Зонтик

1.

– Мать? А, ма-ать!

– Что такое?   – старушка вытерла белым вафельным полотенцем руки и вышла в прихожую. – Чего хотел-то?

Ее сын Коля, жизнерадостный и лоснящийся, в натянутой на пузе футболке с надписью «Самый лучший директор», стоял в дверях и держал пакет с мусором.

– Мы, так сказать, твой зонт старый выкинуть хотим, – он приподнял пакет, как бы показывая, что зонт уже там.

– Как так? Это почему же?

– Да вот же, Валентина Яковлевна, – Инна, полная, с крашенными в рыжий волосами, брезгливо кривила красные губы. – Мы вам купим новый. Ваш-то драный.

– Как же так, Коля? Зачем же это? Его ж Витя дарил, – старушка комкала фартук, а на лице ее было то вопросительное выражение, с которым раньше она всегда смотрела на мужа. Потом, как это часто бывает в семьях, все трое заговорили одновременно.

– Ну и что ж, что дарил, что ж теперь, всякий хлам хранить, – говорила Инна. – То муж дарил, а теперь сын подарит.

– Мать, мы так решили, – оправдывался Коля. – А то я тебя знаю, мы купим новый, а ты все равно будешь со старым ходить. Позорить меня, так сказать.

Старушка тоже что-то говорила, вроде как и пенсия у нее хорошая, и что же он так считает-то, почему позорить, а зонт ее еще хороший, и что-то про деда, но ее старческий голос почти не был слышен за энергичными, молодыми и полнокровными голосами Коли с Инной.

– Короче, Колясик, пошли! – скомандовала Инна. – А то это может тыщу лет продолжаться.

Инна без колебаний шагнула за порог и уже из подъезда, зеленого и затхлого, посмотрела на старушку и мужа.

– Да, так сказать, решили – значит решили, – Коля в последний раз виновато оглянулся на мать и вышел.

 

Старушка осталась одна, в привычном своем одиночестве, в тихой пыльной квартире, заполненной старыми и родными вещами. Вот шкаф в зале, который Витя смастерил сам, его кресло с деревянными подлокотниками и продавленным истертым сиденьем – они купили его в начале шестидесятых, когда мужа повысили до начальника участка. А вот ковер, его брали по блату, у перекупщиков. Дорогой, с орнаментом, похожим на красно-коричневый лабирин, он всегда был гордостью Вали. Витя его не любил, говорил, что от него никакой пользы, а только собирает пыль. Стол-книжка, за ним на праздники собиралась вся семья и, крепко выпив, пели хором «Черный ворон», «Что стоишь качаясь», «По Дону гуляет», да и много чего еще. У каждого свой песенник был, толстая тетрадочка, куда выписывали слова. Коля больше на английском пел, под гитару, но и взрослым подпевал, вытягивал тонким и чистым голосом все эти «о» и «а». Сейчас-то вот уже никто не поет. Пропала традиция. Иссякла.

 

Вещи стояли на своих местах так, будто готовы были стоять еще не один век, разве что покроются пылью, когда старушка перестанет их протирать и чистить.

 

Старушка осмотрела себя в зеркало, свое костлявое, но прямое тело в просторном цветастом халате, сухие руки в крапинку, усталое лицо с гладким выпуклым лбом, жиденькие седые волосы, собранные в косицу, и ей почему-то вспомнились красные и бежевые, большие и аляповатые цветы на старом зонте. Пионы или маки? Она не могла вспомнить. Сейчас это почему-то показалось важным. Так она простояла несколько минут, пока не услышала с кухни шипение выкипающего из кастрюли бульона.

– Да что же это, старая, размечталась совсем, – всплеснула она руками и заторопилась на кухню варить для сына и невестки борщ.

 

 

 

 

2.

 

Сегодня ей нужно было идти к зубному. Давно е требовалось заменить мост на нижней челюсти, даже не для жевания, что там ей жевать-то уже, а потому что Коля сказал, что стыдно с пеньками во рту заместо зубов. Она уже раза три ходила, и сегодня ей должны были одеть готовый, из металла с золотым напылением, мост. Запись была на двенадцать. С утра же, как назло, зарядил дождь.

– Что, старая, надо идти. Что ж сидеть-то.

 

Она обула на ноги калоши, из-за шишек в сапоги ступни уже не влезали, синюю курточку-ветровку, повязала на голову любимый синий платок и пошла.

– А зонт-то? – спохватилась она.

 

Новый зонт лежал на том же месте, где когда-то был старый. Старушка взяла его и взвесила в руке. Тяжелый. Тяжелее прежнего. Его серый клетчатый футляр аккуратно обтягивал короткий плотный цилиндр. Старушка повертела зонт в руках, пытаясь вспомнить, как Коля жал куда-то на рукоятку пальцем и говорил:

– Смотри, мать, так открыть, – и зонт распахивался большим рябым куполом. – Так закрыть, – зонт послушно складывал перепончатые крылья. – Поняла?

– Что мне там понимать? Жмешь куда-то и жмешь. Думаешь, мне там видно?

– Да вот же, смотри, – он подносил зонт близко к ее дальнозорким старческим глазам. – Вот же кнопка!

– Убери ты! – злилась старушка. – Что ты его пихаешь? Надо будет, разберусь.

 

И вот теперь она стояла под козырьком подъезда, вертела зонт в руках. Никакой кнопки на рукоятке не было.

– Вот дура-то старая, – старушка с тоской посмотрела во двор.

 

Когда-то, лет тридцать назад, она свой двор любила. Был он уютный, с тремя тополями, которые как баобабы росли в центре и давали кроной укрытие от жары и дождей. Вокруг тополей играли дети, мамы сидели на лавочке, сплетничали и грызли семечки, у гаражей возились грязные полупьяные мужички. Во дворе пахло бензином, оладушками, жаренным луком и вареной картошкой, или еще чем-то вкусным. Жизнью. Теперь пахло плесенью. От тополей остались три гнилых ствола с обрубленными ветвями. Детей давно не было, семьи разъехались, остались одни старухи в своих куцых домиках с покосившимися балконами, ржавыми крышами и трещинами в стенах. И кошачья вонь в подъездах.

 

– Что же делать-то? – спросила старушка, будто обращаясь к дождю. – Пойду так. Авось встречу кого, спрошу.

 

Она аккуратно сошла с крыльца, прикрывая лицо пакетом с надписью «Dutch Lady», и побрела по разбитой, разъезженной до земляной грязи, когда-то асфальтированной дороге.

 

Никто почему-то ей не встретился. Она вымокла и продрогла. «Как же я раньше не замечала, – думала старушка, – что у нас в городе не осталось никого?»

Шахтерский городок, не областной, и даже не районный, он и назывался-то городом только потому, что на деревню не тянул. Теперь он был никому не нужен. Хорошо хоть церковка какая-никакая была, ее даже отреставрировали на деньги жителей. Старушку, которая всю жизнь коммунизм строила, к старости потянуло к богу.

– На что мне твоя фатера? – риторически спрашивала она, когда Коля в очередной раз звал ее переехать в Новомосковск, в их просторную по нынешним временам квартиру. – Церковь да кладбище, больше мне ничего не надо.

 

И вот выяснилось, что ей нужен ее старый зонт, у которого хоть и выгибались от ветра все спицы, а все ж был он легким и открывался в нужным момент.

– Вернусь домой, – шептала она, возбужденно шевеля губами, – позвоню, и пусть где хочет там и достает. Хоть в помойку пускай за ним ныряет! На тебе говорит, новый зон, так открывается, а так закрывается. А мне что? Таскай эту махину задаром, и никакого толку, ни открыть, ни закрыть.

Она шла и тихо ругалась на своего сына, на его жену, на мужа Витю, что так рано помер и бросил ее одну. Она распалялась все больше, и это согревало ее.

– Заболеешь теперь, дура старая, так это уже недели на три. Не лечиться, а только в могилу. Ручки сложила на груди и тю-тю, а то что уж, боженьке некогда на тебя тратить время. Отжила свое, старая.

 

Она остановилась, представляя свои похороны, и себя, маленькую, серенькую в гробу, как ее муж Витя, который всю жизнь был здоровым, сильным, а как болел два месяца, ссохся весь, в гроб-то уж положили один скелетик.

И вдруг старушка сморщилась, уставилась в никуда покрасневшими глазами и сама не поняла, что стекало по лицу, капли дождя или слезы.

 

– Что это ты? – удивилась она себе. – Дура старая, никак плачешь? Помочило ее дождичком, так она уж помирать ползет. Авось не сахарная, не растаешь! Живешь себе – так и живи, не жалуйся!

 

И она пошла дальше, мимо «Гастронома» с разбитыми на вывеске буквами «т» и «н», мимо аптеки, через старый парк к такой же старой поликлинике.

 

 

3.

 

Старушка возвращалась из поликлиники. Дождик кончился, да она больше и не думала о нем. Она все щупала языком новую челюсть, тяжеловесную, неудобную, такую грубую по сравнению с остальным во рту, мягким, живым и нежным. Старушка аккуратно смыкала и размыкала зубы, боясь, что этот новый железный мост раздробит остатки ее собственных хилых зубов.

Мост мешался, казалось, будто что-то чужеродное и мертвое прикрутили к челюсти, хотелось это убрать.

– Привыкнешь, старая, ничего, еще орехи правнукам будешь грызть, – утешала она себя, но это не действовало. Она вспомнила стоматолога, полуглухого Кампова, который лечил зубы и Вите, и ей, и Коле, пока тот в Новомосковск не переехал. Вспомнила, как однажды Витя чуть не сломал Кампову нос за то, что тот выдернул Вале не тот зуб.

Потом она вспомнила, как сегодня в очереди перед кабинетом Марьяшка, пухлая и румяная старуха, у которой две дочери переехали жить в Москву, рассказывала, что соседка ее, Клавка, померла на днях и никто из родных хоронить не приехал. Труп ее как в морг увезли, так больше никто не видел. Они с девочками собрались, помянули, да и разошлись. А где могилка-то, никто и не знает.

Эта история задела в старушке какую-то струну, от которой разносился в душе беспокойный зудящий звук. Клавку, которую она толком и не знала, жалко не было, баба была скандальная, сама выгнала и дочь, и сына, так что поделом. Однако, это не утешало. «Кто их знает, – думала она о детях Клавки и о своем сыне. – У них свои резоны. Захотели – выкинули зонтик, а некогда будет, так и тебя выкинут на помойку, и закапывайся сама».

От этих мыслей защипало опять в глазах, все стало расплываться.

 

У подъезда сидела Нинка, скрестив пухлые голенастые ноги с круглыми, в ямочках коленками. Дородная и молодая, она только вышла на пенсию, целыми днями читала, сидя на лавке у подъезда, любовные романы и курила красное Мальборо.

– Здрасте, баб Валь, – сказала она, глядя на старушку карикатурно подведенными глазами.

– Здравствуй, здравствуй, – строго ответила старушка, привычно и беззлобно думая: «Стыдоба-то какая».

Старушка хотела пройти мимо, как вспомнила про зонт.

– Нин, а, Нин. Помоги мне, старой, – старушка полезла в пакет. – Не знаю, как зонт открыть. Так и ходила под дождем – мокла.

Она протянула зонт Нине. Та насмешливо и умело взялась за рукоятку, стянула тугой чехол и каким-то незаметным движением распахнула зонт.

– Ну вы, баб Валь, даете. Вот же кнопка! – она показала обкусанным под корень ногтем на овальную выпуклость на рукоятке, на которой были нарисованные бледным цветом два треугольника, вверх и вниз.

– Вот я дура старая, – старушка взяла зонт и долго жала корявым пальцем в овальную выпуклость.

– Новый что ль? – спросила Нинка.

– Сын подарил!

 

 

 

10.09.2015

Loading Likes...

Об авторе Мария Косовская

Почитываю и пописываю...
Запись опубликована в рубрике ПУБЛИКАЦИИ. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

18 Responses to Зонтик

  1. Павел пишет:

    Новое и старое, прошлое и настоящее, привычное и непривычное – контраст чувствуется

  2. Денис Сивичев пишет:

    пошло)

  3. Шелапутин Шелапутин пишет:

    “старушка осмотрела своё тело” – гы, Антонов. пусть бы ещё халат сняла)))
    “своих куцых домиках с покосившимися балконами, ржавыми крышами и трещинами в стенах” – походу должны быть хрущобы, старушке же не 100 лет?
    церковка имхо не работает. тот же зонтик, только разбавленный и общий. да и бабуся, по идее, должна скорее принадлежать к поколению ниспровергателей.
    вообще, первая глава забирает, конфликт нарисован чотко.
    а после – ничего. нет разрешения.
    может, под машину её, или куда…

  4. Папье Машэ пишет:

    разрешать конфликт смертью – грубо, на мой взгляд.
    хотя, конечно, действенно, катарсис обеспечен :)
    ну вот не могу я убивать своих героев, как-то это противоестественно для меня

  5. Папье Машэ пишет:

    слишком я добренькая, наверное, надо меня как следует разозлить)

  6. gratzinskaya пишет:

    общее ощущение от рассказа – псевдо

    при абсолютной отчетливости идеи с первой строки и до последней
    эх…старость (синопсис)

    нестыковки:
    1) “старушку-мать и растяпу-мужа” – кому здесь бабуся матерью приходится? и чего это он растяпа – это чтобы показать что инна всем верховодит а муж подкаблучник? колян еще ничем таким в рассказе для читателя не отличился чтобы его от имени жены злобно аттестовать (внушение прям) – да и надпись на майке и лоснение создают другой образ…

    2) “с травяными орнаментами” – в ед/числе уж что-ли написать…но всё равно не очень – не трава на тех коврах была а цветуёчки да завитки

    3) “да и много еще чего, у каждого свой песенник был, толстая тетрадочка, куда выписывались” – не закончено

    4) “когда старушка, гораздо менее прочная чем дерево или шерстяная ткань, перестанет протирать их влажной тряпкой” – сомнительное сравнение (к тому же тотчас шерсть тряпка и старушка сливаются воедино и бабулька становится тряпичной)

    5) “Слезы на мокром лице смешивались с дождем и были /н е / з а м е т н ы/” – лишнее уточнение поскольку не ясно чья это забота заметят-не заметят – бабуси? автора?

    6) со стоматологическими нюансами необходимо определиться – путаница полная
    у бабули наверняка был съемный протез
    самый обычный
    полуслепой стоматолог…золотое напыление…железные мосты…

    7) “Она все щупала языком свою новую /ч е л ю с т ь/, тяжеловесную, неудобную, такую грубую по сравнению с /о с т а л ь н ы м/ во рту, мягким, живым и нежным” – остальным /ч е м/?
    щупать челюсть – …. кхм…какое-то действие снаружи скорее…рукой

    8) клавка/могилка/заместо/непутёвая/иссохся весь/срамота/скелетик/ – …

    9)”Таскай эту махину /п о ч е м / з р я/” – это скорее /б е з у д е р ж н о/с и л ь н о/ а не без толку

    10) “У них свои интересы, свои резоны. Захотели – выкинули зонтик, а /н е к о г д а / будет, так и тебя выкинут на помойку, и закапывайся тогда сама» – неверное слово

    11) “серая цилиндрическая, похожая на крысиное туловище, рукоятка” – жесткий цилиндр и подвижное тельце грызуна – нмсв тактильная память протестует

    12) труп наверное не /в/ милицию увезли а в морг или милиция увезла или еще как-то – или это суждение малограмотной бабушки?

    ну и покупка зонта как некое отдельное мероприятие – спорно
    шла с работы инна – да и завернула в ближайший “пластмассовый рай” или “радугу счастья” – делов-то

    а вообще – вживаться в чужие роли: девушкам в бабушек – городским в деревенских – столичным в провинциалок – задача заманчивая но опасная в плане возможной фальши
    возникает вкус псевдо

    странно но от рассказа веет какой-то дидактикой что ли…поучением старшего

  7. jochkar-ola пишет:

    Здравствуйте, Папье Машэ! Благодарю Вас, что приняли первый удар на себя и расшевелили весь кружок) Начнём-с по порядку.
    Первая мысль при чтении диалога была – ну блин, опять эта “мать”, опять это “то” в конце – “хотел-то”, зонт-то”. Сколько раз уже было! Да, есть такие старушки, которые так говорят. Но, поверьте, есть и другие, речь которых практически не отличается от нашей. Вот таких и надо брать в рассказы, брать нетипичный случай, а то уже приелось.
    ” с крашенный в рыжий волосами” – зацепило как-то. Может, просто “с крашенными рыжими волосами?” Первый вариант правильный, с точки зрения русского языка, но второй – привычней. Да, есть очень тонкая грань между “приелось до невозможности” и “привычно и удобно” )
    На счёт “старушки-матери” и “растяпы-мужа” соглашусь. Хотя понятно, что она – мать Коле. Но для Инны она не мать. Зачем же тогда ей смотреть на неё, как на “старушку-мать”? Хотя, Коля так часто называл её “мать”…может, это прозвище?) И про то, что автор хотел показать, что Коля подкаблучник, я поняла. Скорее всего, идея выкинуть зонт исходила от Инны, а тот согласился. Но когда мама была против, Коля заколебался – это видно по словам “оправдывался”, “виновато”. И всё же для растяпы этого мало.
    Дальше и до конца всё строится на противостоянии нового и старого, старушки и современного мира. Вы знаете, мне понравилось. Давно хотелось чего-то такого, а то про стариков редко пишут, один “Матрёнин двор” вспоминается. Но всё-таки самое главное упущено. Рассказ называется “Зонтик”. Как я поняла, это своего рода символ противостояния нового и старого. О нём постоянно упоминается, он важен героине и важен для рассказа. Если останется новый – придётся смириться с современной жизнью. Если старый – герой так и останется жить в прошлом, жить своими воспоминаниями. Но…дело не в нём! Его подарил муж! Вот оно, самое главное! Тут можно вспомнить стих Юрия Кузнецова “Гимнастёрка”. Это не просто фетишизм, это – память о человеке. Вот поэтому у рассказа и нет разрешения, развязки, потому что автор придал смысл не тому. Так что с концовкой обязательно надо что-то делать. А то, как молодая пенсионерка, которая курила красное Мальборо и читала романы ( кстати, ничего себе, прямо Фаина Раневская районного разлива) открывает зонт, старушка понимает его устройство и теперь ей больше не придётся мокнуть – это красиво, даже театрально, но всё-таки не то)
    P.S. Ну что, рады, что нас разбудили?) То-то ещё будет, сезон только начался, все голодные) Но всё равно, вы молодец, правда.

  8. Папье Машэ пишет:

    Оля, спасибо! это так мило) хотя я ниче не поняла…

  9. jochkar-ola пишет:

    Главный конфликт произведения – в зонтике, так? Зонт подарил муж, которого уже нет в живых. Значит, главной героине важнее память о муже, а не сам зонт. По крайней мере, тогда у рассказа будет настоящий конфликт, имеющий развязку. Если у вас отнимают вещь, которая связана с важным для вас человеком, воспоминанием о нём, да ещё и против вашей воли- это не сможет оставить равнодушным. В этом случае старушка бы поссорилась с сыном или невесткой, или разозлилась бы на себя, но сделала бы что-нибудь, совершила действие – это бы привело к развитию сюжета и к развязке в дальнейшем. А так она зациклилась на самом зонтике, на его рисунке, весе. Это само по себе не важно. Важно, что для старушки значит этот зонтик. За вещью никогда не стоит просто вещь. Вот что я хочу сказать. Будет очень обидно, если и в этот раз не понятно)

  10. Папье Машэ пишет:

    теперь понятно! Спасибо)

  11. Побелкин пишет:

    “…но моя бабушка курит трубку, трубку курит бабушка моя” (это эпиграф)
    А вот теой кст: мне вспомнилась княжна Марья в Войне и Мире и её желание придушить отца, ну, может, помните – смерти она ему желала. Так и я этой твоей героине, Маша. Ну, ноет, сцука и ноет, ну, ноет и ноет.
    Так и дал бы по этой самой вставной, позолоченной )
    Я таких тонкостев, як ИраГра или Игорь Шэ не замечаю, неграмотные мы. Мы в целом могем.
    Маша, нет огня. Как-то ты по-старинному пишешь. Может и псевдо получается, что драйва в тексте нет, даже ощущения, что, ну, хорошо, первые два абзаца они вводные, пусть шкушно, но потОм-потОм! Ан-нет!
    Убил бы старушку. Противная, фу )
    Думаю все дело в названии, иногда стоит поменять и всё исчезает. Предлагаю: “Челюсть”.

  12. Папье Машэ пишет:

    эх, Побелкин, ничего-то у тебя святого :)

  13. Побелкин пишет:

    я – отрезанный ломоть!

  14. Побелкин пишет:

    я – отрезанный ломоть!

  15. Папье Машэ пишет:

    два раза отрезанный)

  16. Павел пишет:

    Вот не поленился, и прочитал рассказ после обработки
    Я уже говорил, что напоминает творчество Викентия Вересаева, по-прежнему вот веет просто. Без обид, но не нашлось вот того зёрнышка, что выделяло бы из толпы похожей беллетристики. Я, конечно, не учился и не преподавал в Литературном, но тем не менее считаю, что у каждого автора должна быть какая-то только ему присущая индивидуальность, иначе его творчество просто растворится среди аналогов или клонов.
    И ещё один момент, повторюсь, не мне учить саму МАРИЮ, но… Относительно эмоций. В первоначальном варианте их вообще практически не было; рассказ читаешь, а ощущения, что в пустой комнате находишься и стараешься услышать эхо. Сейчас же за счёт детализации, которая изначально показалась излишней, эти эмоции появились, рассказ начал жить, за счёт вот этих деталей, упоминаемых вашим великим метром, внутренний мир героя стал прорисовываться, его переживания, какой-то эмоциональный ряд вдруг появился, как фон какой, ассоциации, благодаря которым читатель сам начинает задумываться, сравнивать, а соответственно становится соучастником описываемых событий
    Без обид?

  17. ну что Вы, какие обиды, Павел:)

    всем спасибо за критику, в особенности, Ирине Грацинской, замечания были очень полезны

Добавить комментарий