отлёту, внутрь я вас никак запустить не смогу.

Адель оглушило: она останется здесь навсегда, а её родителей отправят в космос. Навсегда это совсем недолго на гибнущей Земле. Он увидел, как глаза наполняются слезами и схватил её за руку. Вслед за ним, топоча ботинками по ржавой лестнице, она влетела в будку. Там он отодвинул от пульта техника из местных.

— Потеря нашлась, — сказал он ему, улыбаясь.

Он нажал кнопку на пульте и сказал в микрофон:

— Эвакопункт — “Гроот Зимбабве”. Госпожа Брауэр, Это Давид, помните меня? Не переживайте, ваша дочь уже здесь, просто немного опоздала, вылетит следом с нами на “Морестере”.

Динамик зашумел многими голосами. Кто-то крикнул:

— Тихо всем!

И Адель услышала голос отца:

— Дочка, слава Иисусу! Когда прилетим, клянусь, я тебя ремнём выпорю!

Так и не выпорол…

Потом этот смутно знакомый Давид сказал ей:

— Ну, видишь? Всё хорошо. Встретитесь на нашей новой родине. Полетели?

Он улыбнулся так тепло и искренне, что Адель улыбнулась в ответ. И страх куда-то ушёл, растворился в чёрных глазах незнакомца по имени Давид. Она вошла по пандусу в “Морестер”. Медик в комбинезоне и респираторе показал на свободную манжету:

— Это твоё место. — сказал он. — Ничего не бойся. Это странно, но не больно.

Давид встал чуть в стороне. Он поцеловал в щёку красивую блондинку, сказал что-то на ухо, и сразу хмурое, испуганное лицо её расслабилось. Ревность уколола Адель под левую грудь.

Меди протянул ей пакет:

— Раздевайтесь, одежду сложите сюда.

Смущаясь, Адель разделась. На неё никто не смотрел, все были слишком заняты своим личным страхом. Она сложила одежду в пакет, медик запечатал его ручным вакууматором. Адель встала внутрь манжеты, и медик стянул её лодыжки.

— Не давит? — Спросил он

Она замотала головой.

Он синим скотчем приклеил пакет с одеждой к её манжету. Потом примотал капельницу к руке. Из тонкой пачки листов в кармане достал один и протянул ей:

— Прочитайте внимательно. Сейчас протяните вперёд руку и поработайте кулаком. Постарайтесь не двигаться.

Он одним движением воткнул иглу ей в вену, она даже ничего не почувствовала. Какая она за сегодня? Сотая? Медик давно сбился со счёта. Глядя ей в глаза, он сказал:

— Вы опоздали на инструктаж. Запомните самое главное. Полёт будет проходить в специальном растворе. Это жидкость, но в ней можно дышать. Когда вода поднимется, вам будет страшно, помните главное: на самом деле опасности нет. Не паникуйте. Как только жидкость достигнет носа, смело вдыхайте её. Сначала усыпить, а потом уже запустить жидкость мы не можем. Вы должны научиться дышать в растворе. Буквально через несколько минут после заполнения отсека вы уснёте. Очнётесь уже на орбите вашего нового мира после того, как жидкость будет откачана наружу. Вопросы есть?

Адель кивнула. Нагнулась к нему:

— Мне надо в туалет.

Медик устало вздохнул:

— На самом деле, или вам просто страшно?

— Мне страшно, — призналась Адель.

— Тогда терпите, — сказал он и пошёл к выходу. Она огляделась. Какой-то подросток, на пару лет младше её, прикрывая ладошкой пах, жадно разглядывал её обнажённое тело. Адель закрыла руками всё то, что приличной девушке нельзя показывать никому и высунула язык. На его щеках заалели красные пятна, он обиженно отвернулся.

Адель нашла глазами Давида, поймала взгляд добрых, улыбающихся глаз, и ещё один, горячий, ревнивый, его блондинки-спутницы. Адель улыбнулась ей в ответ. Наверное, чуть более дерзко, чем следовало.

Из динамиков под потолком раздался голос:

— Ну что, товарищи астронавты, все готовы? Начинаем закачивать раствор. Не нервничайте и не дёргайтесь, вы не утонете. Пока можете, детей держите при себе, постарайтесь их успокоить. И ни в коем случае не выдёргивайте капельницу. Кто выдернет, до конечного пункта не долетит. Всем всё ясно? Тогда поехали!

Загудели моторы, огромные входные створки начали медленно закрываться, отрезая колонистов от родной планеты.

— Стас! — Крикнул Давид, задрав голову. — Ты уверен, что этот ящик взлетит?

— Конечно не уверен, — ответил весёлый голос в динамиках, — Расскажешь мне потом. Всем приятных снов и мягкой посадки!

По стенам сплошным потоком полилась вода. Дети захныкали. Кто-то читал молитву, кто-то ругался на русском и африкаанс, кто-то просто рыдал. Вода быстро поднималась. Она заполнила нижний отсек и сквозь отверстия в полу проникла в верхний, заплескалась под ногами. Прохладные струи коснулись кожи Адель, и она подумала, что никогда в жизни не была настолько уязвимой и беспомощной.

Вода прибывала. Те, кто был ниже её ростом, запрокидывали головы, делали последний, судорожный вдох. Подросток впереди, худой и низкорослый, ушёл под воду с головой. Адель видела, как судорожно дёргается его макушка, и вскоре замирает неподвижно в облаке пузырей. Ей стало страшно. А вдруг всё неправда, и они просто утонут?

Когда вода достигла её рта, Адель тоже запрокинула лицо и вдохнула полную грудь воздуха. Она держала в себе последний запас кислорода, сколько могла. Раствор поднялся выше, она зажмурилась. Лёгкие уже горели огнём, багровые круги поплыли перед глазами. Она забилась в ужасе, выпущенный воздух забурлил в ушах. В открытый рот хлынула вода, но какая-то странная, будто разреженная, состоящая из пузырьков. Она вдохнула, задержала дыхание, выдохнула.

Странное чувство, будто не жидкость это, а тонкий шелковистый песок струится по её носоглотке вместе с воздухом. Адель открыла глаза. В мутной толще воды висят её земляки. Подросток, который беззастенчиво её рассматривал, махал руками, опускаясь до металла палубы и всплывая вверх, насколько позволял трос, привязанный к манжету. Рядом с ней висел старик с остекленевшим взглядом. Он, кажется, умер, но Адель ничего не почувствовала.

Она медленно подняла руку к лицу. Рука поднималась не плавно, а так, будто ей показывали фотографии её в разных положениях. Мысли текли так же неторопливо, как вода-песок через её лёгкие, и веки Адель начали медленно закрываться. Плавно, как всё в этой мутноватой жиже. Последнее, что она запомнила на старой Земле, это Давид там, чуть дальше, и его рука, сцепившаяся пальцами с рукой красивой блондинки.

Адель, восторженная дурочка, ты опять влюбилась…

Она огляделась по сторонам. Полная луна заливала сопки серебристым светом. Струи водопада казались сплошным серым пологом, неподвижно свисающим со скалы. Она отошла подальше от палатки. Она не хотела, чтобы он застал её, сидящей на корточках. Вдруг и он захочет прогуляться в одиночку под луной?

Из одежды на ней была только куртка Дидерика и незашнурованные ботинки. Прохладный ветерок без стыда залез под одежду, заёрзал нетерпеливым подростком по голому телу. Адель запахнула куртку потуже, но не успела сделать шаг. Чья-то мозолистая рука закрыла ей рот и нос. Рука пахла металлом и оленьим потом. Чёрная тень в широкополой шляпе встала перед ней и полная луна за головой притворилась ангельским нимбом. “Ангел” сказал: “Ххек!” и страшная боль пронзила её солнечное сплетение.

Адель согнулась, воздух бесшумно вышел из лёгких. В распахнувшийся от боли рот чьи-то умелые руки воткнули кляп и примотали кожаной лентой. Связанную по рукам и ногам её завернули в оленью шкуру. Перед тем, как закрыть лицо, один из них тихо сказал:

— Извините, мефру Брауэр, служба. Один важный человек хочет с вами поговорить. Дышать можете? Насморка нет?

Адель безумными глазами смотрела на склонившуюся над ней тень. Мужчина протянул руку и зажал ей нос. Она забилась, задыхаясь, он убрал руку, похлопал её по плечу.

— Нет насморка… Хорошо дышать, мефру Брауэр, просто дышать. С возрастом начинаешь ценить мелкие радости.

Он распахнул её куртку, провёл костяшками пальцев по её груди и животу.

— У вас очень красивое тело. Даже жаль…

Завернул шкуру и стянул ремнями.

— Понесли! — Скомандовал он.

Кто-то забросил замотанное в шкуру тело Адель на плечо.

Она вспомнила этот голос. Молчун Гендрик де Той, бывший командир скаутов.

Чуть рассвело, Дидерик открыл глаза. Адель не было. В первое мгновение он подумал, что она ему приснилась. Но её спальник смят, медицинская сумка и рюкзак лежат в углу. И её красивая и странная песня звучит в голове. Дидерик вылез наружу, но её не было и там. Под палаткой лежали олени. Олень Адель поднял голову, посмотрел печальными глазами на Дидерика и снова закрыл глаза.

— Аде-е-ель! — Закричал Дидерик. Он долго прислушивался, но никто не ответил.

Он надел ботинки. Поискал свою куртку, но не нашёл. Озадаченно хмыкнув, натянул свитер грубой вязки. С арбалетом наперевес скрылся между деревьев.

Грут распластался на верхней площадке, придавленный рюкзаком. Отдышался пару минут и свесился вниз.

— Сначала рюкзак, — махнул он. Винк, тихо всхлипывая от боли, скинул лямки и протянул другу. Грут ухватил рюкзак и втащил наверх. Полежал несколько секунд на спине, пока не поблекнут разноцветные пятна.

— Ну, что ты там? — Крикнул снизу Винк.

Грут перевернулся на живот, и протянул руку.

Обхватив предплечье, Винк вскарабкался наверх. Он видел, как бледен Грут, и как запали его глаза, но у них не принято жаловаться. Спроси:

— Как ты себя чувствуешь?

Получи обычное:

— Отлично.

И можно двигаться дальше, пока кто-нибудь не потеряет сознание от усталости.

Они лежали на холодном камне и смотрели в низкое небо, переводя дух. Винк поднял голову, вгляделся куда-то. Его рука вцепилась в плечо Грута.

— Смотри! — Сказал он. — Оранжевый дым. Кто-то объявил общий сбор. Там скауты, может быть и твой отец тоже.

Грут поднял голову. В паре сопок от них в небо поднимался дымовой сигнал. Он встал, пошатнулся, но упрямо натянул рюкзак.

— Идём, — сказал он Винку, — лучше сами к ним выйдем, чем они нас найдут.

Винк поднялся, незаметно для друга заглянул под рубашку. Грубая ткань, придавленная лямками, наждаком ободрала кожу. Плечи кровили. Винк вздохнул, и натянул рюкзак, погасив стон в глотке. Они двинулись к спуску с перевала

— Слышишь, как тихо? — спросил Винк. Он уже почти добрался до вершины сопки, откуда валил оранжевый дым.

— Нет, — крикнул ему в спину Грут, — шум водопада заглушает всё.

— Точно говорю: лагерь пуст. — Винк вскарабкался наверх и скинул рюкзак.

Площадка перед водопадом была пуста. Клубы дыма из тлеющего костра поблекли и истончились, поднявшийся ветер прижимал их остатки к земле. Из-за края палатки выглядывали олени с перетянутыми ремнем передними ногами. Испуганные черные глаза пристально следили за незнакомцем.

Возле кострища валялась одежда. Винк поднял китель, слишком маленький для взрослого человека. Скорей сшитый для подростка. На него не налезет, а Груту пришелся бы впору. Он понюхал ворот.

Сквозь запах пота пробивался слабый аромат голубых лилий. Из их соцветий делали выжимку и настаивали на ректификате. Мама Винка в праздники доставала крошечный пузырек с этой выжимкой и тонкой кисточкой наносила его на кожу. Капельку в ключичную впадинку, две на шею. Ни один парень не станет так делать.

Винк сгреб одежду и залез в палатку. За его спиной Грут, ничего не видя, с тихим стоном сбросил рюкзак и растянулся на земле.

Винк никогда не был с девушкой, но он сразу понял, что здесь произошло. Один спальник лежал, скатанный в углу, второй расстелен и смят. Под стенкой стояли рюкзаки и сумки, пописанные «Д. Грут» и «А. Брауэр». Мефру Брауэр?! Плохо дело. Он оглянулся. Грут лежал на тёплых камнях и смотрел в небо.

Винк не колебался. Аккуратно и бесшумно он раскатал второй спальник и растянул оба по краям палатки.

Как только он вылез наружу, Грут повернул голову:

— Устал немного, — сказал он с виноватой улыбкой. — Это палатка отца. Там заплатка на крыше? Он давно ушёл?

— Когда ушёл не знаю, ночевал он тут. Внутри его рюкзак… — Винк очень не любил врать и думал лишь о том, чтоб не запылали предательски уши. — И вещи мефру Брауэр.

— Брауэр? — удивился Грут.

— Да, — как смог непринужденно ответил Винк, — там её медицинская сумка.

— Что она здесь делает?

— Она медичка, — пожал плечами Винк, — наверное, скауты взяли её с собой, вдруг понадобится медицинская помощь.

Грут поднялся, отодвинул в сторону Винка. Заглянул в палатку.

— Может быть, может быть… — Пробормотал он.

Винк хлопнул его по плечу:

— Не параной, брат.

Грут угрюмо кивнул, обернулся на треск. Из-за деревьев вышел его отец, усталый и угрюмый. Увидел сына, порывисто обнял его, пожал руку Винку.

— Отец, где ты был? — спросил Грут

Дидерик нахмурился. Не поднимая глаз на стоящих перед ним пацанов, сказал:

— У меня плохие новости. Мефру Брауэр больше нет.

— Чёрт, как? — Вырвалось у Грута

Отец поморщился, но одёргивать не стал.

— Ночью она одна вышла из палатки и на неё напал медведь. Наверное, всё произошло очень быстро. Я спал и ничего не слышал. И этот чёртов водопад… — Дидерик застонал. — Я пошёл по следу, вышел к реке. Осмотрел оба берега, но так и не нашёл, где он вылез. Сейчас приедут мои бойцы, прочешем местность ещё раз.

Грут хотел сказать: “Отец, а что мефру Брауэр делала в твоей палатке?” Но посмотрел, как перекатываются у него под кожей желваки и промолчал.

Вместо этого он спросил:

— Ты уверен, что шансов нет?

Дидерик покачал головой:

— Слишком много крови. Никто бы не выжил… Вы сами-то как, — спохватился он, — почему задержались?

Грут подумал, что косвенно он виноват в гибели Брауэр, ведь, если б они не застряли возле Собачьей Лужи, его учительница не кинулась с отрядом скаутов их искать. Да, он виноват. И эта вина останется с ним на всю жизнь. Даже если вслух никто ничего не скажет.

— Я… Простыл. Винк меня вылечил… Как только смог ходить, мы пошли обратно. Прости, отец, я… Чёрт, если бы я…

Дидерик положил руки ему на плечи:

— Посмотри мне в глаза. — Грут посмотрел. Он напряг все оставшиеся силы, чтобы не заплакать. — Запомни: ты ни в чём не виноват. Это я не смог защитить человека, — он запнулся, — за которого отвечал. Понял?

Грут кивнул.

Дидерик повернулся к Винку.

— Вылечил, говоришь? Молодец! — Он похлопал Винка по плечу и тот не выдержал, всхлипнул от боли. Дидерик нахмурился: — А ну-ка, снимай рубашку.

Волдыри полопались и кровили, особенно на плечах. Дидерик сокрушённо покачал головой:

— Господи Иисусе… Про стебли запомнил, это ты молодец. А про листья забыл?

Он залез в палатку, удивлённо уставился на аккуратно расстеленные спальники, но ничего не сказал. Достал из медицинской сумки Адели банку с мазью, ткань для перевязки. Вернулся к Винку, по пути отломал кусок берёзовой ветки. Усадил его на корягу, сунул ветку под нос:

— На, закуси.

Винк замотал головой:

— Да не надо, я потерплю.

— Кусай! — Рявкнул Дидерик. — И потом терпи, будет больно. Только не дёргайся.

Винк закусил деревяшку. Дидерик толстым слоем обмазал обожжённую кожу и начал аккуратно втирать мазь. Винк сидел неподвижно, только слёзы катились по щекам, и за эти слёзы ему не было стыдно. Потом Дидерик замотал ему грудь и живот тканью и разрешил надеть рубашку. Винк выплюнул ветку. Боль стихла, по коже разлилась приятная прохлада.

На площадку один за другим выезжали скауты из отряда Дидерика.

Её долго несли на плече, потом взвалили на оленя и поскакали. После бесконечно долгой тряски её внесли в какой-то дом. Она слышала, как прогибаются под ногами похитителей доски.

Чья-то рука откинула край шкуры с лица.

— На ноги её поставьте, мне неудобно так с ней разговаривать, — сказал кто-то сварливо.

Сильные руки подняли её в воздух. Она увидела деревянный стул и сидящего на нем капитана Ван Ситтарта с тяжёлой тростью в руке. Холодный взгляд синих, почти фиолетовых глаз поднял волоски на коже. Адель передёрнуло. Капитан сочувственно покачал головой:

— Холодно, девочка? Что-то ты не по погоде оделась сегодня. Гендрик, развяжи её, никуда она не денется.

Обрезки веревок упали ей под ноги. Адель запахнула китель поплотнее, растёрла затёкшие руки.

— Зачем я здесь, капитан? — Спросила она.

Ван Ситтарт рассмеялся:

— Ты очень правильный вопрос задала, девочка, только не по адресу. Спроси себя, зачем ты здесь? Что ты делаешь на Новой Родезии? Какую пользу приносишь?

Адель молчала. Молчание было единственным доступным ей способом защиты. Скажи хоть слово, и страх ворвётся в её голову и сомнёт волю.

— Молчишь… — Ван Ситтарту не нужны были её ответы. — На всей этой планете всего 15 тысяч людей. Весь мой народ — помещается в маленьком посёлке… 15 тысяч высадилось. 15 тысяч осталось. Нас не становится больше. Каждый год рождается столько же, сколько умирает. Плюс-минус. Сколько детей ты, девочка, родила за прошедшие 16 лет?

Её в первый раз в жизни обвинили в одиночестве, и сидящий напротив неё человек не шутил. Она видела фанатичный огонь в его глазах, она поняла его мысли. Их народ, их колония для Ван Ситтарта — ферма, и капитан очень недоволен приплодом. Не человек сейчас стоит перед ним, не молодая, умная женщина, учитель. Коровка с норовом. Не хочет телиться — пойдёт на отбивные. Адель почувствовала страх и отвращение, как будто встретила неизвестную, но опасную нечеловеческую форму жизни. Потому что перестаёт быть человеком тот, кто не видит человека в тебе.

Капитан поднял свою трость, подцепил снизу её сцепленные руки. Де Той сзади схватил её локти и завел за спину. Адель закусила губу, чтобы не застонать. Палкой капитан развел полы кителя, медленно повел тростью от шеи вниз. Его глаза скользили по коже вслед за каучуковым набалдашником, но во взгляде не было ни капли сексуального возбуждения. Голая оценка статей породистого животного.

— Какое красивое тело… — Сказал капитан, и в его голосе сквозило искреннее восхищение. — И совершенно бесполезное, пустое… Разве для этого Господь создал женщину? Чтобы удовлетворять похоть мужчин, не принося в мир новую жизнь?

Конец трости коснулся волосков внизу живота. Адель забилась в крепких руках де Тоя.

— Да что вы несёте, капитан? — Закричала она ему в лицо. — Вы сами себя слышите? Мы люди! Я — человек! Я учу детей, это моё предназначение. Для вас все женщины — свиноматки?

Конец трости уткнулся в пол. Ван Ситтарт оперся на нее, с тяжёлым вздохом отошёл к окну.

— Мефру Брауэр. После моего возвращения на борту “Гроот Зимбабве” вы позволили себе непростительную вещь. — Голос капитана изменился. Святоша-скотовод превратился в прокурора. — Вы обвинили меня во лжи. Заметьте, не имея ни малейших оснований.

— Без оснований?! — Возмутилась Адель.

Ван Ситтарт развернулся от окна и заорал ей в лицо:

— Молчать!

Адель зажмурилась. Капитан рукой стёр слюну с подбородка, ударил тростью в пол:

— Я устал слушать ваш бред, мефру Брауэр! Если хоть одно слово из вашего рта вылетит, я забью его вам обратно в глотку этой тростью, клянусь!

Де Той вдавил пальцы в точки на локтях Адель и она закричала.

— Ведите себя смирно, мефру Брауэр, — тихо сказал он ей на ухо, — мне неприятно делать вам больно.

Ван Ситтарт отвернулся к окну и заложил руки за спину.

— Так вот, я не забыл, мефру Брауэр, как вы ворвались на заседание хемейнстераада и обвинили меня в убийстве этого чужака… Я даже выговорить его фамилию не могу! А вы вообще помните, что я дважды спас весь наш народ от гибели? Это я принял решение садиться на планету без разведывательной миссии, и сохранил птичку “Морестера”.

— Нет! — Закричала Адель. — Я слышала тот разговор! Вы хотели отправить де Тоя на разведку. И тогда Давид сказал, что в этом нет смысла, ковчег всё равно одноразовый.

— Давид? — Ван Ситтарт скривился. — Да кто такой этот ваш Давид? Вшивый механик, пришлый, чужак, впустивший свою гнилую кровь в наш народ? Если б там, на Старой Земле, у меня было больше власти, он бы близко не подошёл ни к одной из наших женщин. — Капитана передёрнуло. — Тем более, к Анне… А ты знаешь, девочка, что мы с Анной собирались пожениться? Наша свадьба должна была объединить кланы Ван Ситтартов и Илоффов. И что произошло? Появился этот… павиан, напел ей в уши, и она разорвала помолвку. Она выбрала это существо… Давида… Мыркчырктырк… нормальный человек не может это выговорить.

— Мкртчян! — выкрикнула Адель и слёзы боли опять брызнули из глаз.

— Ну зачем мне это знать? — С досадой отмахнулся капитан. — Запомните, мефру Брауэр. Все решения принимал я. Я, а не этот… механик. Всё, что вы несли на хемейнстерааде было бредом и ничем не обоснованными домыслами. Конечно, вам никто не поверил. А вы знаете, меня тогда очень расстроил ваш поступок, мефру Брауэр, очень. Но я сказал себе: “Эта девочка не понимает, что говорит, она потеряла человека, в которого влюбилась. Имею ли я право на неё сердиться?”. И я подавил в себе обиду, и простил вас. И мне тогда показалось, что вы меня поняли. У нас ведь очень маленькая колония, она как переполненная лодка в бурном море. Нарушь немного баланс — перевернётся, и все погибнут. Я не ожидал, что сейчас, через 15 лет, вы опять возьмётесь за своё. Что вы творите? — Он ткнул в её сторону пальцем. — Вы заморочили голову сыну Грута, и что теперь? Полгорода прочёсывает тундру в поисках двух потерявшихся мальчиков. Если с ними что-то случится, это будет полностью на вашей совести. Надеюсь, вы это понимаете… Потом втираетесь в доверие к Груту-старшему, рушите его семью. Вы об этом подумали? Мефру Брауэр, вы опасны. Вы не баланс нарушаете в нашей утлой посудине, вы дырявите дно. Если не принять меры, мы все утонем, и эта планета станет такой же безжизненной, как перед посадкой “Морестера” … Что вы успели рассказать старшему Груту про механика? Отвечайте!

Адель замотала головой:

— Ничего.

Капитан посмотрел вопросительно на де Тоя, он ответил:

— Мы следили за ними с самого начала, никаких разговоров об этом не было.

— Ну, хоть одна хорошая новость, — сказал капитан.

Он встал перед ней, задрал подбородок. Рука в кожаной перчатке стукнула тростью в ветхий деревянный пол, и в воздух поднялось облачко пыли.

— Я не чувствую радости, напротив, я очень опечален. Но другого выхода нет. Как руководитель колонии я вынужден устранить угрозу существованию моего народа. Мефру Брауэр, сегодня вы умрёте. Мне очень жаль, но вы не оставили мне другого выбора. Время разговоров и убеждений прошло.

— Вы не судья, вы не имеете права! — Она посмотрела в его глаза и поняла, что всё напрасно. — Дидерик всё поймёт. Он убьёт вас всех! — бросила Адель Ван Ситтарту в лицо.

— Дидерик уже всё понял. — Сказал де Той у неё за спиной. — Он хороший следопыт. Нашёл медвежье дерьмо, содранный мох, кровь. Много крови. Так много, чтобы не осталось сомнений, что Адель Брауэр загрыз медведь-ревун. Загрыз и утащил в свою берлогу. Ищи её теперь.

Ван Ситтарт посмотрел на неё с сочувствием.

— Ты преувеличиваешь, девочка. Дидерик покусает кулаки, нажрётся самогона, набьёт кому-нибудь морду, а потом вернётся в тёплую постельку Терезы, своей законной жены. А ты останешься в его памяти мимолётным приключением на всю жизнь. И где-то в глубине души он даже будет рад, что ты исчезла. Меньше проблем. Люди на самом деле просты и бесхитростны. И очень предсказуемы. — Он разочарованно пожал плечами. — А сейчас мне надо ехать, дела.

Он пошёл к выходу, на полпути обернулся:

— Гендрик, мне очень нравится эта девочка. Сделай так, чтобы она не мучилась.

Де Той хмуро кивнул.

Ван Ситтарт удивительно ловко для его веса вскочил на оленя, сунул трость в кожаный чехол, притороченный к седлу. Он дёрнул поводья, и олень потрусил в сторону города.

— Простите, мефру Брауэр, я буду молиться за вас. — Шепнул ей в ухо Гендрик.

Сегодня он был не в меру разговорчивым. Обычно Де Той мог обходиться жестами и неопределённым хмыканьем месяцами, будто боялся, что с воздухом для слов в него бес заберётся. А сейчас жалость и нежелание становиться палачом разрывали его сердце и всё, что он мог, это превращать их в бессмысленные слова. И плевать на беса, хуже уже не будет.

— Зачем ты это делаешь, Гендрик? — Так же тихо спросила Адель.

— Нас слишком мало для раскола. Нас мало даже для того, чтобы просто выжить. — Ответил де Той. — Простите.

Длинное тонкое лезвие, почти игла, вошло ей под лопатку и проткнуло сердце. Острие вышло под солнечным сплетением. С него упала одинокая капля крови. Глаза Адель распахнулись от неожиданности. И никакая жизнь не пролетела перед её глазами, как писали в книжках. И не Дидерик Грут улыбнулся ей в последний раз…

Давид стоял возле трапа на птичку и разглядывал сердечко, вырезанное из желтоватой бумаги. Он бежал куда-то, сунул руку в карман, а там то, чего не должно было быть. Когда это случилось в первый раз, он удивился. К десятому привык. Конечно, он догадывался, чьей рукой выведена эта неровная строчка. Та девочка-подросток, что опоздала на «Гроот Зимбабве». Ему было её жалко, но в его сердце не было места для ещё одной женщины, даже такой маленькой.

«Она потеряла родителей, и сейчас ей нужен кто-то взрослый рядом, на кого она могла бы опереться. Поэтому она выдумала себе эту любовь» — убеждал он себя, но получалось плохо.

И вдвойне плохо было то, что он ничего не сказал об этом Анне. В первый раз с того дня, как он влюбился, у него появился секрет от любимой. И маленький тайничок под обшивкой, в котором лежало уже 9 таких же сердечек. Давид знал: открой он эту тайну, покажи эти сердечки Ане, девочка будет ранена в самое сердце, ей и так больно. Он не мог. Поэтому прятал их, прятался сам, стыдился, будто на самом деле был в чём-то виноват.

Адель осторожно выглянула из-за пластикового контейнера с консервами, и ровно в этот миг Давид посмотрел ей прямо в глаза. Он виновато улыбнулся и развёл руками. Адель с тихим стоном сползла по стенке контейнера на стальной пол. Он заметил, он ответил, и этот не тот ответ, который она хотела.

Адель закрыла глаза и свет погас, сменился тёмно-розовым мороком. А в тайнике Давида появилось десятое сердечко с надписью «Ты никогда не узнаешь, кто тебя любит»

Подогнулись колени. И боль ушла почти сразу, даже еле заметный отголосок затих. Погас Давид, пропал во тьме “Морестер”. Лучше б он погиб, вместо “Гроот Зимбабве”…

Гендрик подхватил её обмякшее тело и одним движением выдернул тонкое лезвие на поперечной деревянной ручке. Он аккуратно опустил Адель на расстеленную оленью шкуру. Нежно, будто укладывал спать ребёнка. В глазах что-то блеснуло, может, лучик солнца проник сквозь мутное стекло.

Два его помощника, Шмит и Фриз угрюмо смотрели на белую кожу женщины между полами распахнувшегося зелёного кителя.

— Командир, зачем? — с досадой сказал Шмит, — дали б нам её напоследок, порадовали б бабу перед смертью.

Де Той не ответил, только злобно зыркнул на него

— Решил изменить своим подружкам? — Подмигнул Шмиту Фриз.

— Каким подружкам?.. — Вылупился он.

— Да вот же они: левая и правая. — Фриз ткнул пальцем в его мозолистые кисти и заржал.

— Хватит ржать! — рявкнул де Той. — Отвезите тело на Ржавое болото и сделайте так, чтобы не всплыла.

Он поднялся с колен, подошёл вплотную к Шмиту:

— Она заслужила смерть, а не неуважение. Понял?

Шмит вжал голову в плечи, закивал:

— Понял, конечно понял, простите командир. Ляпнул, не думая. Со всем уважением утопим в болоте, не сомневайтесь…

— Просто сделайте всё чисто! — Перебил его Гендрик и вышел из дома, с трудом подавив желание уложить рядом с мёртвой женщиной ещё два трупа.

Он сел на оленя и ускакал вслед за Ван Ситтартом. Шмит с Фризом замотали тело в шкуру и перетянули ремнями. Навьючили тело Адель на оленя Шмита, который сам был килограмм на тридцать легче напарника, и поскакали в противоположную сторону. Путь неблизкий, но надёжней места, чем Ржавое болото, чтобы спрятать труп не придумаешь.

На пятачке у водопада стало тесно. Скауты Дидерика взлетали на площадку с пологой стороны. Увидев мальчишек, радостно улыбались, махали руками. Они спрыгивали с оленей, лезли обниматься, тяжко пришлось Винку. Но он бледный, с испариной на лбу, всё равно был счастлив. Морщась от боли, он ликовал в душе, они больше не одни, они часть своего народа, и лучшие из них тут, на маленьком пятачке у водопада.

Грут старший кулаком очертил круг над головой. Скауты разогнали оленей пастись и окружили командира.

— Братья! — Сказал Грут-старший. — У нас большое горе. Мефру Брауэр унёс медведь. Не буду врать, она мертва, у меня в этом нет никаких сомнений. Но мы должны её найти и похоронить, как полагается.

Два десятка мужчин молча кивнули.

— Я дошёл до реки, дальше след теряется. Разделимся на два отряда и прочешем реку в обе стороны.

— Командир, — сказал один из бойцов, опытный охотник, — медведи утаскивают жертву вниз по течению. Ни разу не видел, чтобы было наоборот.

Дидерик кивнул:

— Согласен, Эрик, это так. Но я прошёл далеко вниз по течению и так и не нашёл больше никаких следов. Надо проверить все варианты.

— Может, медведь был сумасшедший. — Хохотнул кто-то во втором ряду и сразу затих.

Дидерик нахмурился.

— Алекс, это твой голос я сейчас слышал? Мы сейчас говорим о человеке, который учит двух твоих лоботрясов быть людьми! Учила…

— Простите, командир, — смущённо ответил тот же голос. — Я… не подумал.

Дидерик разделил отряд. Половину под командованием своего заместителя Фреда отправил вниз по реке. Сам с Эриком и вторым десятком решил идти по реке вверх.

Грут схватил за уздцы оленя Брауэр:

— Отец, я поеду с вами! — крикнул он ему вслед.

Дидерик нахмурился, развернул к нему оленя. Нагнулся, пристально глядя в глаза:

— Поверить не могу, мой сын хочет бросить раненного товарища?

— Я? Нет… — Смутился Грут. — Но…

— Никаких но! Твой друг пострадал, спасая твою жизнь. Теперь ты должен помочь ему. Если не вернёмся до заката, наложишь мазь и сменишь повязку. Выполняй!

— Да, отец.

Винк угрюмо подкидывал веточки в костёр. Грут сел рядом. Сказал:

— Прости, брат.

— Я всё понимаю, — ответил Винк.

— Командир, а у мефру Брауэр не было анемии? — Эрик осматривал камень на берегу реки, залитый кровью.

— Насколько знаю, нет. — Дидерик вспомнил ночь в палатке, Адель, полную жизни, раскрасневшуюся, счастливую. Анемия? У кого угодно, только не у неё. — Почему ты спрашиваешь?

Эрик внимательно осматривал камень со всех сторон. В одном месте нашёл углубление в камне, проткнул подсохший бурый слой пальцем.

— Цвет мне не нравится.

Он показал Дидерику палец измазанный кровью.

— Человеческая кровь темнее. У нас уровень гемоглобина выше, чем у местных животных. Чья эта кровь, сказать не берусь. Может, оленя, может россомахи, но не думаю, что это кровь мефру Брауэр.

— Уверен? — Спросил он Эрика как мог спокойно.

— Нет, конечно. Но выглядит странно…

Дидерик задумался. Сказал, потирая лоб:

— Единственное логичное объяснение, которое приходит в голову… похищение. Но это ж полный бред. Какой смысл? И зачем выдавать его за нападение медведя?

Эрик пожал плечами:

— Я тебе сказал, я ни в чем не уверен.

— Хорошо, — ответил Грут, — У нас две возможности. Первая — на камне кровь Адель… Мефру Брауэр. В этом случае она мертва, без сомнений. После такой кровопотери никто не выживет. Но! Если ты прав, и это кровь животного, Брауэр может быть ещё жива. Значит… Значит отрабатываем этот вариант.

— Командир, тут ещё пара моментов, которые мне не нравятся. Не так тут громко шумит водопад, чтобы ты не услышал, как на мефру Брауэр напал медведь. И ещё. Ты нашёл свежий помёт ревуна. Но, если медведь охотится, он не будет гадить, запах его дерьма спугнёт жертву. Как-то слишком много деталей, будто кто-то обставлял сцену в театре. Всё как-то неестественно.

— Согласен, — кивнул Дидерик, — но я до сих пор не вижу смысла в её похищении. Давай лучше подумаем, куда её могли отвезти. Вряд ли в город.

— Да, в городе слишком много народу. Если б я хотел спрятать похищенного человека, отвёз бы к ковчегу, но там был твой сын с пацаном Винке. Остаются пещеры по ту сторону хребта, но добраться до них очень непросто.

Эрик задумался.

— Есть ещё одно удобное и уединённое место. Охотничья хижина. Мы построили её лет 10 назад. Ходили в те края на разведку с де Тоем.

— Ни разу про неё не слышал, — удивился Дидерик.

Эрик пожал плечами.

— Вряд ли там кто-то бывал с тех пор. Делать там совершенно нечего, самый север. В дне пути дальше — горный хребет, за ним вечные снега. Ничего интересного.

— Далеко?

— Неблизко, в быстром темпе верхом часа три-четыре. Скоро начнёт темнеть. Если хотим что-то увидеть, стоит поторопиться.

Дидерик отобрал четырёх скаутов и поскакал с Эриком к хижине, остальным сказал прочёсывать реку вверх по течению, искать следы медведя, не особо надеясь на успех. Предчувствие гнало его на север, к заброшенному охотничьему домику.

Двое подручных де Тоя со своим скорбным грузом не спеша трусили на север, к Ржавому болоту. Маленький кривоногий Шмит с багровым лицом, битым фурункулёзом не мог забыть прекрасного тела мефру Брауэр. С женщинами у него никогда не складывалось, и даже Эльза, шлюха страшная, как демон из Преисподней, драла с него двойную плату за доступ к своему дряблому телу. Вот высокий голубоглазый красавчик Фриз по шлюхам не ходил. Ему Эльза, небось сама бы приплачивала, завистливо думал Шмит и вздыхал.

Всю ночь они сидели в засаде, наблюдая за играми Брауэр и старшего Грута. От криков учительницы и звериного рычания молодого командира скаутов у бедняги Шмита пересыхало в горле. Он представлял себя на месте Дидерика и брови его вздымались к верху, а из носа вырывался почти неслышный стон. И так полночи, пока, наконец, Брауэр не вылезла из палатки “припудрить носик”.

Потом он шёл следом за невозмутимым Фризом, придерживая ноги спелёнутой в оленью шкуру учительницы и пытался нащупать её лодыжки. Фриз бросал ему через плечо:

— Что ты там копошишься, Шмит?

А Шмит отвечал:

— Просто тебе помогаю, чтоб не так тяжело было.

— Мне не тяжело, — бурчал Фриз и шагал дальше.

Потом её взвалили на его, Шмита, оленя, потому что в их маленьком отряде не было человека легче, и всю дорогу до хижины у него была возможность поглаживать шкуру, представляя под пальцами гладкий белый зад Брауэр. Он так надеялся, что Гендрик отдаст им свою пленницу хоть ненадолго. А он просто взял и зарезал её без лишних разговоров.

“Ну кому от этого лучше стало, а?” — Взывал Шмит к небесам, не особо думая о моральной стороне этого вопроса.

“Да никому” — как бы пожимали в ответ плечами на небесах, хотя скорей где-то пониже.

А сейчас они везли безжизненное тело той, кто плотно занимал все мысли бедняги Шмита последние сутки.

— Эх, Фриз, ты видел какая у неё кожа, а? Как у мраморной статуи. — Он нежно погладил сгиб переброшенного через холку оленя свёртка с телом Адель. — Когда я был маленьким, наш класс возили в большой город, Петербург, помнишь такой?

— Ну, помню, что был такой, и что? Меня никуда не возили.

— А я там был. Нас привели в красивый дворец, огромные чёрные великаны держали свод…

— Вот ты заливаешь… — рассмеялся Фриз. — Какие великаны? Пусть я мелкий был, когда мы улетали, а ничего подобного на Земле не было.

— Каменные, болван! — Огрызнулся Шмит. — Учительница повела нас внутрь. Мы поднимались по широкой лестнице, покрытой ковром, наверху стояли мраморные статуи. Очень красивые. Но одна из них… Я её увидел, аж дыхание перехватило. Она лежала на матрасе такая расслабленная, и бесстыдная и будто звала меня…

— Иди ко мне, маленький Шмитти, — запищал тоненьким голоском Фриз, — доставай свою крошечную пипирку, я так долго тебя ждала…

— Ну и дебил ты, Фриз, — беззлобно ответил Шмит. — Я тогда дождался случая, и в одном из залов сбежал от своего класса. Вернулся к лестнице, и, наверное, час простоял перед ней, не в силах оторвать взгляд. Я пальцами водил по её груди, касался твёрдых сосков. Гладил живот, бёдра, обхватившие покрывало… Она была каменная, холодная и твёрдая на ощупь, но вся какая-то полупрозрачная, белый камень будто светился изнутри. Это было настоящее чудо. А потом прибежала какая-то старая грымза в чёрном костюме и устроила скандал, что я своими грязными ручонками трогаю бесценный экспонат. “Это спящая вакханка Гёте!” — кричала она. Будто сотрётся эта вакханка от маленьких детских ручек!

— Вак-ханка… Это что за фрукт? Шлюха, что ли?

— Не знаю, — ответил Шмит, — экскурсовода я не слушал. А сейчас не знаешь… Может, фадер Корнелис знает, что это значит, или Хольт? У мефру Брауэр такая же кожа… Белая и словно светится изнутри, и веснушки её совсем не портят. — Шмит горько вздохнул. — А теперь к ней не прикоснёшься.

— Почему? Наоборот — Щербато осклабился Фриз. — Приедем на место, разверни и развлекайся. Белая, холодная, твёрдая, всё как ты любишь. И сопротивляться не будет. А живая она тебе точно не дала бы никогда в жизни.

— Господи Иисусе! — Взмолился Шмит. — Прости этого грешника за его слова неразумные, сам не ведает, что несёт.

Не особо религиозный Фриз сплюнул:

— Ой, святоша! Кто тебя в рай пустит? Готовь лучше свой зад для адской сковородки.

Шмит надулся и некоторое время ехал молча.

Местность постепенно уходила в низину. Олени осторожно переступали с камня на камень, стараясь избегать напитавшегося холодной водой мха. Солнце клонилось к западу. В абсолютной тишине они двигались в направлении далёкого горного хребта. Кривые берёзы сменились высокими соснами, подлесок стал гуще.

— Всё! — Натянул удила Фриз. — Дальше пешком.

Он закинул на плечо завёрнутое в шкуру тело Адель и качнул головой:

— Давай, святоша, иди вперёд, прокладывай путь.

Шмит зажёг фонарь и запрыгал по корням деревьев, выискивая метки.

Маленький отряд скаутов мчался так быстро, как мог. Эрик впереди, за ним Дидерик и цепью остальные. Солнце уже коснулось горного хребта на западе, когда Эрик протянул руку вперёд и крикнул командиру:

— Вот за той сопкой на склоне.

Дидерик осадил оленя. Скауты собрались вокруг.

— Ждите здесь, мы с Эриком на разведку, — сказал он.

Быстро, почти бегом, они взлетели на вершину. Прямо под ними из склона торчала деревянная наклонная крыша, заваленная ветками и хвоей. Перед ней небольшая расчищенная площадка. Влево и вправо уходили еле заметные тропки.

— Как думаешь, есть кто-нибудь? — тихо спросил Грут.

Эрик отрицательно покачал головой.

— Вряд ли. Оленей нет, а пешком сюда идти слишком далеко.

— А внутрь не могли завести?

— Могли бы, но зачем? Посмотри туда, — Эрик показал на дальний край площадки, — даже отсюда видно объеденный мох. Тут они паслись. Кто-то недавно здесь был, но уже уехал.

Дидерик взвёл арбалет и шепнул:

— Всё равно идём тихо.

Бесшумными тенями они спустились по камням, обошли хижину с двух сторон. Она не была домом в полном значении этого слова, скауты не строители. Десяток лет назад, в дальнем походе, они натаскали камни, в которых нигде на Новой Родезии недостатка не было, выложили наклонные стены, сужающиеся к верху. Щели между булыжниками заткнули ветками, хвоей, мхом, всем, что под руку попалось. Задней стеной послужил склон сопки. Спереди сколотили грубую деревянную дверь, справа вмазали глиной кусок мутного стекла. Всё это строение покрывала наклонная деревянная крыша с торчащей из неё трубой. Достаточно, чтобы выжить, даже зимой, но вряд ли пригодно для жизни.

Держа арбалет наготове, Дидерик потянул на себя дверь. Не дверь, а крышку, приставленную к проёму. Эрик подхватил её и приставил к стене, пока Дидерик, ступая на носки, вошёл внутрь.

— Пусто… — Сказал он разочарованно.

Эрик зашёл следом. Ничего не изменилось с тех пор, как он был тут последний раз. Только потемнело дерево. Длинный стол из распиленного вдоль соснового ствола, грубо сколоченные скамьи. Стул, вырубленный из соснового пня. В углу — печь, сложенная из камней, как и весь этот дом. Дидерик стоял около печи и рассматривал пол.

— Эрик, можешь зажечь фонарь? Посвети мне под ноги.

Эрик запалил фитиль и захлопнул стеклянную дверцу. Он наклонил фонарь, присмотрелся к полу под ногами Дидерика.

— Вот чёрт! — Выругался он, опускаясь на колени. На одной из досок щелястого пола темнело пятнышко, и он не сомневался в его происхождении.

— Командир, — он задрал голову и приподнял фонарь, — это кровь, свежая… И, похоже, человеческая.

Может, тени от фонаря так легли, может ему показалось, что при этих словах он увидел отчаяние и боль, невыносимую боль на лице своего командира… Но как ни вглядывался потом, он больше не замечал никаких признаков волнения.

— Надо их догнать, — ответил Дидерик твёрдо и спокойно, — если кровь свежая, далеко они не ушли.

Он свистнул, созывая скаутов. Эрик в это время рассматривал обе еле заметных тропинки, расходящиеся в противоположные стороны.

— Ну что, Эрик? — Спросил Грут.

— По два всадника в обе стороны. На восток, — махнул он рукой в одну сторону, ускакали раньше, мох уже успел подняться. Один олень с большим весом, один с ношей полегче. На запад та же картина, но совсем недавно. Эти двое едут на север.

— Восточная тропинка к городу? — Задумчиво спросил Грут.

Эрик кивнул в ответ.

— Командир, я б поставил на север.

— Почему?

— Тебе не понравится…

— Не тяни, Эрик, — взмолился Грут, — время идёт. Что на севере?

— Ржавое болото. Гиблое место. Если нужно спрятать труп — просто идеальное.

— За мной! — Скомандовал Грут и пустил оленя в галоп по тропинке, ведущей на север. Скауты вслед за ним втянулись в сосновый лес.

Эрик запрыгнул в седло и поскакал следом. Солнце медленно опускалось в долину за западным хребтом.

Фриз был крепким парнем, но прыгать с трупом на плечах по корням исполинских сосен тяжёлая работа даже для такого здоровяка. Мелкий кривоногий Шмит с фонарём в вытянутой руке ускакал уже далеко. Фриз не вытерпел, крикнул:

— Твою мать, Шмит, ты офигел? Я тебе что, белка? У меня труп на плече, забыл?

Шмит замер, оглянулся. В поисках меток он на самом деле забыл о напарнике. Он вернулся назад, к Фризу. Тот сбросил ношу и растянулся на прелых иглах под старой сосной. Шмит опустился рядом.

— Привал! — Сказал Фриз, вытирая пот. — Ей торопиться уже некуда, да и нам тоже.

— Согласен, — ответил Шмит, обмахиваясь шляпой.

Мышцы гудели. Он расслабился, закинул руку за голову. Сейчас ни за какие сокровища мира он бы не встал с мягкого хвойного ковра. Он искал метки, прокладывал дорогу через болото, где от одного неверного шага можно было погибнуть жуткой смертью. Думать было некогда. А сейчас, на мягкой перине в приятном запахе хвои, забивавшем гнилостные миазмы окружающего болота, мысли его свернули в прежнее направление. Незаметно для себя, он замурлыкал что-то себе под нос.

— Что ты там бубнишь? — Лениво спросил Фриз.

— Привязалась эта песня, выкинуть из головы не могу. Такой мотив навязчивый.

— Что за песня? По твоему бубнежу это может быть и наш гимн, и пошлые куплеты.

— Мефру Брауэр пела, когда… ну, была в палатке с Грутом.

— Ну так и скажи: трахалась. — Презрительно скривившись сказал Фриз. — Ни фига себе, она ещё и пела. Хорошо, наверное, ей Дидерик засадил…

— Ну тебя, — огрызнулся Шмит, — Гендрик сказал, она заслужила уважение. Или для тебя его слова пустой звук?

Фриз отмахнулся:

— Гендрика тут нет. Так что за песня? Я не слышал. Отлить, наверное, ходил.

— Красивая… — Шмит затянул надтреснутым дискантом: — Та-а-та-ти-та-та-а Та-ти-та-та-та-та-а-та-ти-та-та-а

— Всё, замолчи, — взмолился Фриз, — от твоего пения мухи дохнут на лету. — Он с жалобным стоном поднялся, потянулся. — Всё, хватит валяться. Пошли. — Сказал он, зевая, — Только далеко не убегай. Ты налегке, а я эту тушу тащу.

— Тушу… — Грустно протянул Шмит и перепрыгнул к соседнему дереву. Песня так и не отпускала. Он скакал от зарубки к зарубке и мычал её себе под нос, не обращая внимание на подколки Фриза.

Вскоре совсем стемнело, деревья раздались, перед ними открылось широкое поле, залитое водой. Из-под поверхности кое-где торчали камни и голые скрученные стволы берёз. Шмит дождался напарника, сказал ему:

— Тут самое опасное место, иди точь-в-точь по моим следам. Шагнёшь в сторону и сразу утонешь, я не успею тебе помочь.

— Так давай тут её выбросим и пойдём назад.

— Нет, — ответил Шмит, — тут неглубоко, и снизу поднимаются болотные газы. Её может выкинуть на поверхность. Потом начнутся вопросы, каким образом почти голая школьная учительница оказалась на Ржавом болоте.

— Чушь, — буркнул Фриз, — никто её тут не найдёт. Ладно, показывай куда идти.

Осторожно тыкая палкой в воду, Шмит двинулся вперёд. Фриз со свёртком на плече за ним.

… Скауты проскочили сосновый бор, пересекли исчерченную сеткой ручейков долину, и сосны снова обступили с обеих сторон почти невидимую тропу. Дидерик направил оленя в лес и сразу почти по брюхо ушёл в то, что казалось усыпанной рыжей хвоей землёй. Олень испуганно заревел. Дидерик соскочил с него и провалился по пояс в холодную воду. Скауты кинулись выручать командира, но Эрик шикнул:

— Всем тихо!

Бойцы замерли. Эрик медленно поворачивался кругом, напряжённо прислушиваясь, потом улыбнулся и ткнул пальцем вбок:

— Там!

Теперь и остальные услышали, как сбоку, из-за деревьев, доносится оленье фырканье. Они быстро вытащили Дидерика и его оленя на сухое место среди корней исполинской сосны. Прыгая от дерева к дереву, Эрик скрылся в чаще.

Вскоре он вернулся и сказал:

— В общем так, дальше только пешком. Там, чуть дальше, к соснам привязаны два оленя, чьи не знаю, сбруя без меток. На деревьях есть зарубки в виде стрелок. Скорей всего, безопасный путь вглубь болота. Думаю, надо идти по ним. И да, командир, всё говорит о том, что мефру Брауэр мы уже не спасём.

— Я это и сам понимаю, — ответил Грут. — Не спасём её, хотя бы накажем убийц. Идём.

— Я вперёд, — сказал Эрик, и остальные скауты во главе с командиром, двинулись за ним.

Эрик, и Дидерик следом, вышли на край Ржавого болота чуть позже Шмита с Фризом. Дидерик жестом приказал остальным замереть. Вскинул арбалет, прицелился. Через болото не торопясь шли два человека. Один, низкорослый, впереди прокладывал путь. Второй, здоровый белобрысый верзила, тащил на плече большой свёрток. Грут думал не дольше секунды. Он спустил курок и мелкий рухнул на спину. Он задрал ногу с торчащим из неё болтом и заверещал от боли.

Здоровяк оглянулся, одним прыжком перемахнул через вопящего коротышку. Прыгнул ещё раз, нога съехала по скользкому камню. От неожиданности он выпустил свою ношу, и свёрток упал на камень. С трудом удержав равновесие, он сделал ещё один прыжок на торчащую из-под воды кочку, но она внезапно ушла под воду, и он следом за ней. Через несколько секунд поверхность болота вздулась, пузырь лопнул, показалась его голова. Он закричал, вода хлынула в его горло, забурлила в глотке, и он сразу ушёл под воду. Только пузыри один за другим ещё некоторое время всплывали из глубины и лопались на бурой поверхности.

— Командир, ты видел? Это Фриз, — Эрик узнал блондина-здоровяка, и это открытие потрясло его не меньше, чем ужасная картина его смерти.

Дидерик угрюмо кивнул:

— Да, а тот, в кого я попал, скорей всего Шмит. Понимаешь, что это значит?

— Лучше бы мы ошибались, — пробормотал Эрик.

Возле них из воды торчал тонкий ствол берёзы. Дидерик выломал его и пошёл вперёд, тыкая впереди себя палкой. Эрик двинулся было за ним, но командир рявкнул:

— Всем оставаться на местах!

Он прыгал с камня на камень, подбираясь к завывающему от боли и страха Шмиту и свёртку, лежащему за его спиной. Коротышка смотрел на него расширенными от ужаса глазами. Дидерик встал над ним и упёр берёзовый ствол в его грудь. Шмит Обхватил его дрожащими руками и заскулил:

— Я ни при чём, Дидерик, клянусь всеми святыми, я ни при чём.

— Что в свёртке? — Спросил Грут.

Шмит повторял одно и то же: «я ни при чём, я ни при чём…». безумными глазами он шарил по небу, стараясь не встречаться со страшным взглядом Грута-старшего. Дидерик налёг на ствол. Шмит засипел. Он извивался, как раздавленная гремучая змея, и не вызывал у Дидерика ни капли жалости.

— Я спросил: что в свёртке? — Спокойно повторил Грут.

— М-мефру Брауэр, м-мефру Брауэр, Богом клянусь, это не я, я не убивал её! Я ни при чём.

Он рыдал и думал, какой глупой и пустой была вся его жизнь, даже вспомнить нечего. А теперь сдохнуть ему на этом болоте без исповеди, без отпущения грехов. И апостолу Петру на том свете лучше не показываться, а сразу добровольно нырнуть в ад, где ему самое место.

Грут убрал палку и перешагнул через Шмита. Перепрыгнул на следующую глыбу. Он встал на колени перед перетянутой кожаными ремнями оленьей шкурой, развернул её, откинул кусок, закрывающий лицо, её прекрасное бледное лицо с посиневшими губами. Он рукой откинул со лба прядь рыжеватых волос, провёл пальцами по носу, усыпанному побледневшими веснушками. Он улыбнулся, и горячая горькая капля упала на её полупрозрачную кожу, пробежала по щеке и впиталась в оленью шерсть.

В какой-нибудь детской сказке Адель сейчас открыла бы глаза, потянулась, сказала: «Как долго я тебя ждала»… Грут хотел бы оказаться сейчас в такой сказке, как никогда в жизни. Но Адель лежала неподвижно, а во впадинке под её мёртвой грудью в лунном свете темнело кровавое пятно.

У него за спиной Эрик с остальными бойцами вооружившись берёзовыми палками, молча связали и вынесли рыдающего Шмита.

На плечо Дидерика легла рука.

— Командир, — тихо сказал Эрик, — надо уходить. Впереди очень долгая ночь.

Неслышимые за шумом водопада, на вершину сопки, один за другим, въезжали угрюмые скауты. Фред, правая рука Дидерика, поднялся ему на встречу.

— Командир, мы прошли до самого устья, где река впадает в Собачью лужу, но ничего не нашли. Клянусь, мы осмотрели каждый сантиметр берега.

Дидерик рукой остановил его:

— Я знаю, Фред, знаю. Мы нашли её. Но слишком поздно.

Он спрыгнул с оленя, стащил перекинутый через холку свёрток. Проклятая оленья шкура, последняя одежда Адель и её саван.

— Мы похороним её здесь. — Сказал Дидерик.

— Командир, так нельзя. — Возразил Фред. — Без гроба, без отпевания. Она же не собака.

— Сейчас только так и можно, — похлопал он Фреда по плечу, — я всё объясню, чуть позже. Потерпи немного. Мне надо подумать.

Ни на кого не глядя, Дидерик отошёл к краю площадки. Сел, свесив ноги со скалы перед водопадом. Он смотрел на блестящие струи и снова чувствовал ледяную воду, омывающую кожу, скользкие камни под босыми ногами и её горячее серце, бьющееся стенка в стенку с его сердцем. Их сердца больше не бьются. Её проткнуло насквозь стальное лезвие, его сгорело, разогнав напоследок чёрный пепел по венам и замерло навсегда.

Тихий шорох рядом. Дидерик повернул голову. Рядом с ним, свесив ноги сел его сын.

— Отец, ты знаешь, кто её убил? — спросил он, глядя в озеро под ногами.

Дидерик долго молчал. То ли воздуха в лёгких не хватало, то ли губы ссохлись. Наконец он открыл рот.

— Со временем всё узнаешь. — Голос звучал так, будто его душили. Он замолк, не в силах больше говорить. Водопад под их ногами равнодушно перемешивал тонны воды.

— Вы привезли связанного Шмита. Шмит работает на Гендрика де Тоя, бывшего командира скаутов. Я уже не ребёнок, пап. — Ответил Грут-младший.

— Я знаю, знаю, — Дидерик положил ладонь на руку сына. — Просто не готов сейчас говорить. Дай мне время.

— Хорошо. — Грут-младший вложил в его руку металлический шар. — Я не знаю русского, но мне кажется, это тебе поможет.

Он поднялся на ноги и ушёл в лагерь. Дидерик покрутил шар в руках, нажал на кнопку. Раздался голос:

«Я тут собираюсь умереть… Не знаю, через сколько минут, но скоро… И мне немного страшно…»

Дидерик замер в изумлении, этот голос он знал. Проклятый и забытый их народом механик «Морестера», Давид Мкртчян, пропавший во время экспедиции Ван Ситтарта на орбиту. Он прослушал запись дважды и вернулся в лагерь.

Его сын с Винком разжигали костёр. Двое скаутов натаскали воды из водопада и обмывали в сторонке тело Адель. Связанный Шмит лежал на боку возле костра. Правая штанина его была разорвана, нога замотана холстом. Остальные скауты стояли, сидели, лежали вокруг, тихо переговариваясь.

На плечо Грута легла тяжёлая рука, он поднял глаза. Над ним стоял отец и протягивал шар:

— Где ты это взял?

— В скафандре с «Гроот Зимбабве», под левой лопаткой мигал огонёк. Я прикоснулся. И он выпал.

— В «Гроот Зимбабве» не было скафандра, он улетел в космос через пробоину вместе с частью припасов.

Грут встал в полный рост, ответил твёрдо:

— Никуда он не улетел, я нашёл его.

— Где?

Груту до смерти не хотелось рассказывать отцу, как именно он нашёл скафандр. Но врать он тоже не мог. С тяжёлым вздохом он признался:

— Скафандр под ковчегом, он приклеен к наружной обшивке.

Дидерик сурово сдвинул брови:

— И как же ты его нашёл?

Грут потупился:

— Я нырял.

Дидерик сильно сжал пальцами его плечо. Грут всхлипнул от боли, но промолчал.

— Это глупый и неоправданный риск. Поэтому вы не вернулись в город вовремя? Отвечай!

— Да, отец, да! — Воскликнул Грут. — Но я нырял с верёвкой, меня страховал Винк, перед каждым погружением я грелся в сауне, я всё продумал.

— Значит не всё, если заболел, — хмуро ответил Дидерик.

— Отец, Винк ни в чём не виноват, я его заставил. Он не знал о моих планах, пока мы не пришли к ковчегу.

Дидерик отмахнулся:

— При чём тут Винке? Ты достаточно взрослый, чтобы нести ответственность за свои поступки. Значит, ты нырнул и увидел скафандр?

— Да, он был странный, будто размазанный по корпусу. И на спине мигала лампочка. Очень редко.

— Надписи на скафандре были?

— Да, — кивнул Грут, — на шлеме, видно было две буквы «WE», думаю, там написано «Гроот Зимбабве».

— Тогда всё сходится… — Сказал Дидерик. — Натаскайте с Винке дров побольше, мне нужно больше жара.

Когда мальчишки скрылись в леске, он собрал вокруг себя скаутов.

— Братья, — сказал он, — Сейчас мы похороним мефру Брауэр. К сожалению, мы не можем сейчас вернуться в город. Почему, я объясню позже. Мне многое придётся вам рассказать, и это знание не принесёт вам радости. Дерек, ты, я знаю, священное писание наизусть знаешь? Возьмёшь на себя обязанности фадера Корнелиса? В походе такое допускается.

— Хорошо, командир, сделаю всё не хуже фадера. — Отозвался Дерек.

— Фред, организуй могилу, — повернулся он к своему заместителю. Братья, надо натаскать побольше камней, чтобы дикие животные не потревожили мефру Брауэр после смерти.

Когда все разошлись, он подошёл к Шмиту и пнул его ногой в живот. Шмит замычал и скорчился. Дидерик сел перед ним на корточки, вынул нож из голенища. Шмит заёрзал, пытаясь отодвинуться подальше, но Дидерик ухватил левой рукой его за затылок, приблизил кончик ножа к зрачку.

— Видишь нож? — сказал он спокойно. — Сейчас разгорится костёр, я раскалю его до красна. Потом буду задавать вопросы, и за первый неправильный ответ выколю один глаз. Ты почувствуешь, как он закипит прямо в твоей глазнице. Потом второй. Если ты потеряешь сознание от боли, я тебя откачаю, тут водопад, воды холодной много, и потом продолжим. Я буду отрезать тебе пальцы один за другим, потом перейду к твоим гениталиям. Знаешь, чем раскалённый нож лучше обычного? Он запекает кровь в ране и не даёт тебе раньше времени сдохнуть от кровопотери. У нас будет впереди очень долгая ночь. Это не угроза, это то, что ждёт тебя очень скоро. Думаешь, бесчеловечно? Так и ты для меня больше не человек. Готовься.

Он похлопал Шмита по колену и он обмочился. Дидерик усмехнулся:

— Вижу, ты мне веришь, это хорошо, значит, управимся быстро.

Грут с Винком натаскали кучу дров, и костёр взвился до небес. Его языки бились в глазах рыдающего Шмита, как адское пламя, в которое он вот-вот попадёт. Он хотел бы прямо сейчас умереть от разрыва сердца, но быструю смерть надо заслужить.

Завёрнутое в оленью шкуру тело мефру Брауэр опустили на дно выдолбленной могилы. Пока Дерек отпевал, остальные скауты стояли вокруг, сняв кепки и шляпы, и каждый, как мог, просил у Бога простить грехи Адель и впустить её в райские кущи.

Потом они засыпали её тело песком с берега реки и из камней насыпали курган, а Дерек воткнул в его вершину крест из двух связанных берёзовых стволов.

Дидерик вернулся к костру и воткнул нож в угли. Он подмигнул Шмиту и вытащил кляп у него изо рта. Шмит попытался отползти, но упёрся в сапоги Эрика. Дидерик выдернул нож, рукоять обожгла кожу, но он даже не поморщился. Алым кончиком ножа он потянулся к левому глазу обезумевшего от ужаса Шмита. Дерек обнял за плечи Грута и Винка, увёл их подальше:

— Не надо вам это видеть, — сказал он, — я тоже смотреть не хочу.

Эрик нагнулся над Шмитом и мёртвой хваткой зажал его голову.

— Всё! — заорал Шмит. — Я всё скажу! Я всё скажу! Не надо, пожалуйста!

— Говори, — разрешил Дидерик.

— Дидерик! — Закричал Шмит. — Клянусь Богом, скажу всё, что знаю, только и ты поклянись, что не убьёшь меня!

— Клянёшься? Дорого стоят твои клятвы? — Дидерик поднёс нож ближе. От кончика ножа исходил такой жар, что у Шмита разом высохли слёзы. Он затрясся мелкой дрожью, вжался в колени Эрика, стоящего за спиной.

— Всё, всё, убери! — взмолился Шмит.

Дидерик отодвинул руку, недалеко, всего на несколько сантиметров.

— То, что ты мне скажешь я знаю сам. — Улыбнулся он холодно. — Мне нужна не новая информация, а доказательства того, что я прав. Итак, мы все тебя очень внимательно слушаем.

Шмит завертел головой. Со всех сторон стояли хмурые скауты, и ни в одном взгляде не было ни капли сочувствия. Шмит дёрнул кадыком и враз осипшим голосом тихо сказал:

— Мефру Брауэр убил Гендрик де Той.

— Что? — Переспросил Дидерик. — Громче.

Шмит откашлялся и повторил, повысив голос:

— Мефру Брауэр убил Гендрик деТой.

— Хорошо, — кивнул Дидерик, — продолжай. Зачем Гендрик её убил?

— Откуда я знаю? — Взвыл Шмит. — Он нам ничего не объясняет.

Дидерик посмотрел на потемневшее лезвие ножа и грустно вздохнул:

— Жаль, — и сунул нож в угли.

Шмит судорожно забился, но Эрик крепко держал его голову.

— Ну, я просто слышал разговоры…

— Ну давай, давай, — замахал рукой Дидерик, — или мне каждое слово из тебя вырезать придётся?

— Они говорили про Хемейнстераад, про то что мефру Брауэр устроила там скандал 15 лет назад.

— Кто они? — Дидерик выдернул нож из костра и поднёс к лицу Шмита. Он зажмурился и сказал еле слышно:

— Де Той и… — он замялся, — капитан Ван Ситтарт.

— Громко! — Рявкнул Дидерик. — Чтобы все слышали!

— Де Той и капитан Ван Ситтарт! — Закричал Шмит и разрыдался.

Скауты зароптали. То, что Спаситель колонии, капитан Ван Ситтарт, мог быть замешан в убийстве, не укладывалось в голове. Это почти как обвинить в краже Иисуса. Немыслимо. Дидерик поднялся, обвёл взглядом своих бойцов и почти каждый из них отвёл глаза. Он сказал громко, чтобы услышали все:

— Ну, ты меня не удивил, Шмит. Мы тут все знаем, у кого ты служишь. Ван Ситтарт знал, что Гендрик её убьёт?

— Да, — закричал истерично Шмит, — капитан сказал, что она ему нравится и он не хочет, чтобы она мучилась! Он сказал, что она снова разворошила старое дело, а это может погубить весь наш народ! Он вынес ей приговор и Гендрик казнил её! Казнил, а не убил! Капитан Ван Ситтарт — Спаситель. Он имеет право! Это ради всех нас.

Шмит воспользовался тем, что Эрик отпустил его голову, пополз в сторону. Скауты брезгливо расступались, не желая к нему прикасаться.

— Вы не понимаете, — захлёбываясь, твердил Шмит, ползая между их ног, — всё это для блага народа, всё это для выживания колонии. Капитан Ван Ситтарт никогда бы не казнил её, если б не было опасности. Он так и сказал: «мефру Брауэр, вы опасны». Он устранил угрозу, он снова спас нас всех. Он Спаситель!

— Фред! — Крикнул Дидерик своему заместителю. — Привяжи этого слизняка к дереву, чтоб не мешал! Слушайте все! Прослушайте до конца, и пусть каждый сам для себя решит, что для него важнее: покой или справедливость.

Он поднял вверх руку с аварийным самописцем скафандра с «Гроот Зимбабве» и вдавил кнопку. Из динамика раздался голос, и многие скауты его сразу узнали.

Знаешь, Ань, о чём я сейчас вспоминаю? О новой базовой станции, в которой я ковырялся тем летом. Я почти закончил, воткнул последний шлейф, и тут свист снизу. Такой залихватский, я подумал, кто-то из местных пацанов голубей гоняет, а это ты. Я спустился вниз, а ты с кошмарным вашим африканерским акцентом говоришь:

— Скорро буддет работтат мобилный, товарышч?

Почему «товарышч»? Где ты этих товарышчей услышала? Я рассмеялся, а потом сразу затих. Увидел твои глаза и умер. Я никогда в жизни не видел таких глаз. Серых, с тонкой тёмной каёмкой по краю. Ты мне улыбаешься, а я как поломанная кукла, растягиваю рот до ушей, краснею, покрываюсь испариной, и ни слова не могу сказать. Чтоб Давид Мкртчян онемел? Не было такого… А потом в себя пришёл, потому что понял: ты говоришь со мной, ты не хочешь, чтобы я уходил. Значит, я тоже тебе нравлюсь. Ну я перья распушил. А ты щёлкнула меня по носу и сказала:

— Плохо, ранше ты ммне боллше нравилса.

Развернулась и ушла, а я стоял, как идиот, глядя, как двигаются твои загорелые ноги под ситцевым платьем… Так сейчас представил эту сцену: пыль, подсолнухи, запах твоей загорелой кожи и лёгкие нотки навоза из свинарника твоего отца. Вернуться б туда…

О чём я? Первое, что я сделал, как вернулся в Ставрополь, пошёл на курсы африкаанс. Их вела мефру Мейер, ей не повезло попасть на «Гроот Зимбабве». Жаль её, душевная женщина была. Да, я знаю, все вы говорите по-английски, и русский быстро осваиваете. Но я хотел знать твой язык, говорить на нём, стать своим для тебя. На первом же занятии я спросил мефру Мейер, как будет на африкаанс «Я тебя люблю». Она произнесла раз двадцать, пока я смог повторить за ней «А кет`ё лиф».

Я по буквам записал это на бумажке и повторял, повторял, и когда, наконец, я поймал тебя на улице и выпалил это тебе в лицо, ты хохотала так, что слёзы брызгали у тебя из глаз. Наверное, это было смешнее, чем твоё «товарышч» в первую нашу встречу.

С тех пор я думаю о тебе каждую минуту, когда не сплю. А когда сплю, вижу тебя во сне. А когда ты рядом, не могу не касаться тебя, хотя бы кончиками пальцев, хотя бы тыльной стороной ладони. Поломала ты Давида Мкртчяна, крутого мачо, Аня. Совести у тебя нет. Я шучу, Анька. А то ты не всегда понимаешь мои шутки.

Надо ближе к делу, а я тут розовые сопли пускаю. Сейчас будет важная информация. Не знаю, кому попадёт эта запись в руки, надеюсь не Ван Ситтарту и его подручным. В общем, если эту запись слушаешь ты, Ван Ситтарт, или ты, де Той, у меня для вас плохая новость: вы оба сгорите в аду. Вроде бы вы в него верите. Готовьтесь.

Но надеюсь, что нет, потому что тогда шансов выжить для нашей колонии немного, даже несмотря на набитый продуктами «Гроот Зимбабве», который мы ведём на землю. В смысле на Новую Родезию, вы поняли.

После старта с Земли, когда «Гроот Зимбабве» ещё не успел выйти в стратосферу, в него влепили ракетой. Тогда китайцы объявили политику сегрегационной колонизации. Они ковчеги пекли, как пирожки и щедро рассыпали их по выбранным странам. Я помню речь председателя КНР о том «сожалении, которое он испытывает при мысли, что в шагнувшем к звёздам человечестве не будет представителей некоторых населяющих Землю народов.» И дальше длинный список государств, развязавших последнюю войну. Бомбануло тогда треть мира знатно.

Американцы попытались захватить один из мексиканских ковчегов. Обработали ракетами их военные базы, высадили десант, пригнали на нескольких транспортных самолётах тщательно отобранные сливки общества, семенной банк, инфоносители. Пойманных на месте техников и медиков заставили подготовить пассажиров к вылету. Ковчег взлетел и взорвался над Тихим океаном.

Потом снова выступил председатель КНР и заявил, что подобные попытки захвата непродуктивны и могут повлечь за собой ответные меры.

Американцы с англичанами тогда объявили о создании базы на Луне и вроде как отстранились. Но кто-то из обиженных частенько обстреливал взлетающие ковчеги. Вот и «Гроот Зимбабве» досталось. Может, из Румынии прилетело, может из Польши, кто уже разберёт. Ракета пробила дыру в днище ковчега, он продолжал подниматься, но жидкость из него вытекла. Шансов выжить ни у кого из пассажиров не было. Но, не смотря на пробоину, до конечного пункта «Гроот Зимбабве» долетел.

Помню, как жидкость схлынула, я очнулся голый, мокрый, на холодном полу, рядом лежала Анюта. Башка тогда трещала, как с жуткого перепоя. Все, кто очухался, корчились и блевали. А кожа сморщилась и провисала, будто люди внутри ссохлись. Некоторые так в себя и не пришли.

И Аня лежала без движения. Я подумал: всё, конец, если она не очнётся… Нет, даже думать не хотел об этом. Я вспомнил первую помощь при утоплении, и взвалил её на колено. Ох и полилось из неё. Она, наконец, прокашлялась, посмотрела на меня, улыбнулась. Потом увидела свою руку с обвисшей кожей.

— Господи Иисусе! — сказала. — Не смотри на меня, Давид, я страшная.

Смешная ты, а не страшная.

Потом мне опять не повезло. Мой пакет с одеждой неплотно заклеили. Все уже оделись, а я голый. Вспомнил, в какой из контейнеров рабочую одежду грузили, и полез на нижнюю палубу. Наверху светская жизнь уже, понимаешь, а я, как голая обезьяна, ползаю по ящикам, ищу что на себя натянуть. Нашёл какие-то серые малярные комбинезоны. В таком и ходил до самой посадки.

Что-то меня опять на лирику потянуло. Простите. Температура потихоньку падает, я, наверное, понимаю подсознательно, что времени не так много, и становлюсь слишком болтливым.

Как я стал механиком… Может, потому, что на мне был комбинезон, может, потому, что радиоэлектроника не была популярной отраслью у африканеров, а я всё-таки инженер, и инженер практикующий.

Ван Ситтарт сразу назначил себя капитаном корабля, а своего дружка де Тоя — замом по безопасности. Народ был не против, у них своя иерархия, основанная на древности родов и клановых связях. Кто я такой, чтобы возражать?

Капитан подошёл ко мне и потребовал инструкции по управлению судном. Потребовал — мягко сказано. Он встал передо мной, отставив ногу и отклячив нижнюю губу, ну ни дать ни взять, ростовой портрет какого-нибудь короля из династии Габсбургов. Старательно глядя куда-то над моей макушкой, он пожевал своим лошадиным лицом и исторг:

— Мне нужна техническая документация по кораблю. Немедленно.

Голос при этом был такой, будто ему в рот заползла гусеница, а выплюнуть её он боится. Бр-р. Да… Стас, куратор эвакуации, действительно показал мне, как самому технически подкованному, где лежит этот пластиковый талмуд. Ну я что? Я дал.

Целый день меня никто не трогал, мы занимались насущными вопросами, вытащили на верхнюю палубу несколько контейнеров с едой. Упаковали в герметичные пакеты и спустили вниз тех, кто перелёт не пережил, их оказалось чуть меньше сотни.

На следующий, условный естественно, день, подошёл де Той и пригласил к капитану. Ван Ситтарт облюбовал себе под резиденцию птичку, разведывательный шаттл на троих человек, пристыкованный к крыше.

Поднялся я наверх, капитан гордо восседает в центральном кресле. Не поворачиваясь ко мне, он небрежным жестом предлагает мне занять кресло рядом. Я сел. Перед нами широкое лобовое стекло, ну или экран, не берусь судить. А за ним — голубоватая планета, затянутая облаками и висящая рядом чёрная громада «Гроот Зимбабве».

Капитан, глядя на всю эту печальную картину, говорит:

— Уважаемый… Давид. Я хотел бы поручить вам очень ответственную должность. Я назначаю вас механиком «Морестера». Принимайте своё хозяйство.

И протягивает мне книгу инструкций, будто не я ему вчера её сам отдал, а он лично за прошедшую ночь собственноручно её написал. Ну я принял, а что делать? Остальные ни в зуб ногой, а у меня ценный груз на борту. Так я стал механиком «Морестера».

А проблемы только начинались, и сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что была масса моментов, в которых любое другое решение, кроме принятого, привело бы нас к верной гибели. Вот не религиозный я человек, а поневоле поверишь в ангела-хранителя.

Мануалы, конечно, для трусов, но я весь день и всю ночь штудировал инструкции. И чем меньше оставалось вопросов практических, тем больше возникало вопросов теоретических.

Сама инструкция написана так, чтобы даже ребенок разобрался, когда и на какую кнопку жать. Я сразу не понял, зачем я понадобился Ван Ситтарту. Потом дошло. Она на русском. А наш самоизбранный капитан говорит только на африкаанс. Подозреваю, что русский он не учил принципиально

Удивительное дело, но даже среди буров есть блюстители чистоты крови. Может, поэтому он никогда не смотрит мне в глаза, а когда что-то говорит, кажется, что каждое слово в урну сплёвывает. Да и чёрт с ним, какое мне дело до его расово чистых тараканов? Есть заботы поважнее.

С этой инструкцией в руках я облазил весь “Морестер” сверху до низу. Знаете, что самое странное? Наш ковчег это… Не знаю с чем сравнить… Ну, будто взяли телегу и поставили на неё мотор от Феррари. Двигательная система находится в днище, под багажом, но никаких сопел там нет. Мало того, “Гроот Зимбабве” получил в неё удар ракетой, там дыра сквозная, но ничего не сдетонировало, и до конечного пункта он долетел. В роли гигантского катафалка…

На нижней палубе я нашел ремонтный скафандр. Абсолютно черный, весь какой-то чешуей покрытый, и без забрала. По инструкции прикладываю ладони к его груди, и он в миг размазывается по стене. Прижимаюсь к нему спиной и он полностью облепляет мое тело. Ощущение, будто мешок осенних листьев высыпали. Свет погас, опять зажёгся. Передо мной нижняя палуба, заставлена контейнерами. Все как и раньше. Только рука в чешуе, и на лице чешуя, на глазах, везде. При этом зрение есть, даже чувствительность пальцев сохранилась.

И это чудо техники было прихвачено к стене обычным серебристым сантехническим скотчем. А на лбу белой краской из баллончика написано название “Морестер”. Через трафарет! Видны даже брызги краски по его краям. Скафандр из фантастического фильма, скотч, трафарет…

Понимаете, о чем я? У любого научного прорыва должна быть технологическая база. Дикарь может прийти к мысли, что катить проще, чем тащить, и это будет прорыв для него, на его уровне развития. Но он не сможет построить ядерный реактор. Слишком большой массив открытий надо совершить, чтобы технологически приблизиться к самой идее его постройки.

Тут очень много непонятного… У меня главный вопрос: какие инопланетяне накидали китайцам эти фантастические штучки в промышленных количествах? Потому что в гениальных китайских учёных, которые в секретных лабораториях на столетия опередили наше время, я не верю. Китайцам даже пришлось обращаться к нам из-за технологии жидкостного дыхания, которую они так и не смогли довести до ума, какие там межзвёздные перелёты?

Мы — те самые дикари, которым кто-то с неясными целями дал двигатель внутреннего сгорания, мы поставили его на телегу и удираем от динозавров, не зная принципов его работы. Мы даже уровень топлива в баке не знаем.

Вылез я из скафандра, только поднялся на верхнюю палубу, меня вызывают к капитану. Поднимаюсь в птичку…

А, кстати, птичка наша вполне земного вида. Обычный шатл с чуть удлинёнными крыльями. Только полностью автоматизированный. Нажал на точку, вдавил кнопку, и он полетел на автопилоте. Всё, абсолютно всё упрощено максимально, потому что готовиться к бегству было некогда. Спасибо вам, неизвестные инопланетяне, что дали спастись. С какой целью, правда, пока не ясно.

Да, поднимаюсь в птичку, там Ван Ситттарт стоит. Глядя мне в мочку левого уха, говорит:

— Де Той полетит на поверхность планеты, на разведку. Вы отправитесь с ним. Подготовьте птичку к полёту.

Я с места не трогаюсь, молчу.

— У вас есть вопросы? — Ван Ситтарт переводит взгляд на мой подбородок.

— Да, — отвечаю, — зачем?

— Это приказ капитана, выполняйте.

Затея идиотская в своей бесполезности, и поведение капитана бесит невыразимо. Но я гашу раздражение и отвечаю:

— В разведке нет никакого смысла. Ковчег — одноразовый, и до конечного пункта он долетел. Единственный манёвр, который мы можем сделать, это посадить его на поверхность. Так какой смысл тратить ресурс такой же одноразовой птички? Заправить нам её будет нечем.

Капитан поджал нижнюю губу, ему, капитану, возражают. Немыслимо. Но всё же кивнул:

— Да, в этом есть резон.

Повернулся ко мне задом и уселся в капитанское кресло.

Тут в люк влез де Той, бурча что-то про не в меру любопытную молодёжь. Уселся рядом. Взмахом руки Ван Ситтарт указал на свободное кресло, сел и я. Я смотрел на проносящуюся под нами планету. По виду не слишком гостеприимную. Была бы она чуть ближе к своему солнцу… Почти вся поверхность — чёрный океан. Два больших контитнента. Оба, не считая неширокого экваториального пояса, покрыты снегом.

Время от времени капитан тыкал пальцем, и я записывал координаты. Ко второму витку нашли оптимальное место: долину, окружённую кольцом гор, и недалеко от моря. Где море, там еда, а горы защитят от сезонных ветров. Капитан пощёлкал пальцами, чтоб не называть меня по имени, и, глядя пристально в потолок, сказал:

— Здесь будет наш первый город. Назовём его “Новой Родезией”, в честь Родины моих славных предков.

Клянусь, в тот момент мне ужасно захотелось щёлкнуть его по носу, чтобы посмотреть, как слетят с него спесь и пафос. Но я сдержался. А де Той смотрел на него глазами влюблённого спаниеля, только хвостом не вилял, потому что нечем. Это к вопросу о восприятии. Наверное, прав Ван Ситтарт, я тут действительно чужой.

Я показал капитану, как включить общую трансляцию. Он пробухтел в микрофон какую-то высокопарную чушь про возрождение народа африканеров, шагнувшего к звёздам, покорившего пространство, и дальше всё в том же духе. Потом пустил меня, и я объяснил, что мы сейчас пойдём на посадку, поэтому всем надо лечь на пол, вцепиться пальцами в любые отверстия и молиться всем своим богам, потому что взлетали мы в бессознательном состоянии и в амортизирующем растворе, а садиться будем в сознании и с голым металлом под ногами.

Ван Ситтарт сморщился, от того, что я испортил торжественность момента, но делать мне замечания посчитал ниже своего достоинства. Вот так, держась пальцами за дырки в полу, молясь и рыдая, великий африканерский народ начал свою межзвёздную экспансию. По версии капитана. Я б лучше рядом с тобой молился, Анют, лёжа на голом полу, но пришлось до самой посадки сидеть в птичке с раздувшимся от собственной значимости индюком и его ручной собачонкой. Сколько времени я потерял… Столько времени…

«Как неласково нас встретила новая Родина… Бедные африканеры. Им и в Ставрополье холодно было, а тут… Климат арктический. Высадились мы в местном лете, которое примерно, как ставропольская поздняя осень, а то и зима. И никакого планирования вообще. Среди нас не было астрономов, никто не мог рассчитать скорость вращения планеты вокруг местного солнца, вокруг своей оси. Сколько длится день? Сколько год?

Эйфория от мягкой посадки быстро кончилась. Холодно, пусто. Живность, похоже, разбежалась, если она вообще была. Это не удивительно: такая дура с неба рухнула. Первым по пилону, естественно, сошёл капитан Ван Ситтарт. Рядом верный пёсик Гендрик. Капитан встал в позу, оглядел окрестности. Император всея планеты, не меньше. Произнес очередную бессодержательную речь и вернулся внутрь, потому что холодно. Мы с Анютой в это время просматривали бесконечные списки грузов.

Земляки не подвели, в одном из контейнеров лежали тысячи простых серых ватников разных размеров. Тужурки и штаны. Африканеры далеки от нашей тюремной романтики, поэтому натягивали странные пуховики из серого и зелёного сукна без особого удивления: ну одежда и одежда. А я не выдержал, как начал ржать. Не ковчег а архипелаг ГУЛаг, блин. Анька стоит в своей серой тужурке, нежная шейка торчит из грубого зэкашного ворота. Хлопает на меня глазами. Милота такая, что слёзы наворачиваются. А я ржу, как конь. Обнял её, спел на ухо голосом Джигурды:

«Человек в телогрейке, или просто зэка…»

Аня меня отодвинула, заглянула с тревогой в глазах: кукуха не улетела у любимого?

— Што таккое зэка?

Спросила. Я объяснил. А она всё равно не поняла, почему я смеюсь. Разница культур, что делать?

С другой стороны, если надо в кратчайшие сроки нашить кучу тёплой и дешёвой одежды, вряд ли есть вариант проще, чем наш ватник. Смотрю дальше — ещё один подарок от наших. Контейнер A-C-64, содержимое: АК-47 200 штук, ДШК 2 штуки, СВД 10 штук, гранаты, боеприпасы, 4 дрона и всякой аммуниции по мелочи. Как и ватники в верхнем этаже контейнеров, как самое необходимое. А дальше по списку ещё один контейнер с «Системой Дальней Космической Связи». Я зарубку в памяти сделал, пошёл к Де Тою. Он отобрал добровольцев, вооружил и будущий первый отряд скаутов отправился на разведку. Насчёт связи отмахнулся: «Позже, не до того сейчас»

Вернулись разведчики угрюмые. Нашли грибы неизвестной съдобности, ягоды, вызывающие аналогичные вопросы. Где-то кто-то заметил птицу, но это неточно. Вышли к морю, пробили эхолотом — мёртво. С едой наметились большие проблемы.

— Может, разбежались из-за нашей громкой посадки, — предположил я.

— Может, — хмуро кивнул де Той, — будем надеяться.

Я почему так подробно это рассказываю? Да просто смотрю на Ван Ситтарта и понимаю, что не будет никакой правдоподобной истории нашей высадки, будет сборник мифов и легенд про великого капитана Ван Ситтарта и его гений. А я очень не люблю самозваных прижизненных святых. Пусть потомки знают, как на самом деле было дело. Самое главное, пусть Петька знает. Пусть помнит своего отца и гордится им. Это не тщеславие, это забота о его будущем.

Нашу колонию тогда чуть не сгубила инерционность мышления. Сутки на Новой Родезии почти равны земным. Почему год должен быть длиннее?

Мы сразу начали готовиться к зимовке. Чтобы не распыляться, строили общинные дома. Про индивидуальное строительство можно подумать позже. Хочу отдать африканерам должное: белоручек среди них нет. Женщины, дети, старики наравне с взрослыми мужчинами месили раствор, таскали камни, пилили стволы деревьев. К первым заморозкам без койко-места не остался никто.

Одновременно с этой стройкой века мы отправляли охотничьи экспедиции. Но раз за разом они возвращались с очень скудной добычей. Один раз притащили странного медведя с коротким заросшим шерстью хоботом, торчащим между поросячьими глазками. Мясо его оказалось совершенно несъедобным. Всё равно на всякий случай завялили. Потом пару оленей с подкрученными, как у джейранов, рогами. Эти звери в пищу годились. Охотники отловили несколько штук живыми, соорудили для них крааль с прицелом на племенное разведение. Потом кому-то пришло в голову приучить их к верховой езде, и мы обзавелись живым четвероногим транспортом.

Вторым прирученным животным стали бизоны. Эти флегматичные зверюги размером чуть меньше африканского слона, безропотно таскали за собой любые грузы, лишь бы их вовремя кормили. Они стали нашими грузовиками. Скажу честно, именно благодаря бизонам мы успели до наступления зимы выстроить хемейнстераад, церковь, библиотеку и отдельный дом для бургомистра. В благодарность мы почти всех их съели. Вот такие мы, люди-человеки.

А потом пришла зима. Все выгруженные запасы были тщательно пересчитаны и распределены посуточно. До следующего лета должно было хватить. Мы же не знали, что эта промороженная планета настолько медленно вращается вокруг солнца…

Первым забил тревогу Альбрехт Хольт, наш библиотекарь. Ну, как библиотекарь. Когда мы высадились, он попросил всех сдать свои книги, чтобы знания старой Земли были доступны каждому. Вот чудо, большинство книг оказались детективами и женскими романами. Самый ценный вклад в будущую библиотеку внесли школьники. Учебники взяли многие.

Оказывается, Хольт вёл ежедневные наблюдения. Записывал направление и силу ветра, погоду, температуру, влажность и тому подобное. Но самое главное, он фиксировал время восхода и заката. Он попросил бургомистра собрать хемейнстераад и показал свои выкладки.

— В общем, дорогие друзья, — сказал он, протирая очки белоснежным платочком, — судя по изменению длительности светового дня, зима не на исходе, она едва перевалила через середину.

Народ зашумел, кто-то крикнул:

— Да как такое вообще возможно?

Хольт обернулся тогда и ответил:

— А что вы хотели? Думаете, все планеты во вселенной вращаются с одной скоростью? Нам надо было думать об этом раньше. А сейчас… Боюсь, нам грозит голод. Возможно, вымирание.

Всякие пошлые штампы вроде «как гром среди ясного неба» не передают той тишины, которая наступила после его слов. Бургомистр с Хольтом и его женой Матильдой провели инвентаризацию запасов, но по всему выходило, что, даже урезав нормы вдвое, мы вряд ли дотянем до лета. Наша маленькая колония перешла в режим строжайшей экономии.

Анют, я помню, как было тяжело тебе. Петька родился в начале зимы, я почти всё время был занят то ремонтными работами, то пропадал в экспедициях, а ты наотрез отказывалась есть мой паёк. Мы так часто с тобой ругались этой проклятой зимой. Я видел синяки под твоими глазами, чувствовал тоненькие косточки рёбер под почти полупрозрачной кожей. Я ненавидел себя за свою беспомощность. Не может быть таких обстоятельств, когда мужчина не может накормить свою женщину и своего ребёнка. Страшно признаться, но я уже был готов убить кого-нибудь поупитанней и заставить тебя есть насильно. А ты улыбалась, кормила нашего ребёнка, заполняла своей любовью дыры в моей душе. Ты говорила:

«Любимый, у меня сегодня нет аппетита» и смотрела на меня запавшими глазами. Или «Ко мне Магда забегала, угостила ленточкой оленины, я не голодна». Паршивая из тебя лгунья.

Не помню, кому первому пришла в голову эта мысль, бургомистру или фадеру Корнелису, а может и Ван Ситтарту, но вдруг все вспомнили о том, что на орбите болтается «Гроот Зимбабве», забитый припасами и трупами. Вслух никто этого не говорил, но мы уже были близки к каннибализму. Ван Ситтарт, как самоназначенный руководитель колонии собрал Хемейнстераад и объявил о спасательной миссии «Морестер» под собственным руководством. Мне, как механику, поручили изучить возможность вывода птички на орбиту.»

Дидерик Грут нажал на кнопку. Он смотрел в освещённые костром лица своих товарищей и видел сомнения в их глазах. Пятнадцатилетняя привычка почитания Капитана Ван Ситтарта, Спасителя, за пятнадцать минут не выветрится. И всё же это было сомнение, а не отрицание. И тут заголосил Шмит:

— Братья, кого вы слушаете? Предателя? Это ересь! Это ересь, это дьявол говорит устами грязного чужака!

Эрик с размаху влепил ему оплеуху, Шмит повалился на землю и заорал:

— Все, кто поверит этой чудовищной лжи, станут еретиками и должны быть изгнаны! Все! Все!!

Грут опустил руку с самописцем и посмотрел с удивлением на Шмита.

— Я упустил момент, когда Ван Ситтарт стал Сыном Божьим? Может он уже и на кресте повисел, а мы просто не заметили?

— Не богохульствуй! — Взвизгнул Шмит. — Он сделал не меньше! Он спас наши жизни! И твою Грут, и твою, Дерек, и твою, Фред! Всех вас он спас! И вот она, ваша благодарность?

— Мне надоели его вопли. — Сказал Дидерик. — Эрик заткни ему глотку.

Эрик помедлил немного и выполнил приказ. Грут заметил его заминку.

— Братья, эту запись нашёл мой сын. Он нырял в озеро, в ледяной воде обследовал днище ковчега. Знаете, что он там нашёл? Ремонтный скафандр «Гроот Зимбабве», закрывающий собой дыру в корпусе. Тот самый скафандр, который со слов «Спасителя Ван Ситтарта» улетел в дыру после ракетного удара. И это только первая ложь, которая открылась. Давид Мкртчян ценой своей жизни спас ковчег и дал возможность посадить его на поверхность.

Грут ткнул пальцем в извивающегося Шмита.

— Этот слизняк кричал что-то про неблагодарность. Неблагодарность… Человек отдал свою жизнь, чтобы мы сохранили свои. Чем мы отплатили? Предали его анафеме, вычеркнули из истории нашего народа? Потому что два человека сказали, что он сошёл с ума и попытался уничтожить ковчег. Без доказательств. Им просто поверили на слово! И только спустя пятнадцать лет мы узнаём правду, потому что мой сын оказался достаточно бесстрашным и безмозглым, чтобы в студёной воде искать пропавший скафандр.

Последние слова он прокричал так громко, что эхо от соседних вершин вернуло их многократно. Грут-младший опустил голову. Ему было стыдно. Только сейчас он понял, насколько сильно отец за него испугался.

— Из-за этой правды они убили Адель. Шмит в этом признался, у вас на глазах. — Глухо сказал Дидерик, когда эхо стихло. Он назвал её по имени, это все услышали, и все всё поняли. Услышал и его сын. Но скрывать что-либо было бы подлостью по отношению к ней.

Шмит замотал головой, мыча, но на него никто не обратил внимание.

— Командир, — сказал с сомнением Фред, — Я всё равно не понимаю, зачем Ван Ситтарту всё это было нужно. Неужели пустое тщеславие? Убивать из-за этого мефру Брауэр, которая столько лет учит наших детей… Как-то это слишком.

Дидерик отчётливо осознавал, что каждое его слово ложится сейчас на весы, на второй чаше которых — непререкаемый до этого момента авторитет Капитана. Очень тяжёлый груз. Взмахом руки он заставил всех утихнуть.

— Фред, ты зря недооцениваешь его тщеславие. Но дело не только в этом. Убив Адель, Ван Ситтарт постарался скрыть тайну пострашнее, чем его подлость пятнадцатилетней давности. Мефру Брауэр много раз говорила, что мы деградируем, опускаемся к средневековому уровню развития, что маленькая колония, вроде нашей, не может обеспечить научно-технический прогресс. Мы все это понимали, но сделать ничего не могли. Оказалось, что мы не одиноки.

Гробовую тишину нарушал только шум водопада, потом по ней лёгким ветерком пронеслись шепотки, усилились в гул. У всех в глазах стоял один вопрос: «Как?»

— Вы готовы слушать дальше?

— Да! — закричали скауты и их дружный рёв перекрыл шум падающей воды. Грут вдавил кнопку самописца.

Во время предполётной подготовки я вспомнил про контейнер со «Станцией дальней космической связи». Вот совершенно из головы вылетело, а тут вспомнил. Спросил у Гендрика, он насупился и отправил к Капитану. Ван Ситтарт долго чесал свой аристократический подбородок, потом сказал, разглядывая мою левую щёку:

— А, вспомнил. Он был пуст.

— Как пуст? — опешил я.

— Ну да, совершенно пуст. Наверное, забыли в спешке положить. — Он демонстративно отвернулся, с видом, что добавить ему больше нечего. И тут я ухватил его за локоть. Сказал:

— Капитан, странно это как-то. Все конейнеры полные, всё соответствует спискам, а тут просто взяли и забыли?

Что тут было… Он подпрыгнул на месте, высоко подкинув колени, ну чистый конь на выездке. С перекошенным лицом он вытащил кружевной платок и трясущейся рукой начал тереть рукав в том месте, где я к нему прикоснулся. Кружевным платком… Не, другого такого фрика среди буров точно не найдёшь. Пока я изумлённо хлопал глазами, он выдал, сорвавшись на фальцет:

— Механик… Д-давид, у вас, мне кажется, много дел, не задерживаю. Поторопитесь, скоро вылет.

Когда он это говорил, у него дрожали губы, клянусь. Тогда я понял, насколько нехорошо с психикой у руководителя нашей колонии. Понял, принял и пошёл готовить птичку к полёту. Но про «пустой контейнер» не забыл. Просто решил не форсировать события. В конце концов, такой же должен быть на втором ковчеге. Посмотрим, насколько он пустой и что вообще эта загадочная станция может.

Мы вылетели. Капитан напялил на себя ремонтный скафандр. Если вспомнить, как он надевается, скорей обсыпал себя им. Нам с де Тоем выдал обычные российские, которыми комплектовалась птичка.

— Я… руководитель экспедиции. Если возникнет необходимость, механик… Давид, воспользуйтесь скафандром на «Гроот Зимбабве» — заявил он.

Понять, куда он смотрит под антрацитовой чешуёй скафандра было невозможно, но точно не в мои глаза. В этом я не сомневался. Так упорно отводят взгляд от чего-то уродливого, что не хочется видеть.

Пристыковались мы за птичкой «Гроот Зимбабве», прямо перед грузовым шлюзом. Меня отправили его открывать, сами остались на борту. Что скажу: в первый раз выйти в открытый космос невероятно страшно. Окружающее тебя пространство не имеет никаких пределов. Это вам не небо, которое, бывает, можно руками потрогать. Это бездушная холодная чернота, абсолютно пустая, и от неё так же пусто становится в груди. Я зацепил карабин за скобу, оттолкнулся чуть-чуть, и улетел чёрт знает куда, чуть не расквасив иллюминатор о хвост второй птички. Возвращался, осторожно перебирая руками. Я не то, что резкое движение боялся сделать, я дышать боялся. Казалось, выпущу воздух и улечу в космос, как реактивная ракета.

Вернулся в исходный пункт, и ползком, по корпусу, добрался до крышки шлюза. С трудом нашёл нужный лючок, потому что на рисунке в инструкции и в реальной жизни они были совсем не похожи. Открыл, ожидая потока воздуха, как в кино, но ничего не произошло. Люк опустился и ушёл в сторону, я спустился вниз, и открыл внутреннюю переборку. Шлюзовать было нечего, внутри воздуха было не больше, чем снаружи.

Вниз уходили поручни трапа птички, перебирая по ним руками, я спустился до середины и застыл. Прямо под моими ногами простиралось море из человеческих голов. В лучах фонарей сверкали кристаллики льда в их волосах. Я зажмурился. Я просто не мог сдвинуться с места. Медленно, не открывая глаз я опустился на палубу и долго стоял не шевелясь, пока из динамика в скафандре Ван Ситтарт своим гнусавым голосом не осведомился, как обстановка на борту.

Я с большим трудом сдержал то, что хотел ответить и сказал:

— Я на верхней палубе, тут тысячи трупов. Пока больше ничего.

— Проверьте груз, механик. — Буркнул капитан и отключился.

Я открыл глаза. Прямо передо мной висел белобрысый пацан лет двенадцати с зажмуренными глазами и разинутым ртом. На лице панический ужас. Руки согнуты. Я сразу представил, как игла проткнула вену насквозь и меня передёрнуло, хотя это было полной ерундой на фоне того, что ему пришлось пережить. Я верил, надеялся, что они были без сознания, когда случился взрыв. Почему он очнулся? Ну не может Бог быть настолько жесток к тем, кто в него искренне верит. Так, как верят буры.

И тут я вспомнил этого пацана. Не смотря на искажённые страхом черты лица я его узнал. Его родители и старшие братья держали небольшую ферму неподалёку от дома Аниной семьи. Каждое утро он загружал трёхколёсный велосипед с проволочным коробом молоком, сливками, сыром и развозил по соседям. Он подъезжал к нашему с Аней домику и весело кричал:

— Мениер Мкртчян, доброе утро, ваше молоко приехало.

Он был нашим будильником. Господи, этот пацан, кажется, был единственным африканером, кто мог без запинки выговорить мою кошмарную для любого бура фамилию! А я даже не знаю, как его зовут… Говорила мне Аня, а я забыл.

Я тогда, позёвывая, выходил на крыльцо за бутылкой свежего молока, а он махал мне рукой, счастливо улыбаясь, и укатывал дальше по дороге. Загорелый до черноты, с рассаженными коленками, залитыми зелёнкой…

А сейчас голубовато-белый, с впавшим животом, с недоразвитым детским телом. Он уже не вырастет, не станет мужчиной, не встретит свою любовь. Меня накрыло.

Наверное, это было «панической атакой», о которой любят рассказывать в сериалах, я никогда этой модной психической болезнью не страдал. Я вцепился в поручни трапа и заорал так, будто хотел вывернуться наизнанку. Я кричал, запрокинув голову, чтобы воздух свободно и как можно быстрее выходил из лёгких с этим криком. Судорога сжала каждую мельчайшую мышцу моего тела. Если б в этот момент я мог, я б разнёс к чертям на мелкие клочки всю чёртову злобную и подлую родную планету за одну смерть этого бедного пацана. А ту мразь, которая запустила ракету по улетающему ковчегу, рвал бы на мелкие куски, упиваясь его болью и страхом. Я перестал быть человеком. Я хотел убивать.

Воздух вышел из лёгких, и я замолк.

— Механик, что с вами? Механик, ответьте капитану! — Бубнил обеспокоенный голос Ван Ситтарта в динамике. Наверное, уже не в первый раз, но теперь я его услышал. Услышал и послал. Матом. По-русски. Гендрик перевёл. Капитан, как обычно, с жабой во рту, процедил:

— Механик, извольте соблюдать субординацию. Доложите обстановку.

Я доложил.

— Спуститесь на нижнюю палубу и осмотрите груз. Жду вашего доклада.

Я шёл через лес из висящих на тросах мужчин, женщин детей, как сквозь бело-голубое мёртвое минное поле, стараясь никого не касаться. Прямо перед лестницей вниз женщина с длинными волосами обхватила за плечи девочку-подростка. Они перегородили мне путь. Я протянул руку, чтобы их расцепить, но не смог дотронуться. Тогда я осторожно подпрыгнул и взлетел над ними, руками оттолкнулся от потолка и понял, что лечу прямо на них. Попытался вывернуться, но всё равно задел рукой спину девочки. Беззвучно они рухнули вниз, врезались в палубу. Куски их тел великанской шрапнелью врезались в висящих рядом. Я бросил камень в это людское море и теперь смотрел, как расходятся круги.

Это было невыносимо. Я кинулся вниз в проём, перехватывая поручень трясущимися руками и сдерживая рыдания. Я совсем не годился на роль отважного космонавта. Какое-то время я висел внизу без движения, пока недовольный голос Ван Ситтарта не напомнил, что кислород не бесконечен, а внизу нас ждут умирающие от голода люди. Он прав, кругом прав, не время для рефлексии.

Я полетел к тому же месту, где на «Морестере» нашёл ремонтный скафандр. Тут он тоже был, примотан к стенке сантехническим скотчем. На лбу через такой же трафарет выведено «Гроот Зимбабве». Я только притронулся к нему, и он отвалился от стены. Стараясь не смотреть больше по сторонам, со скафандром в руках я полетел на птичку переодеваться.

Угадайте, какой контейнер я открыл первым, когда вернулся на нижнюю палубу? Ящик с загадочной «Системой Дальней Космической Связи» оказался небольшим. Я открыл запоры, откинул крышку. Внутри он был доверху засыпан пенопластовыми шариками. Я засунул руки внутрь и нащупал что-то твёрдое. Раскидал верхний слой. Я думал найти что-то наше военное, с допотопными тумблерами и бакелитовыми ручками, не спрашивайте почему. А там лежал большой чёрный шар, покрытый такими же чешуйками, как и мой скафандр. Ещё один подарок от неизвестных доброжелателей.

Где-то в ящике должна быть инструкция, как им пользоваться, но я просто положил на него обе ладони, и он осыпался, разложился в большой антрацитово-чёрный чешуйчатый лист, и я сразу услышал голос, спокойный голос на русском языке:

— … в качестве передающей антенны. Соединительный кабель приложите к краю активированной Станции Дальней Космической Связи и будьте готовы к соединению с оператором.

После короткой паузы уже другой голос заговорил по-китайски. Видимо, зачитывая тот же текст.

— Механик, что там происходит? — раздался из моего динамика раздражённый голос Ван Ситтарта.

Я ответил:

— Нашёл контейнер со станцией связи, и он не пустой.

Ответом было долгое молчание. Потом он сказал:

— Это хорошо, механик. Я очень рад. Но давайте вернёмся к основной нашей задаче, а с этим будем разбираться после приземления. — И радости в его голосе не было ни капли.

Я приложил ладони к чёрной поверхности станции, и она слиплась в шар, мягко вытолкнув мои руки. Я уверен, я просто вижу, как в этот самый момент Ван Ситтарт говорит Гендрику, что мне надо закрыть рот навсегда.

Запись закончилась, Дидерик опустил руку с самописцем. Скауты стояли молча, даже Шмит затих, потрясённый услышанным. Тишину нарушил Фред:

— Командир, что делать будем?

Дидерик помолчал и ответил:

— Ничего.

Окружавшие его скауты заволновались. Грут поднял руку:

— Пока ничего. Мы не можем просто взять и ворваться в дом к руководителю колонии, великому «Спасителю» Ван Ситтарту. Среди вас есть желающие воевать со всем нашим народом? — Он повысил голос: — Петрус, подойди!

Сын встал рядом с отцом, и Дидерик положил руку ему на плечо.

— Через три дня мы будем праздновать годовщину спасения колонии. К этому дню мой сын должен подготовить доклад о миссии «Морестера». Это последнее задание мефру Брауэр, и оно будет выполнено. Дерек и… Виллем-младший, вас я прошу взять продукты и воду на трое суток. Посидите со Шмитом в брошенной рыбачьей хижине, на север от хозяйства Теронов. Мне надо, чтобы до утра Дня Спасения никто его в городе не видел. К докладу моего сына привезёте его к Хемейнстерааду. Сейчас сворачиваем лагерь и выезжаем. Утром будем в городе. И да, если у кого-то из вас есть сомнения, мы можем отправиться к Собачьей Луже и проверить слова моего сына. Ваше доверие мне важнее одного дня задержки. Ну что?

— Командир, — подал голос Эрик, — голос Давида я узнал, уверен, как и многие. И эта штука в твоей руке сомнений не оставляет. Нет смысла.

— Все так думают? — Крикнул Дидерик. Одобрительный гул был ему ответом. — Хорошо. Тогда сворачиваемся и возвращаемся в город.

Он вложил шар самописца в руку сына:

— Держи, выполни свою работу, как надо.

— Отец… Вы с мефру Брауэр… — Грут замялся. Дидерик посмотрел ему в глаза:

— Я никогда не врал твоей маме, и врать не буду. Остальное тебя не касается. Понял? — Грут кивнул — Тогда иди, собирай вещи.

Через час скала возле водопада опустела. Только слабо светился в лунном свете грубый крест над каменной могилой Адель Брауэр.

 

Когда затихли последние ноты «Оды радости» Бетховена, бургомистр развёл в сторону руки, будто успокаивая взбудораженные торжественной музыкой чувства.

— Сограждане! — Сказал он, улыбаясь. — Сегодня честь представить свой доклад о спасительной миссии капитана Ван Ситтарта и Гендрика де Тоя на шаттле «Морестер» выпала Петрусу Груту, сыну командира наших скаутов. Давайте подбодрим его аплодисментами, смелее, смелее.

Он сам азартно захлопал в ладоши, подавая пример, и весь собравшийся на площади город его поддержал. Не переставая хлопать, бургомистр с ободряющей улыбкой уступил место за трибуной. Грут-младший запрыгнул на помост. Постучал пальцем по микрофонам, мысленно возблагодарил Иисуса за то, что последний ветрогенератор ещё работал. Докричаться до дальнего края людского моря он точно не смог бы. Он смущённо пригладил вихры.

— Мефру Брауэр дала мне задание написать доклад о миссии «Морестера». — От волнения он осип и закашлялся. Кто-то из толпы крикнул: «Не стесняйся, тут все свои». по верхам пробежали смешки. Доклад был ежегодной рутиной, собравшиеся на площади африканеры переговаривались между собой и откровенно скучали в ожидании, когда официальная часть закончится и начнётся праздник. Грут собрался с духом и помахал рукой: — Да, я знаю. Передо мной самая доброжелательная аудитория на этой планете…

В толпе раздался смех, на него, наконец, обратили внимание. Воодушевлённый, он продолжил:

— Сегодня я не буду повторять то, что вы слышали уже много раз. Мой доклад о другом. Сейчас вы услышите человека, которого не существует.

Грут достал из кармана шар самописца и поднёс его к микрофону. По площади разнёсся печальный голос механика Давида Мкртчяна. Люди замерли, разинув рты.

Сквозь толпу пробиралась рано постаревшая, худая до прозрачности женщина. Она шла к помосту, и люди расступались перед ней. С края, в кресле с высокой спинкой, сидел капитан Ван Ситтарт, за его спиной стоял Гендрик де Той. Оба не сразу поняли, что происходит. Потом капитан взмахнул рукой и Гендрик кинулся к трибуне.

В этот миг Анна Мкртчян выхватила у стоявшего в оцеплении скаута арбалет, и, не целясь, выпустила болт. Короткая стрела с оперением застряла в спинке кресла в нескольких сантиметрах от уха Ван Ситтарта. Анна умело взвела арбалет и положила вторую стрелу.

— Стоять! — Крикнула она Гендрику. — Следующая стрела будет торчать у него во лбу!

Гендрик застыл в нескольких шагах от трибуны. Обезоруженный скаут пришёл в себя, потянулся к Анне забрать свой арбалет и наткнулся на суровый взгляд командира. Дидерик медленно покачал головой.

Грут-младший, кажется, не обратил на происходящее никакого внимания. Он держал шар самописца перед микрофоном. Голос Давида Мкртчяна разносился над площадью, многие его узнавали. К Анне подошёл Чан, его только сегодня выпустили из изолятора. Он был бледен и слаб.

— Мам, что происходит? — Спросил он у Анны.

— Это говорит твой отец, — ответила она, держа на прицеле высокий лоб Ван Ситтарта.

Чан застыл, не сводя глаз с Грута и шара в его руке.

Дидерик чуть не опоздал. Он расставлял людей вокруг дома Ван Ситтарта, когда бургомистр решил, что скучный доклад лучше переместить в начало, и на этом официальную часть закончить, а потом запустить мажореток. Запыхавшийся скаут подбежал к командиру и задыхаясь, сказал:

— Там… Петрус… уже начал…

Дидерик взлетел на оленя и помчался на площадь. Он увидел застывшего Ван Ситтарта с покрытым испариной лбом. Сверкающего глазами Гендрика, замершего в нескольких шагах от сына. И Анну, опустившуюся, измождённую Анну с арбалетом в руках, нацеленным в голову капитана. Руки с синими жилками под полупрозрачной кожей заметно дрожали. Он одним прыжком взлетел на помост.

Петрус, напряжённый, но решительный, еле заметным кивком показал отцу, что всё идёт по плану. Левая рука сжимала шар самописца перед микрофоном. Правая лежала на рукояти прикреплённого к поясу мачете. Петрус краем глаза следил за де Тоем, и Дидерик понял, что сын не задумываясь пустил бы тесак в ход, не задержи де Тоя угроза Анны. Он почувствовал гордость за сына и досаду за то, что он чуть всё не провалил. Принимать во внимание все возможные варианты развития событий — главное качество командира… Как и лидера бунтовщиков, выступившего против почти живого Бога.

С арбалетом в руке он подошёл к Ван Ситтарту и крикнул, перекрывая голос Давида из колонок:

— Гендрик де Той. Три шага назад! Встаньте на колени, руки за голову.

Гендрик не шевельнулся. Ван Ситтарт искривил рот в презрительной улыбке:

— Бургомистр! Прекратите, наконец, этот цирк! Что вы стоите столбом?

Бургомистр, белее снега, с трясущимися щеками, еле выдавил:

— Но как?..

— Своей властью, слизняк! — Взревел Ван Ситтарт.

Бургомистр почти десять лет управлял городом африканеров. Спокойных, трудолюбивых, богобоязненных африканеров. Прямых, как линия горизонта. Крепких, как скалы Новой Родезии. Если бы сейчас посреди площади воздвигли золотой алтарь Молоху и устроили на нём оргию, это не потрясло бы его сильнее, чем голос прОклятого Давида и арбалет, направленный в благородную голову Спасителя. Но он тоже был африканером.

— Капитан, следите за языком! — выкрикнул он. — Командир Грут, извольте объясниться.

Дидерик взмахнул ладонью сверху вниз. Петрус понял его жест и отпустил кнопку. Наступила тишина. На помост запрыгнули Фред и Эрик. Один встал за спиной Ван Ситтарта. Второй быстро разоружил де Тоя и поставил его на колени рядом с креслом капитана. По толпе пронёсся возмущённый ропот.

Дидерик подошёл к трибуне, сын посторонился, уступая место отцу.

— Анна, опусти арбалет, я вижу, как тебе тяжело, не будем рисковать. — Сказал он, и Чан вынул оружие из ослабевших рук матери.

— Гендрик де Той похитил и убил Адель Брауэр. — Пролетел по площади усиленный колонками голос командира скаутов.

Африканеры заволновались. Кто-то крикнул:

— Чушь, этого быть не может!

За шестнадцать лет существования колонии не было ни одного случая предумышленного убийства человека человеком.

— Однако это случилось! — Ответил Грут и махнул рукой. Дерек и Виллем втащили на помост связанного человека и сорвали с его головы мешок.

— Узнаёте Шмита? Гендрик, ты узнаёшь своего бойца? — С усмешкой спросил Дидерик у враз помрачневшего де Тоя. — Конечно узнаёшь. Фадер Корнелис, дайте свою Библию, пожалуйста.

Он положил правую ладонь на книгу, левую прижал к сердцу.

— Я, командир скаутов Новой Родезии Дидерик Грут, клянусь на Священном Писании, что всё, что я сейчас скажу — правда. — Сказал он торжественно. — Во время поисково-спасательной операции пропала школьная учительница Адель Брауэр, она присоединилась к моему отряду в качестве медика. На месте похищения преступники оставили ложные улики, указывающие на то, что её убил и утащил в свою берлогу медведь-ревун. Мы отправились на поиски. В охотничьем домике по дороге к Ржавому Болоту я обнаружил пятно крови. По следам оленей мы отправились на север и наткнулись на подручных Гендрика де Тоя Шмита и Фриза. Фриз попытался убежать и оступился. Его тело лежит на дне болота. Шмита я ранил в ногу. В свёртке из оленьей шкуры, который они несли вглубь трясины лежало тело мёртвой мефру Брауэр с колотой раной в области сердца.

— А где сейчас находится тело покойной мефру Брауэр? — Прервал его бургомистр.

— Прошло слишком много времени с момента убийства. Нам пришлось её похоронить. Её могила на площадке у водопада по пути к Голиафу.

— Без отпевания, — потрясённо сказал фадер Корнелис.

— Фадер, — жёстко ответил Дидерик, — Все полагающиеся обряды провёл Дерек. Он верный сын церкви, и такое допускается во время похода. Сейчас надо решить, что делать с её убийцами. И это ещё не самое главное.

Он повернулся к сыну:

— Включай запись.

Но младший Грут не успел подойти к микрофону, рассвирепевший бургомистр оттолкнул его и сам влез на трибуну:

— Сограждане! — завопил он и колонка отозвалась истошным визгом. — Сограждане, — повторил он уже тише, — то, что происходит здесь и сейчас не имеет аналогов в нашей истории. Прошу всех членов городского совета собраться в хемейнстерааде. Петрус Грут, прошу вас тоже присутствовать на заседании вместе с вашим… Эмммм… записывающим устройством. Командир, пригласите на заседание всех скаутов, которые были с вами на Ржавом болоте. Мениер Ван Ситтарт, мениер де Той, прошу вас присоединиться к нам. Остальных прошу разойтись и ждать решения совета!

Толпа возмущённо загудела. Кто-то крикнул:

— Эй, бургомистр, мы тоже хотим дослушать рассказ Давида!

Бургомистр нахмурился:

— Я обещаю, что вы всё узнаете. Сейчас ваши представители на совете изучат все представленные командиром Грутом свидетельства и примут необходимые решения. Потом мы соберём общий сбор здесь, на площади и объявим выводы, к которым пришли. Праздничные мероприятия придётся отложить, ничего не поделаешь. Рас-хо-ди-тесь! Проявите уважение к членам городского совета!

Он повернулся к Петрусу и тихо сказал, покачав головой:

— Ох, и кашу ты заварил, Петрус Грут. Молюсь, чтобы мы ей не подавились насмерть.

Члены городского совета потянулись в каменное здание хемейнстераада, но толпа на площади расходиться не собиралась.

Ван Ситтарт поднялся с кресла, опершись на трость, сказал бургомистру:

— Я пойду домой, если позволите. Поступок де Тоя отвратителен, но мне решительно нечего сказать по этому поводу. Уверен, вы разберётесь и без меня. Я не любитель таких сборищ.

Дидерик расплылся в хищной улыбке:

— Нет, капитан, вам, как руководителю колонии и спасителю нашего народа просто необходимо присутствовать на этом историческом городском совете. Чувствую, сегодня мы узнаем от вас очень много нового.

Он кивнул в сторону площади. Четверо скаутов тащили сквозь толпу голубой пластиковый контейнер. Ван Ситтарт побледнел и медленно опустился в кресло. Всё то, от чего он ограждал и оберегал свой народ, сейчас должно было вырваться наружу. Надо было утопить этот чёртов ящик в море…

В центре главного зала хемейнстераада стоял стол. Угольно-чёрный правильный квадрат, установленный на необработанные спилы местной сосны. Первый на планете Новая Родезия. Только ковчег приземлился, только колонисты начали исследовать окружающий мир, им понадобился стол. Его соорудили из подручных средств: стальной плиты-заплаты из тех, что были спрятаны под обшивкой «Морестера» и ствола срубленного рядом хвойного дерева. Потом не то, чтобы хемейнстераад строили вокруг стола, но центральный зал планировался под его размеры.

Сейчас можно было бы заказать красивый и удобный стол для высшего органа власти у столяров Питерсов. Их лесопилка с небольшой фабрикой заменила брошенную на старой Земле Икею. Можно, но кем мы станем, когда откажемся от традиций? Даже если это стол из последнего земного корабля и первого срубленного на этой планете дерева.

Бургомистр первым вошёл в зал, и он был очень зол. Ван Ситтарт оскорбил его, унизил прилюдно. Груты, оба, и отец, и сын, перебаламутили воду в их спокойном озерце. Теперь за стенами хемейнстераада стоит огромная толпа в молчаливом ожидании, и одному Богу известно, как они воспримут любое вынесенное Советом решение. А самое главное, бургомистр уже знал, что принятое тогда, 15 лет назад, решение Совета вычеркнуть Давида Мкртчяна из истории колонии было ошибочным. Осталось дослушать запись до конца, чтобы убедиться в этом окончательно.

Тогда он, будучи членом Совета тоже проголосовал за предложение Ван Ситтарта. У него не было оснований не верить двум уважаемым членам общества. Хотя сомнения были. Взбалмошная девчонка, Адель Брауэр, упокой, Господи, её мятежную душу, ворвалась тогда в Хемейнстераад и прямо и недвусмысленно обвинила Ван Ситтарта во лжи. Она влетела тогда в дверь, оттолкнув стоявшего в проходе скаута. Ударила кулачками по стальной столешнице с такой силой, что чуть не переломала себе кости.

— Вы, все, слушаете его враньё, не усомнившись ни в одном слове! Это не он спаситель нашего народа! Давид спас нас всех от страшной смерти! — Она развернулась к скромно стоявшему сбоку Ван Ситтарту и протянула в его сторону руку. — Ты убийца, и ты за это ответишь, я клянусь. — Глаза у девчонки горели адскими кострами. Тонкая кисть торчала из рукава с меховой опушкой, как ядовитая мурена из норы перед броском. Она не кричала. Она бросала слова, как каменные глыбы.

Капитан дождался, пока она замолчит и сказал ласково:

— Девочка моя, я понимаю, как ты расстроена. Но ты не член Совета и не должна тут находиться. Я обязательно встречусь с тобой позже и разделю твоё горе, а сейчас…

Он кивнул скауту и тот молча увёл её из зала. Бургомистр вспомнил, как она выходила, оглядываясь, как она ловила взгляды членов совета, и не могла поймать. Разъярённая фурия стала тем, кем она и была: маленьким, убитым горем подростком. Сколько ей тогда было? 15? 16? Как младшему Груту сейчас.

«Дети…» — Думал он. — «Дети, свергающие кумиров, не признающие авторитетов. Одна не побоялась бросить вызов человеку, который только что спас колонию от голодной смерти, пронесла свою веру через жизнь, и приняла смерть за свою дерзость. Второй чуть не утонул в ледяной воде, восстанавливая справедливость. Маленькие герои, способные пожертвовать собой за то, во что они верят…»

Странная метаморфоза произошла с бургомистром, пока он шёл к своему месту за столом. У входа он хмурил брови и внутренне трясся от гнева. А, заняв своё место, радостно улыбнулся, глядя в хмурые и недоумённые лица членов Городского Совета. Это уверенность светилась в его глазах. Уверенность в будущем.

— Ну что, фадер, пора начинать! — Сказал бургомистр и фадер Корнелис затянул:

— Господь Иисус Христос, безначального Отца единородный сын! Ты сам сказал, когда пребывал среди людей на земле, что «без меня не можете делать ничего»…

Когда все сели вокруг стола, бургомистр кивнул младшему Груту:

— Петрус, давайте дослушаем вашу запись до конца.

— В этом нет нужды. — Подал голос капитан Ван Ситтарт. — Будет быстрее, если я сам расскажу вам, что там произошло. — Он обвёл глазами молчаливых членов Совета. — У меня не было другого выхода. Я казнил механика Давида… Простите, я не могу выговорить его фамилию… Чтобы спасти колонию от падения.

— Падения… Куда?.. — Растерянно спросил фадер Корнелис.

Капитан со вздохом поднялся с кресла.

— Посмотрите на этого мальчика. — Он показал пальцем на младшего Грута. — Все вы знаете, как он достал этот самописец. То, что он совершил — настоящий подвиг и пример самопожертвования.

— Капитан, я не очень понимаю, куда вы клоните. — прервал его бургомистр. — Этот мальчик своим подвигом и самопожертвованием, как вы метко сказали, вскрыл вашу ложь.

— Ну и что? — Снисходительно улыбнулся Ван Ситтарт. — Главное не результат, а сам поступок. Мы вырастили поколение юных африканеров, смелых, честных, трудолюбивых. Они гораздо лучше нас самих. Неужели вы сами это не видите?

Совет одобрительно загудел. Капитан одарил окружающих лёгким поклоном.

— Всё это стало возможным благодаря мне.

Дидерик махнул рукой, скауты втащили в зал синий контейнер. Ван Ситтарт лениво отмахнулся:

— Я видел, командир Грут, что вы его нашли. Вы, как воры, влезли в мой дом, когда меня там не было, но я обвинений выдвигать не буду. Нашли — поздравляю. Сам виноват. Не поднялась рука уничтожить. Прежде, чем вы, торжествуя и лучась чувством собственной значимости, поднимете крышку этого ящика, я хочу спросить всех присутствующих: как у вас с памятью? Вы помните, как мы жили на Старой Земле?

Капитан послушал тишину и ответил себе сам:

— Там, в ЮАР, в Намибии, на наших родных землях, нам приходилось туго. Чёрные банды грабили наши фермы, насиловали наших женщин, убивали наших детей, и защиты было просить не у кого. Нас медленно, но верно уничтожали. На сколько бы хватило нашего беззубого сопротивления? Тогда часть нашего народа переселилась в Стад ван ди Круис, южные российские земли. Мы получили свою небольшую территорию, обжились. Образовали анклав. Мы думали, что консервативная и патриархальная Россия будет лучшим выбором. Но вспомните, что оказалось на деле. Близость большого города, агрессивная местная и европейско-американская культура… Дискотеки… Наркотики… Разврат… Мы начали терять себя, свою идентичность. Видит Бог! Когда американцы своими экспериментами с геотермальной энергией привели планету к катастрофе, разве это не было карой Господней? Разве не засыпал он погрязшее в разврате и содомии человечество камнями, как народ Лота? И разве не дал он тем самым шанс нам, африканерам, возродить свой народ, свою нацию, в чистой от скверны атмосфере этой планеты?

Члены Совета, раскрыв рты слушали капитана, пока не раздался саркастический вопрос фадера Корнелиса:

— При всём уважении, капитан, но… вы, может, хотите принять сан и занять моё место? Нам нужны ответы на вопросы, а не проповедь.

Синие глаза Ван Ситтарта с ненавистью впились в грузную фигуру священника. Щёки затряслись. Но это не произвело впечатления на фадера. Он прямо и спокойно смотрел в глаза капитану. Начали оживать и другие члены Совета. Альбрехт Хольт, библиотекарь, повернулся к бургомистру:

— Мне кажется, будет правильнее дослушать запись до конца. Потом дадим слово капитану и мениеру де Тою.

Бургомистр кивнул, сделал приглашающий жест Ван Ситтарту:

— Присядьте, капитан, вам же тяжело стоять. У вас будет время изложить свою позицию. Давайте, Петрус, включайте свою машину…

Ван Ситтарт покачал головой и тяжело опустился в кресло.

Два покрытых чёрной чешуёй безликих существа висели друг напротив друга в кабине птички. У одного на лбу выведено «Морестер», у другого «Гроот Зимбабве». Когда не видно лиц, только голос выдаёт чувства. У «Гроот Зимбабве» он звенел от напряжения. У «Морестера» струился холоднокровной змеёй по песку.

— Капитан Ван Ситтарт, — от волнения Давид дал петуха, — вы понимаете, что мы все можем погибнуть? Нас слишком мало для того, чтобы выжить.

— Механик Давид, — капитан говорил тихо и угрожающе, — мы погибнем ещё вернее, если обозначим своё присутствие.

Давид схватился за голову, из-за чего чуть не перекувыркнулся:

— Да с чего вы это взяли? Вы несколько лет жили среди нас. Вам дали землю, налоговые льготы. Построили школы, больницы. Вам что, было плохо? Вас притесняли? Унижали?

— Нас уничтожали, — спокойно ответил Ван Ситтарт, — как народ. Наши дети перестали быть африканерами, они постепенно становились русскими. Это хуже, чем погибнуть физически. Мы почти потеряли себя.

— Вы это серьёзно? — Закричал Давид.

— Абсолютно, — тихо ответил Ван Ситтарт. — Давайте отложим этот разговор до возвращения, а сейчас займёмся работой. У нас будет время всё обсудить.

Давид покачал головой:

— Я понимаю, о чём вы говорите… И я никогда этого не пойму.

— Мне не нужно ваше понимание. Мне нужно, чтобы мы выполнили нашу миссию. — Капитан отвернулся к стеклу, за которым висел край планеты, показывая, что сам ничего делать не собирается. — Нам нужно что-то сделать с телами. Я не физик, но подозреваю, что к приземлению там, — он ткнул пальцем в пол, — будет месиво.

— Скорей всего, — неохотно ответил Давид, — к сожалению, от тел придётся избавиться здесь, на орбите. Понимаю, вам важны ритуалы, отпевание, захоронение в освящённой земле, но…

— Для меня важны сейчас живые люди, умирающие от голода внизу, — перебил его Ван Ситтарт, — очистите верхнюю палубу от останков.

— И как я, по-вашему, это сделаю в одиночку?

— Вы инженер, вот и думайте, это ваша работа, — Ван Ситтарт махнул ладонью: — Идите, механик, идите, время идёт.

Когда Давид скрылся в люке, капитан поманил к себе Гендрика.

— Спустись в багажный отсек и проверь, как закреплены контейнеры. Постарайся незаметно этот проклятый ящик выпихнуть наружу, но не привлекай внимание. Пока этот павиан в скафандре, он опасен.

Гендрик молча кивнул и полетел к выходному люку.

Давид в чёрной чешуе летел над морем мёртвых голов к дальней стене. Там, в прикрученных к полу простых металлических шкафах, крашенных шаровой краской, лежали инструменты. Внутри он снял с магнитной стенки болторез с длинными оранжевыми ручками, оглянулся через плечо. Страшный лес из бледных тел, висящих неподвижно на метровых отрезках троса Все на равном расстоянии друг от друга. Как ели в лесном питомнике. Как чёрные шишкастые мины на цепях под водой.

…Незадолго перед эвакуацией Давид с Аней ходили в кино…

Давид опустился на палубу, подошвы скафандра зацепились за металл. Он встал на колени перед ближайшим телом и перерезал трос.

…Красные и белые шарики устремились вверх, но что-то не так с оттенками, и ты чувствуешь тревогу и страх вместо радости…

Почему-то Давид подумал, что тело, как наполненный гелием воздушный шар взлетит к потолку. Перерезанный трос отогнулся в сторону, но тело не улетело. голубоватые ноги, охваченные синим манжетом медленно поворачивались к нему. Давид увидел ногти с облупившимся красным лаком и зажмурился. Он посчитал до десяти и открыл глаза.

…Рука в грязной белой перчатке крепко держит разноцветные ленточки, не давая шарикам улететь…

Он старался не смотреть куда-то конкретно. Расфокусировал взгляд до того состояния, когда от вырезанных фонарём в вакууме чётких контуров остались лишь расплывшиеся бесформенные пятна. Сместился в сторону. Болторез беззвучно перерезал следующий трос. Ещё один. После десятого он подтянул тела друг к другу, они бесшумно сталкивались и проворачивались вокруг своей оси. Давид спасал свой мозг, размывая их в своих глазах. Попадись ещё одно знакомое лицо и он сорвётся.

…Ни ветра, ни пения птиц, ни людского гомона. В абсолютной тишине улыбающийся клоун поднимается вверх. Между напомаженных губ жёлтые клыки. Над головой бьются друг об друга красные и белые шарики….

Он отвернулся. Он сделал шаг, другой, подпрыгнул. Давид был благодарен вакууму за то, что он не проводит звуки. Чёрным клоуном он летел над мёртвыми головами вперёд, к воротам в торце, сжимая в правой руке связку самых страшных шаров в своей жизни. Он не улыбался, как злобный клоун из фильма. Из его глаз вытекали слёзы, и их сразу впитывали чёрные чешуйки, покрывающие лицо.

Из багажного отсека поднялся Гендрик де Той. Ни слова не говоря, он подлетел к шкафу с инструментами и подхватил второй болторез.

Давид не знает, сколько часов это продолжалось. Он полностью отключил мозг, замылил зрение. Зацепился, присел, щёлкнул болторезом. Переместился на два метра левее, присел, щёлкнул болторезом, связал пустые оболочки улетевших в рай душ в связку, потащил за собой, не глядя никуда, кроме растущего впереди круга света на выходном створе. И назад, постепенно всё ближе, и ближе. Он не чувствовал боли, усталости, жалости, он вообще больше не мог чувствовать. По обнажённым нервам протянули крупным наждаком, и они отключились, сберегая разум. Покрытый чёрной чешуёй бездушный механизм, которого когда-то звали Давид, просто делал свою работу.

Лес под ногами превратился в стену впереди. Гендрик висел в метре от палубы, раскинув руки и ноги в стороны.

— Перерыв, механик. Я пошевелиться не могу. Руки не сгибаются.

Давид молча кивнул и коснулся пола. Он перевернулся на спину, раскинул руки. Чешуйки зацепились за поверхность. Он очень соскучился по силе тяжести. Давид лежал, слушая пульсацию крови в перетруженных мышцах. В свете его фонаря, в паре метров над ним висел де Той в позе распятого Андрея Первозванного. Давид слышал, как тяжело он дышит.

— Капитан! — Позвал Давид.

— Слушаю вас, механик. — отозвался Ван Ситтарт.

— Вам не кажется, что для такой работы стоило второй ремонтный скафандр отдать де Тою? Вы в птичке вполне могли посидеть и в «Орлане».

— Не кажется, механик, — ответил капитан после недолгой паузы, — мотивы моих решений вас не касаются.

— Я в порядке, — прохрипел де Той, и по голосу было ясно, что это не так.

— Я вижу, — буркнул Давид и отцепился от своего железного ложа. — Двигаться можешь? — Спросил он, подлетев к нему.

— Да, — ответил Гендрик, — как выталкивать их будем?

— Выталкивать… — Задумчиво повторил Давид. — Выталкивать их буду я. Ты откроешь верхний створ.

Он, цепляясь носками за палубу, подошёл к стене и снял несколько панелей. За ними в простенке стояла квадратная чёрная плита выше его роста. Давид прижал к ней ладони и потянул на себя. Медленно, потом быстрее и быстрее плита полетела вперёд, и ему пришлось вжать подошвы в пол, чтобы не упасть. Умный скафандр окаменел, Давид замер, не ощущая никакого напряжения в руках. Он медленно повернул корпус в сторону внешнего створа. Скафандр подстроился под его движения и легко гасил инерцию прилипшего к его ладоням куска обшивки.

— Ну вот, — сказал Давид, — этой плитой я буду выпихивать тела в космос, а ты ручной лебёдкой подтягивать меня обратно. Сможешь? — де Той не ответил, молча подтянул стропу и поплыл к створу. Он вернётся на поверхность необычно тихим и неразговорчивым. Молчун де Той будут звать его африканеры за глаза. Не самое плохое прозвище. — Странная штука, Гендрик, не находишь? Этот скафандр — какая-то немыслимая, фантастическая технология из будущего, и никаких маневровых двигателей. — Гендрик не ответил.

Он протиснулся в узкий промежуток между висящими телами и стеной к лебёдке и выбрался обратно с концом троса. Давид покрутил его в руках:

— Хоть какое-нибудь ушко было, карабин зацепить… — Сказал он с досадой.

— Обвяжись вокруг пояса, — буркнул де Той.

Давид прикоснулся карабином к животу, чешуйки зашевелились и крепко обхватили его.

— Ого! — Давид подёргал трос, он держался крепко. Потянул его плавно, и через несколько секуд чешуйки выпустили добычу и улеглись обратно. Он ткнул им в область поясницы. Де Той отлетел вдоль троса подальше и потянул его на себя. Перебирая руками, он подтащил к себе Давида, трос держался крепко. Попытался вытащить его из чешуйчатой поверхности скафандра и ничего не вышло. Де Той показал большой палец и скрылся за стеной тел.

Медленно пополз вверх створ выходного люка. Давид уцепился ногами за палубу и пошёл вперёд, выдавливая наружу тела колонистов. Он давил свой квадратный поршень, упираясь ногами в палубу, а бледные мёртвые лица заглядывали через край чёрной плиты, и он изо всех сил старался не встретиться с ними взглядом. А потом палуба кончилась, и под ногами посреди чёрного ничто засияла планета, и где-то там на умопомрачительной глубине, под облаками, среди чёрных скал, стояла Аня и прижимала к шее Петькину головку. Запавшими от голода глазами она смотрела на него, висящего в космосе.

«Открылась бездна звезд полна, звездам числа нет, бездне дна.» — Прорычал Давид и оттолкнулся от края палубы. Он полетел вперёд, отталкивая подальше связки застывших тел. Потом включилась лебёдка и его потянуло обратно. Он не смотрел в тот момент под ноги и не увидел, как вниз, в сторону висящей под ними планеты полетел, кувыркаясь, синий контейнер.

Вытаскивая плиту из простенка, Давид не представлял ещё насколько сложная задача ему предстоит: очистить от трупов пространство 800 квадратных метров в сечении при помощи квадратной плиты 2*2 метра в невесомости и без маневровых двигателей, когда единственная возможность придать своему телу импульс — это оттолкнуться от горизонтальной поверхности внутри корабля. С Ван Ситтартом можно было бы сделать всё в два раза быстрее, но он сидел в птичке и пачкать руки не собирался.

Когда напротив выхода остались висеть разрозненные связки тел, Давид собрал их в последнюю кучу у поверхности палубы. Он глянул в створ. От корабля удалялись выброшенные трупы. Сталкиваясь, они удалялись друг от друга, насколько позволял трос. В безвоздушном пространстве, без гравитации, всё стремится принять форму шара. Будь то вода, выдавленная из пластиковой бутылочки, или связка из десятка покойников, связанных тросами за ноги. Над атмосферой их новой планеты, от корабля вдаль уходило жуткое минное поле. Сколько оно будет вращаться по орбите, пока не сгорит в верхних слоях атмосферы? Давид не знал. Может, вечно. Он отбросил печальные мысли и упёрся в пол.

Он вытолкнул тела, но в этот раз трос не потянул его обратно. Давид оглянулся. В углу открытого проёма висел неподвижно де Той. От корабля, кувыркаясь, удалялась лебёдка. Ужас парализовал Давида. У него не было ни малейших шансов вернуться на корабль, он оставался на орбите. Он будет вечно догонять улетевших далеко вперёд мертвецов, а Ван Ситтарт и де Той заделают пробоину и вернутся победителями.

Наверное, чересчур умный скафандр что-то понял по изменившимся параметрам тела человека. Давиду резко стало жарко, сердце бешенно заколотилось. Он сделал единственное, что мог. Упёрся ногами в тяжёлую чёрную плиту и оттолкнулся от неё изо всех сил. Чёрный прямоугольник ковчега начал медленно увеличиваться, Давид летел к противоположному от де Тоя углу. Краем глаза он заметил пролетевшую мимо лебёдку, попытался выдернуть трос из спины, но на резкие рывки скафандр не отзывался. Он выдохнул, заставил себя успокоиться и медленно потянул. Чешуйки раздвинулись и трос улетел, извиваясь, вслед за лебёдкой.

Де Той оттолкнулся и полетел в тот же угол. Наверное, это была самая медленная гонка во вселенной. Чистая геометрия: всё, что у тебя есть — один толчок. Остальное зависит от того, насколько он был точен. За спиной у де Тоя разматывался трос. А Давид понял, что проиграл. Чёрный проём «Гроот Зимбабве» оставался дальше, чем он мог дотянуться рукой. Всё зря. Де Той долетел до края, уцепился рукой, гася инерцию.

«Хочет убедиться, что я сдох» — подумал Давид.

Он замахал руками, его тело работало на автомате, не слушая занудство мозга о том, что отталкиваться в вакууме не от чего.

«Сука!» — Подумал Давид и показал средний палец де Тою. Он надеялся, что его чёрный, поглощающий свет скафандр был в тот момент между убийцей и светящимся диском планеты, и де Той увидит хотя бы это. Он не успел долететь до края. Гендрик прыгнул. Он врезался в Давида, обхватил его руками. Скафандр всей доступной поверхностью впился в наружную ткань «Орлана». Де Той, перебирая руками по тросу, втащил их внутрь. Верхний створ бесшумно и медленно опустился.

— Что там происходит, Гендрик? — Раздался раздражённый голос капитана. Де Той приложил палец к светофильтру, призывая Давида молчать.

— Вырвало лебёдку, когда Давид выталкивал тела в космос. Но он смог оттолкнуться от плиты и вернуться на корабль. Все живы. — Ответил де Той.

— Механик… вы в порядке? — Спросил Ван Ситтарт после долгого молчания.

— Да, — отозвался Давид, — в полном порядке.

— Тогда заделайте дыру в обшивке, нам пора возвращаться. И… Отстыкуйте «Морестер», я перехожу на шаттл «Гроот Зимбабве». Неизвестно, как поведёт себя ковчег с двумя пристыкованными птичками при входе в атмосферу.

Все взгляды в зале Хемейнстераада обратились на Гендрика де Тоя. Груты, члены Совета, скауты на входе — все изумлённо вылупились на старого командира скаутов. Ван Ситтарт тоже пристально наблюдал за ним из-под полуприкрытых век. Гендрик стоял прямо, глядя поверх голов куда-то в окно.

— Гендрик, может, хотите что-то добавить? — Спросил бургомистр.

Де Той, не сводя глаз с куска серого неба в окне, ответил:

— Вы всё слышали.

— То есть вы отвинтили лебёдку от палубы, обрекая своего напарника на страшную смерть, я правильно понял?

— А у вас есть доказательства, что я её отвинтил? — Де Той без выражения посмотрел в глаза бургомистру.

— Лебёдку могли плохо закрепить на Земле. Всем известно какие русские бракоделы. — Подал голос Ван Ситтарт.

Совет возмущённо загудел. Хольт приподнялся со своего места:

— Хочу напомнить вам, уважаемый капитан, что именно русским мы обязаны тем фактом, что сидим сейчас здесь и разбираем это чудовищное дело, а не сгорели вместе со всем старым миром!

— Это не отменяет факта… — Начал Ван Ситтарт, но Хольт его перебил:

— Это не отменяет факта, что один член вашего экипажа попытался убить другого члена вашего экипажа. Вопрос только в том, по чьей инициативе это сделано.

Ван Ситтарт тяжело поднялся с кресла, отставил руку с тростью в сторону. Младший Грут вспомнил слова Давида про позы, которые любит принимать капитан и с трудом подавил смешок.

— Я призываю Совет воздержаться от необдуманных слов и недоказуемых обвинений! — Прогремел он. — Я готов дать объяснение каждому своему поступку, если вы готовы слушать. Но комментировать чьи-то домыслы… Не превращайте совет в судилище!

Бургомистр хлопнул рукой по столу:

— Да чёрт с ними, с доказательствами! — фадер Корнелис изумлённо взглянул на него, но промолчал. — Гендрик, почему вы спасли Давида?

— Человек был в опасности, я спас. Почему вас это удивляет?

— «Души прекрасные порывы…» — Пробормотал Хольт.

— Что, простите? — переспросил бургомистр. Хольт неопределённо пожал плечами:

— Человек, бывает, действует, подчиняясь импульсу. Могу предположить, что он получил приказ, который ему не хотелось выполнять…

Ван Ситтарт открыл рот, но Хольт его опередил:

— Да, это просто мои выводы и предположения. Что касается остального… Механик ясно сказал, что рывка не было. А когда он обернулся, увидел удаляющуюся от корабля лебёдку. Значит, вырвать её не могло. Она была откреплена и выброшена за пределы корабля. Но! Но… Материальных доказательств у нас нет.

Он развёл руками и сел на место.

— Господа… — Сказал он после небольшой паузы. — 15 лет назад я был против. И оказался практически в одиночестве. У меня, как и у вас, не было оснований сомневаться в словах двух уважаемых членов нашего общества, но я считал, и считаю сейчас, что из истории нельзя вырывать куски и выбрасывать их на помойку. Любые поступки и события — это бесценный опыт. Любые! Даже самые страшные и отвратительные. История — инструмент, коллеги, а не произведение искусства. Тогда я нарушил ваше коллективное решение… — Он погасил рукой выкрики. — Да, ваше, не моё. Я подробно записал весь рассказ мениеров Ван Ситтарта и де Тоя о том, что происходило на борту «Гроот Зимбабве». Этот листок полтора десятилетия лежал в моём столе, пока я не показал его Петрусу… — Хольт печально покачал головой. — И теперь я виню себя в гибели Адель Брауэр. Ведь именно этот листок запустил цепь событий, в результате которых мы все оказались здесь, в этом зале.

— Мениер Хольт, — возразил младший Грут, — не вините себя. Мефру Брауэр рассказала мне о видеозаписи. Она знала, что Чан, сын механика Давида, мой лучший друг, и я не остановлюсь, пока всё не выясню. Мне жаль мефру Брауэр, но то, что она хотела, случилось. Вы… мы все восстанавливаем справедливость.

— Какие высокопарные речи! — Презрительно бросил Ван Ситтарт. — Вы галопом несётесь к гибели, и тащите за собой весь наш народ, а всё это словоблудие — кружева на катафалке. Я горжусь каждым принятым мной решением. Каждым! Пока вы размазывали по лицу сопли, я спасал колонию. А теперь вы, чистоплюи, решили встать в позу оскорблённого благочестия? Жалкое зрелище… — Он демонстративно отвернулся.

Бургомистр кивнул Груту.

«Пробоина была небольшой, с загнутыми внутрь краями. Я посветил в дыру и поначалу ничего не понял: какие-то провода, штыри. Зацепил пальцами, потянул на себя. Когда серая труба с конусообразным носом выскользнула наружу, я чуть не умер от страха. Это была неразорвавшаяся головная часть ракеты. Корпус, наверное, отломился при взлёте, а она осталась внутри. Если бы она рванула в моих руках, спас бы меня скафандр? Сильно сомневаюсь.

Я вернулся на ковчег, достал плиту из обшивки, прихватил сварочный аппарат. Птичка «Морестера» медленно удалялась от ковчега. Ван Ситтарт с де Тоем уже перебрались на шаттл «Гроот Зимбабве». После истории с лебёдкой я ясно понимал, что Ван Ситтарт решил от меня избавиться, и ничего не мог с этим поделать. Выплывая из грузового шлюза с заплатой в руках, я чувствовал себя смертником, которого ведут по коридору на расстрел. В любой момент палач сзади вскинет пистолет, и пуля пробьёт затылочную кость, а коридор узкий, бежать некуда и направление только вперёд. Далеко-далеко, под моими ногами умирают от голода два человечка, которые дороже мне, чем вся вселенная со мной вместе взятая. Поэтому я двигаюсь по своему выдуманному коридору с подгибающимися от страха коленями и не обращая внимания на шевелящиеся от ужаса волосы.

Я дошагал до края, поколебался и перешагнул угол. Теперь по стене ковчега я шёл к огромному шару нашей планеты, к тебе, Ань [голос дрогнул]. Не обращай внимания, Анют, это насморк, а не то, что ты подумала, в скафандре прохладно. Ещё один шаг за край, и я вишу вверх ногами, а Новая Родезия над моей головой. От всех этих перемещений голова кругом идёт. Мы не приспособлены к такому. Люди должны на планете жить, по поверхности ходить, чего их в космос тянет? Вот я вернусь и никогда в жизни больше никуда не полечу. Обещаю.

Я прижал плиту заплатки к корпусу и прихватил её в четырёх точках. Успел проварить полностью один край, зашёл за угол, и в этот момент корабль вздрогнул всем корпусом. Меня отбросило, и я повис, как флаг на ветру, уцепившись за обшивку кончиками пальцев. Сварочный аппарат легко отлип от моих рук и улетел. Вот тебе и умный скафандр. А я так понадеялся на эти инопланетные технологии, что не зацепил его карабином.

Планета под моими ногами начала медленно увеличиваться. Я не сразу это понял, просто увидел, как еле-еле, по миллиметру уходит за угол ковчега крошечный отсюда полуостров. Кажется, это тот длинный мыс, который врезается в море недалеко от нашего города, а может, нет. Я видел его сквозь прорехи в облаках, трудно понять.

Я на четвереньках кинулся вверх, к краю. Я мог ещё успеть добраться до шлюза и залезть внутрь. Вскарабкался к ребру нашего ящика и замер. Я вспомнил, сколько времени понадобилось нам на «Морестере», чтобы войти в верхние слои атмосферы. Совсем немного. А заплата держится на соплях. Она отвалится при снижении, тут к гадалке не ходи, и «Гроот Зимбабве» сядет с углями в оплавленном пластике вместо продуктов. Вся эта «миссия», как её торжественно зовёт Ван Ситтарт, и так скорее жест отчаяния, чем продуманная экспедиция, но, если заплата отвалится, шансы довезти хоть что-то будут равны нулю. Неужели капитан этого не понимает? Или он подумал, что я уже заварил дыру, и теперь вполне можно идти на спуск со мной, вцепившимся в обшивку? Или ему в принципе важнее убить меня, чем доставить продукты на поверхность… Я не знаю. Не такая важная птица Давид Мкртчян.

А времени очень мало, и что мне со всем этим знанием делать?

Я спустился к заплате, распластался на ней, но ни руками, ни ногами я не дотягивался до краёв. Всё безнадёжно. Тогда я психанул и крикнул:

«Ну что, умник, что делать? Как удержать эту заплату?»

В этот момент я почувствовал давление в левый бок, будто чья-то огромная рука мягко подталкивает меня в сторону. Я переместился правее, к не проваренной стороне. Дотянулся рукой и ногой до днища ковчега. Только я зацепился за обшивку, меня вжало в корпус. Повернуть голову я уже не мог, но левая рука перед моим носом потекла, растягиваясь. Чёрные чешуйки посыпались вверх, закрывая шов. Наверное, то же самое происходило по всей поверхности скафандра. Меня вжимало в металл, и он наливался холодом. Истончался сам скафандр, и он уже не мог согревать моё тело. Я понял, что меня ждёт в верхних слоях атмосферы. Мне стало страшно.

Я испугался будущей невыносимой боли, когда я буду гореть заживо. И ещё больше испугался своей слабости. Того, что я могу не выдержать, и отцепиться от обшивки. Тогда я отдал команду, которая отключает приоритет сохранения человеческой жизни. Скафандр больше не будет меня слушать. Иногда всё же полезно читать инструкции. Мне оставалось только висеть на корпусе распластанной каракатицей и ждать смерти. И так мне от этой мысли стало обидно.

Я не увижу больше Аню, её улыбку, её глаза. Не услышу, как она говорит по-русски со своим смешным африканерским акцентом, и как смеётся, когда я ей отвечаю на африкаанс, потому что у меня произношение ничуть не лучше. Я не увижу, как вырастет наш сын. И, когда я буду им нужен, меня не будет рядом. И всё это из-за двух подлых убийц, спокойно ждущих сейчас в креслах птички «Гроот Зимбабве», пока я сгорю заживо. Какого чёрта? Я расскажу всё, что тут происходило. Может быть кто-нибудь найдёт чешуйчатую шкварку, прилипшую к днищу ковчега и узнает правду. С чего бы начать?

Я тут собираюсь умереть… Не знаю, через сколько минут, но скоро… И мне немного страшно…»

Члены городского совета один за другим выходили из здания хемейнстераада и поднимались на помост. Последним вышел бургомистр. Он встал за трибуну, постучал пальцем по микрофону.

— Сограждане! — Сказал он. — Пятнадцать лет назад Городской Совет, и я в том числе, принял ошибочное решение, осудив механика Давида Мкртчяна. Я исправляю допущенную несправедливость. Давид Мкртчян — герой, который принял мученическую смерть ради спасения нашей колонии. Каждого из вас. Мы узнали правду только сегодня, благодаря настойчивости покойной Адель Брауэр и мужеству ее учеников Петруса Грута и Петруса Винке. Я прошу Альбрехта Хольта транскрибировать запись самописца, найденного юным Грутом, и включить изложение этих событий в летопись нашей колонии.

Толпа заволновалась, бургомистр раскинул руки, погасил выкрики. Когда наступила тишина, он продолжил:

— Гендрик де Той под присягой признался, что по приказу капитана Ван Ситтарта убил Адель Брауэр, чтобы скрыть правду о том, что произошло на борту “Гроот Зимбабве” во время орбитальной миссии. Сам капитан отказался давать показания. Это первый случай предумышленного убийства в истории нашей колонии, поэтому я предложил виновным самим выбрать своё наказание. Петрус Ван Ситтарт и Гендрик де Той приняли решение покинуть город. Они отправятся на остров Крюгера. Город передает им в собственность рыбачью шхуну и поможет построить дом и хозяйственные постройки до наступления зимы. И пусть Господь решит, переживут они эту зиму или нет. Если кто-то из вас хочет отправиться с ними, город не будет препятствовать.

Площадь взорвалась, и что было в этом крике? Гнев, изумление, разочарование.

«Как так, капитан?» — Кричали в толпе. — «Мы вам верили, капитан!», «Ты — убийца, капитан!»

Ван Ситтарт стоял перед окном в главном зале хемейнстераада и угрюмо смотрел на беснующуюся толпу за спинами членов Городского Совета.

— Все, что я делал в своей жизни, я делал ради них. — Сказал он с досадой.

— Пусть эта мысль утешит вас на острове Крюгера, Ван Ситтарт. — Отозвался Дидерик устало.

Гендрик сидел за столом. Он молча смотрел на свои ладони, на грубую кожу, покрытую мозолями и шрамами, и о чем он тогда думал не узнает никто. Молчун де Той превратился в Немого де Тоя.

— Тихо! — Гаркнул бургомистр. — Тишина! Это ещё не всё! При обыске в доме капитана командир Грут обнаружил контейнер с “Морестера” со станцией дальней космической связи, и она работает! Мы больше не одни, у нас есть связь с другими человеческими колониями!

Площадь накрыла тишина. Понадобилось несколько секунд, чтобы люди осознали значение только что услышанных слов. Потом…

— Всё зря… — прошептал Ван Ситтарт, глядя сквозь мутное стекло на ликующих людей. — Всё зря…

— Идите за мной, капитан. — Сказал Дидерик. — Выведу вас через заднюю дверь, чтобы осчастливленный вами народ не разорвал вас на клочки.

Тяжёлая дверь приоткрылась, в проёме двери появилась белобрысая голова Винка:

— Псст! Грут! Ты там ещё занят?

Грут-младший обвёл взглядом опустевший зал, ответил:

— Да вроде нет.

— Ну так пошли, всё веселье пропустишь.

Они выскользнули из высоких дверей хемейнстераада. Праздник начался, День Спасения никто не отменял. Праздник с особым привкусом. Кто-то обнимался, кто-то прыгал в такт музыке, кто-то спорил, размашисто жестикулируя. Кто-то шептался, озираясь и чуть не сталкиваясь лбами.

Широкоплечий Винк, как ледокол сквозь торосы продирался сквозь толпу, Грут в фарватере. Оба ловко, по-кошачьи, уходили от дружеских объятий и одобрительных хлопков по спине. Они выбрались с площади, обогнули тёмный дом Ван Ситтарта. Через невысокую сопку перебрались к крайней улице, тянущейся вдоль береговой горной гряды. В доме Мкртчянов слабо светился одинокий фонарь в гостиной. Грут тихо постучал в дверь.

Чан выглянул, кивнул друзьям. Через минуту выскользнул, натягивая на ходу куртку. Бесшумно прикрыл дверь.

— Мама только уснула, — извиняющимся тоном сказал он, — первый раз без стакана своей настойки.

Они перевалили через вершину, сели на мягкий мох в небольшом гроте. Откуда-то сзади доносились слабые отголоски праздника: играли музыканты, что-то кричали возбуждённые люди, а у них под ногами чёрное море шлифовало скалы. Далеко, над горизонтом висела Луна.

Сейчас там, вдали, где она висит, безжизненное море. Косяки рыб, тюлени и морские угри держатся подальше от того места, где луна в зените. Медленно, с полным оборотом в пять родезийских лет она ползёт по небосклону, и всё живое уходит в стороны, подальше от её света. Когда ковчег с колонистами опустился на поверхность, Луна-хищница стояла в зените. Кто же знал?

Чан нащупал камушек, бросил в море.

— Достали, — сказал он угрюмо, — ходят один за другим, в дверь тарабанят. Всем надо что-то матушке сказать. Пятнадцать лет молчали, а тут невмоготу. Никого не пустил.

— Ну и правильно сделал, — отозвался Грут. — Прости, Чан, жили спокойно, а теперь такое.

Чан помолчал немного, потом обнял друзей за плечи:

— Я не знаю, что сказать, я потом скажу, хорошо? Начну говорить и расплачусь, как девчонка. Я… сегодня услышал голос отца. Мой отец — герой. Не преступник, а герой. Это… Спасибо тебе, Грут, спасибо вам обоим. Я не забуду.

Грут не нашёлся что ответить, а Винк просто обнял их, и так они и сидели, глядя на море.

— Что теперь? — Спросил Чан.

— Теперь? — Грут мечтательно улыбнулся. — Завтра сборы, послезавтра к Собачьей Луже отправят экспедицию. Нас тоже могут взять… Если захотим.

— Слышишь, «захотим», шутишь, что ли? — Возмутился Чан.

— Пойдём, даже не сомневайся. — Подал голос Винк. — Отец Грута пообещал.

— Да, — подтвердил Грут, — дал слово. Сначала к водопаду. Фадер Корнелис хочет устроить панихиду по мефру Брауэр, а бургомистр сказал, что город поставит ей памятник. Потом к ковчегу. В подвале дома Ван Ситтарта отец нашёл передатчик. Оказывается, остальные колонии на других планетах всё это время были на связи, потеряли только нас. И они шестнадцать лет без перерыва передавали инструкцию, как с ними связаться. Для этого и собирается экспедиция: корпус ковчега — это внешняя передающая антенна. Хорошо, что «Гроот Зимбабве» не разобрали полностью, как «Морестер».

— Как думаешь, они к нам прилетят? — Спросил Чан.

— Не знаю, — пожал плечами Грут, — хочется верить в чудо. Хольт сказал, что теперь они смогут обмениваться научной информацией и мы сможем восстановить какие-нибудь утерянные технологии, и это уже немало.

— О, смотри, шхуна! — завопил Винк.

Все посмотрели, куда указывал его палец. По волнам, в сторону острова Крюгера, медленно удалялся маленький кораблик.

— Ван Ситтарта повезли. — Пояснил Чану Грут. — Поверить не могу, что он столько лет прятал от всех передатчик.

Чан покачал головой:

— Я не понимаю, ради чего он убил моего отца, мефру Брауэр. Чтобы никто не узнал, что есть другие колонии?

— Я не знаю, — ответил Грут. — Я пытался понять, но не получилось. Он говорил что-то про то, что нас уничтожат, нас не будет, но я в это не верю. Они спасли нас, зачем им уничтожать нас теперь? Я спросил у фадера Корнелиса, он сказал, что я всё неправильно понял. Что капитан имел в виду наши традиции и обычаи, но разве можно их отнять? Мы — это мы. Как это можно изменить?

— Сумасшедший, — сказал Винк.

— Наверное, — отозвался Чан.

А тем временем на городской площади…

— Люди! — На постаменте памятника капитану Ван Ситтарту стоял густо заросший бородой Фред-гробовщик, и в его вытаращенных глазах плескалась настойка на ледяных ягодах. — Капитан обманывал нас столько лет! — Он икнул и зажмурился. Справился с подкатившим к горлу выпитым и съеденным. Обвёл толпу мутным взглядом. — Если бы не он… Если б не он мы уже летали бы между звёздами!

— Накати ещё, и на твоём выхлопе можно будет улететь в другую галактику, — выкрикнул кто-то из толпы под оглушительный хохот.

— Не-ет! — помахал грязным пальцем Фред. — Так нельзя! Надо снести этот памятник! Флаг Новой Родезии держит лжец и убийца!

— Правильно! — Выкрикнул кто-то из толпы.

— Фред дело говорит! — Подхватил другой.

— Позор! Позор! — Начал скандировать третий, и толпа подхватила.

Фред вцепился в каменный бицепс капитана, попытался его расшатать. Опять подкатила тошнота. Он зажмурился и повис на нём, приходя в себя. Толпа медленно двинулась к памятнику. Кто-то крикнул:

— Верёвки! Тащите верёвки!

Между людьми и памятником выскочил старый библиотекарь. Он заслонился от света факелов и закричал:

— Стойте! Кого вы слушаете? Пьяницу Фреда? — Его голос был еле слышен в шуме толпы, но передние ряды остановились, а задние продолжали напирать. Хольт растерянно смотрел на озлобленные лица и не узнавал своих земляков.

— Это наша история! — Закричал он что есть мочи, тыча пальцем за спину, в сторону каменной фигуры капитана с висящим на ней пьяницей. — Она такая, какая есть! Ван Ситтарт преступник! Но это он организовал и возглавил экспедицию, благодаря которой мы все живы! Одно другое не отменяет! — Старик вдохнул полную грудь воздуха и заорал: — Память! Память отличает нас от обезьян!

Хольт пошатнулся, у него потемнело в глазах. Кто-то из африканеров бросился к нему, усадил у подножия памятника. В толпе закричали:

«Хольту плохо!»

«Где Магда?»

«Врача позовите!»

Старик отмахнулся:

— Всё в порядке, не надо Магду. Мне уже лучше. — Он перевёл дух. — Памятник капитану Ван Ситтарту останется здесь. Рядом с ним поставят статую Гендрика де Тоя. Его незаслуженно обошли почестями после завершения миссии. — Стоящие рядом африканеры возмущённо загалдели, стоящие дальше переспрашивали, что говорит Хольт. Он махнул рукой, повысил голос: — Тише, пожалуйста, мне трудно говорить. Да, так решил Городской Совет, и я с ним согласен! А перед ними будет стоять монумент тому, кто пожертвовал своей жизнью ради нашего спасения. Давиду… — он немного замялся, — Мкртчяну. — Люди одобрительно закричали, — Это — благодарность участникам миссии «Морестер» за наше спасение. А за совершённые ими преступления де Той и Ван Ситтарт отправляются в ссылку на остров Крюгера, и пусть Господь решит, что с ними дальше будет.

Хольт подождал немного, но крики не затихали. Он похлопал по руке стоявшего рядом человека и тот заорал:

— Тихо, люди, это ещё не всё!

Хольт благодарно кивнул, поднялся на трясущихся ногах и сказал так громко, как смог:

— Мы попытались переписать историю. Что из этого вышло? Чудовищная несправедливость, гибель достойного человека, пятнадцать лет изоляции от остального мира. И всё это из-за одного выброшенного листка бумаги! Больше такого не будет! Наша история такая, какая есть, в ней есть и хорошее, и плохое. Снести этот памятник всё равно, что признаться, что урок не усвоен.

В этот момент Фред заснул. Он камнем рухнул с постамента на землю за спиной у Хольта. Секунду стояла тишина, потом раздался оглушительный храп, сбивая пафос момента. Смеясь и махая руками, народ начал расходиться. Хольт, держась за чей-то локоть, поковылял к библиотеке. Он улыбался.

 

Мелкая рыжая ящерка замельтешила кривыми лапками, поднимая маленькую песчаную бурю. Когда песок осел, на поверхности остались только два маленьких бугорка глаз. В паре сантиметров от неё на песок опустился тяжёлый ботинок. Когда огромное двуногое существо скрылось за пластиковой дверью небольшой сложенной из песчаника хижины, ящерица стремительно пересекла открытое пространство и юркнула в норку под днищем огромного сооружения, похожего на расплющенный морской контейнер.

Человек размотал платок, похожий на арабскую куфию, скинул тяжёлый халат. На его смуглом лице с изрытой многолетней пескоструйкой кожей светились ярко-голубые, а не карие глаза. Посреди хижины стоял грубый стол, в его центре — квадратный ковёр из антрацитово-чёрных мелких чешуек. От него в стену уходит толстый кабель. Туда, где за окном высится такая же чёрная стена с большими белыми буквами «Дмитрий Донской».

Человек открывает холщовую сумку, достаёт алюминиевую флягу с вмятиной на боку, полоски вяленного мяса, лепёшку. Он скручивает крышку и наливает в неё золотистую жидкость, до краёв. Кладёт руку на чёрный квадрат передатчика и говорит:

— Привет, коматозник! Это Стас, как обычно. Вся планета празднует День Высадки, а я тут. Который раз? Двадцатый? Нет, Двадцать второй, точно. Хоть бы раз ответил, армянская твоя наглая рожа. Как ты там со своими африканерами? Долетел, устроился? Надеюсь, вам досталась планетка получше. У нас тут сплошные пески, жара круглый год, а вы там небось под пальмами загораете на берегу ласкового моря. Хорошо бы. Может, поэтому и не отвечаешь? Коктейли с Анькой распиваешь, некогда? Ну давай, Давид, я с вами, твоё здоровье, дружище! — Человек замахнул рюмку, сморщился. Сунул в рот полоску вяленого мяса. — Ффух, гадость, если честно, та ещё… Помнишь, каким домашним коньяком, настоянным в вишнёвых бочках, нас угощал твой дед, Петрос Вазгенович, после дембеля… М-м-м… Лучше коньяка я в жизни не пил. А тут виноград совсем не растёт, и вишни нет, и это очень грустно. Гоню самогонку из кактусов, но это совсем не то. Хотя, народу нравится. Я тут теперь алкогольный магнат местного пошиба. Прилетай в гости! Шучу, конечно. Дурацкая шутка. Пока никто летать не научился… Знаешь, уже все ковчеги отозвались… Только вы, суровые африканские парни, молчите. Не хочу верить, что ты не долетел. — Человек помолчал немного. — Ответь, пожалуйста. Кто-нибудь, ответьте…

Конец

 

Сергей Мельников
Сервисный инженер пробует писать

2 комментария

  1. Сергей, Белкин отправился на каникулы до сентября. Наш руководитель сейчас загружен дипломами. Можем начать обсуждения осенью с Вашего рассказа. Или, может быть, кто-то из читателей захочет высказаться в комментариях.

Оставить комментарий