Юнайтед

ОСТРОВ

Проснувшись, он обнаружил себя лежащим в одежде на неразложенном диване. Входившие в открытую балконную дверь тяжёлые массы полуденного знойного воздуха придушили и без того тревожный и нездоровый дневной сон. Он вымок насквозь, пока спал. Несвежая рубашка, в которой он в былые времена ходил на работу, липла к телу, немало влаги впитала в себя и бархатистая поверхность дивана.

Рядом на табуретке лежал ноутбук. До рассвета он раскладывал пасьянс. Когда надоедало, включал скачанные из Интернета войнушки-стратегии, пробовал воевать то за Гитлера, то за Финляндию, то за американцев, но неизменно возвращался к картам, не пройдя и двух миссий. Он не помнил, как его стало клонить в сон и как он отложил ноутбук.

«Лето 2014-го. Оно буквально выстреливало событиями. Но началось всё не с Артёма, не с этой шлюхи, не с башкирского служки, а с трупа несчастного строителя Белокаменной. Он повис на мне, как кукла. Как талисман. А потом уже понеслось всё остальное. И так до финала. Я много сравнивал эти два события. Та же машина. Тот же Артур. Тот же его взгляд. Те же опасения. Только Славы не было. Был бы Слава, он бы сумел всё разрулить». 

Сегодняшнее пробуждение отличалось от предыдущих отсутствием похмелья. Обычно он пил до середины ночи или до самого утра, оставляя отсыпаться на диване в большой комнате очередного приятеля-собутыльника, и когда они просыпались, обоим было плохо. Теперь на этом диване лежал он, одинокий и трезвый. Уже не в первый раз тяжёлая, сковывающая трезвость казалась ему мучительнее отходняка.

В этом состоянии у него и зародилась мысль отправиться на Объект.

Точнее, решил он это позже – когда, сходив небритым и неумытым в супермаркет, приложился к бутылке, после каждых тридцати грамм перемещаясь на другое место, в дворик потенистее. Солнечный свет падал мимо ветвей. Дворы пестрели детскими горками, скамейки тошнотворно пахли июньской свежей покраской. Он добрался до середины бутылки, усевшись на скамью, ещё не тронутую малярами. Здесь им и овладело бескомпромиссное стремление поехать туда, где вот уже два месяца его никто не ждал, не помнил, а может быть, и не знал вовсе.

Чтобы мысль переродилась в решение, потребовалась хорошая порция этилового спирта без закуски, но сама изначальная мысль появилась, когда он, ещё абсолютно трезвый, сидел в комнате на пропотевшем диване и переводил тупой взгляд со слепого экрана ноутбука на свои носки, с носков – на льющее жар недосягаемое небо в проёме балконной двери, а с балкона – на устрашающе древние часы с кукушкой.

На Объекте всё менялось и росло, и ввысь, и вширь – он это знал, он следил через Интернет. Знал: уже нет того, что было два месяца назад. Нет той весенней грязи.

Он сидел рядом с наполовину опорожнённой бутылкой среди душного лета. Со всех сторон грустно глядели хрущёвки, каждое окно казалось чердачным. Он снимал квартиру на пятом этаже, под самой крышей одной из них. Дома были одинаковые, и детские площадки тоже. До обитателей дворов и подъездов ему не было дела – он машинально избегал общения с районными знакомцами с тех пор, как перестал платить деньги за квартиру старушке-хозяйке. Собутыльники приезжали к нему с других концов Москвы. Один из постоянных алкогольных корешей когда-то, больше года назад был его бригадиром. Но сейчас он уже больше суток ни с кем, кроме продавщицы в супермаркете, не разговаривал. В такие дни начинали лезть всякие мысли – о неудавшемся браке, о жене и сыне, живущих в Эстонии, о рано умерших корешках и родственниках, об Объекте, о множестве других объектов, которые были до него, и, естественно, о деньгах. Иногда этиловый спирт эти мысли блокировал, а иногда, наоборот, разгонял и обострял.

Он вернулся домой, где стояла ещё более невыносимая духота – кондиционера у престарелой хозяйки, конечно же, не было. Долго искал чистое бельё и ничем не заляпанную футболку. В летнюю одежду влезал, неуклюже пританцовывая.

Потом поехал на Объект.

От станции метро он ездил прежде вместе с остальными на корпоративном микроавтобусе. Теперь он залез в трамвай, проигнорировав турникет, – денег на такси или попутку не было – и доехал до крайнего квартала, за которым начинался парк «Лосиный остров». Он не запомнил, как их возил микроавтобус, пришлось искать дорогу самому. Но перед тем, как вступить в лесную зону, вновь приник к бутылке, которую держал в пакете. Внутренний барьер, мешавший преодолеть последний отрезок пути к ненавистному месту, был убран. Двигаясь вперёд, он продолжал делать глотки.

Сквозь заповедный лес к Объекту вела узкая дорога с пунктирной разметкой, отчего-то названная Аллеей. Сделав поворот, она потянулась вдоль пустующей железной дороги. Когда из-за деревьев показался Объект и он с колыхнувшимся сердцем зашатался из стороны в сторону, сзади просигналил автомобиль. Обдав ветром, пронеслись два одинаковых чёрных «Лексуса» с характерными номерами.

Он приблизился к строящейся станции. Смотрел с восторженной злобой. Неосознанно попытался расслышать издали чей-нибудь знакомый голос или разглядеть знакомую фигуру среди снующих возле строительной ограды. Прораб и бригадиры утирали пот и разговаривали с худощавым типом в дорогом костюме (про себя он сразу определил его как Пидора), который постоянно оглядывался и манерно взмахивал руками. Из подъехавшего «Лексуса» вылез некто ещё более представительный с виду, пожал руку Пидору, а затем, с небольшой задержкой, прорабу. Издалека было видно, что у новоприбывшего густые чёрные брови и строгие очки (он нарёк его Жидом). С ним был здоровый бугай, тоже в костюме, оставшийся стоять в нескольких шагах сзади, когда Жид присоединился к разговору.

Из второго «Лексуса» долго не выходили. Он внимательно наблюдал за машиной, уже подумал, что это сопровождение Жида, но тут показался плечистый крепыш, обритый наголо, в расстёгнутом светлом пиджаке. От него также не отставал богатырского телосложения парень. Рабочие и Пидор поздоровались с бритоголовым не более подобострастно, чем с Жидом, но весь его вид говорил о том, что он – Начальник. Сомнений не было. Этот коренастый, уверенно шагающий, холёный мужик и есть тот, кого он никогда не видел, но о ком он постоянно с ненавистью думал на этой стройке.

Теперь же Начальник находился от него на расстоянии выстрела.

Один из двух богатырей в галстуках, молодой, светло-русый, сперва долго смотрел на него с прищуром, потом подошёл:

– Ты чего, милок, тут выглядываешь?

– Из… извините, – ответил он.

– Давай, съеби куда-нибудь, – сказал мужик и, глянув напоследок поверх его головы, не проверяя, выполнено ли требование, вернулся к шефу – к бритоголовому.

Везде было движение. Казалось, даже воздух здесь перепачкан цементом, а работы ни на секунду не остановятся и с приходом ночи. На фоне стройки Пидор, Жид и Начальник продолжали разговор. Он зачарованно смотрел на них. Из-за строительного шума голосов не было слышно. Начальник и Жид стояли к нему спиной, а Пидор лицом. Пидор был ближе к стройке, к прорабу, к бывшим товарищам, рассуждал его захваченный алкоголем мозг. Бригадиры робко смотрели из-за костлявых плеч Пидора – он их выгораживал, заступался, он был против Жида и Начальника, а те взыскательно на него наступали. Жесты всех троих говорили об этом.

Он слышал, как распахиваются автомобильные дверцы, видел краем глаза, как меняются в лице охранники, как бросаются ему наперерез, пока он, словно опытный циркач на ходулях, на своих одеревеневших ногах бегом преодолевал расстояние между собой и Начальником. Только благодаря тому, что тот обернулся, он успел выкрикнуть голосом, полным торжественной ярости: «Ты, козлина!» Начальник отпрянул, на короткое мгновение он увидел перекосившееся упитанное лицо и злые серые глаза, и тут же несколько сильных рук повалили его на землю. Раздалась брань. Он получил удар ботинком по рёбрам. Затем его поставили на ноги, скрутили руки за спиной и потащили прочь от серьёзных людей. Он не слышал, чтобы во время потасовки последние произнесли хоть одно слово – они, как изваяния, лишь наблюдали за происходящим. Устроившие расправу охранники тоже были немногословны.

– Пошёл, пошёл! – подгонял его, словно жеребца, светло-русый телохранитель Начальника.

Он был уверен – хотя и не в силах был бояться этого, – что, оттащив за деревья, его изобьют. Но недавний тычок ботинком в рёбра так и остался единственным ударом. Его оставили и отпустили, охранник Начальника сказал напоследок:

– Проваливай. Хоть одну конечность высунешь, положу на рельс.

Он не ушёл. Продолжал наблюдать из-за стволов. Теперь к охранникам присоединились шофёры Начальника и Жида, вместе они окружали хозяев защитным полукольцом и водили глазами вокруг. Видимо, он нашёл идеальное место, чтобы всё видеть, оставаясь незаметным – не было ни одного задержавшегося на нём взгляда.

Выполнив служебный долг, Пидор попрощался за руку со всеми, до кого мог дотянуться, включая рабочих. Запрыгнул в свою стоявшую поодаль машину и укатил. Жид и Начальник ещё недолго потоптались на месте, переговариваясь между собой. Затем Жид поманил охранника и шофёра и тоже уехал. К великой радости, Начальник и его молодой телохранитель задержались, махнув рукой шофёру, чтобы тот вернулся в машину.

Словно волшебную лампу, он обнаружил вросшую в землю бутылку. Свою, недопитую, он выбросил за километр отсюда – эта же пришлась очень кстати. Отойдя на всякий случай подальше, он разбил бутылку о сваленные штабелями старые рельсы, янтарные от ржавчины. В руке осталась «розочка».

Цвета неба принимали вечерние оттенки. Он видел из-за деревьев, как подъехали два знакомых микроавтобуса – те же самые, с теми же эмблемами на бортах. Всё то время, пока охладившиеся в душевых кабинах рабочие двумя медленными очередями-гусеницами вливались в двери транспорта, Начальник, не думая уезжать, бродил вдоль стройки, ничего не говоря охраннику и даже не обращая на него внимания. Нога в ногу с Начальником ходил прораб, уже без спецовки, переодевшийся и от этого словно постаревший. Они прошли мимо будки вахтёра на территорию стройки. Ему показалось, что по ту сторону ограды они провели целый час. Один из микроавтобусов не трогался с места, дожидаясь прораба, который вылетел, наконец, освобождённой птицей и на мрачного, как чёрный мрамор, Начальника больше не оглядывался. Последний всё ещё не торопился уезжать и был похож на глубоко погружённого в думы, ничего перед собой в упор не видящего. Охранник невозмутимо следовал за ним.

Когда на Объекте остались только вахтёры, Начальник, прохрустев подошвами по щебню, зашёл на пути за пределами ограды. Расстояние между охранником и шефом менялось, он каждые десять секунд, сжимая «розочку», измерял это расстояние глазами, примечал, куда охранник смотрит, не расслабился ли. Разумеется, охранник то и дело дальнозорко оглядывал окружающее пространство, однако его не замечал. А он был уже не за деревьями. Он крался вдоль сетки ограды настолько бесшумно, насколько это позволяли щебень и строительный мусор под ногами.

Он видел сквозь сетку, как Начальник бродит взад и вперёд с таким видом, с такой осанкой, словно до скончания времён не сойдёт с путей или хотя бы до тех пор, пока не пустят первый поезд. И охранник явно был готов стоять здесь же, сколько потребуется. Когда он выскочил из-за угла, Начальник пинал камни, снимая стресс или же просто интенсивно думая. Охранник не смотрел в его сторону и ничего не услышал. Начальник брёл по шпалам к нему спиной.

Он бросился вперёд, не спуская глаз с толстой шеи над воротником пиджака, думая только о том, как всего через несколько секунд обколотые края бутылки вонзятся в этот маленький отрезок плоти.

Справа раздались три выстрела, но второго и третьего он уже не услышал…

…Дмитрий и шофёр Артур стояли возле машины на самой пустынной дороге «Лосиного острова». Артур курил почти без пауз. Он давно бросил, тем более что шеф не выносил табачного запаха в салоне, но одна пачка на всякий случай всегда лежала в бардачке их служебного «Лексуса». Теперь водитель выкуривал одну сигарету за другой, и Дмитрий не был против.

После жаркого дня лес остывал медленнее строительного пустыря. Их окружал успокаивающий зелёный полумрак, словно в аквариуме. За ближайшими к дороге стволами начинались бесчисленные тёмные лабиринты – желая скоротать время ожидания и отвлечься от мыслей, Дмитрий напрягал зрение, и лес, как пористая губка, всасывал его взгляд всё дальше внутрь себя.

– Мне кажется, Слава в Овражки поехал за машиной, – сказал Артур. – Долго слишком едет. Это он просто вам не сказал, боялся, что вы кричать начнёте. А так, он же наверняка летом на даче живёт.

– Где он там живёт, палатку, что ли, ставит? – хмыкнул Дмитрий. – У него дома-то нет ещё, один фундамент залили – и на этом всё.

– Он же сто раз там ночевал.

– Это он к другу своему ездил, он в том же посёлке живёт. Машину он там точно не оставляет, я знаю.

Дмитрий обошёл «Лексус» кругом, сел на непривычное для него в этой машине водительское место, закрыл дверь, словно хотел спрятаться под куполом автомобиля от молодого собеседника, пытавшегося пустыми словами его успокоить. Дмитрий сидел, пока в перспективе дороги не появился одинокий ездок с бледными светляками фар.

– Это он. – Артур помахал.

Подъезжающий охранник Слава мигнул дальним светом.

Дмитрий перешёл на другую сторону дороги, затем вернулся. Слава поставил свою новую Kia багажник к багажнику с «Лексусом». Дмитрий коротко посетовал на медлительность охранника и встал к мужчинам спиной. Он слышал, как открываются и закрываются багажники одной и другой машины и как что-то шепчет ободряюще Артур.

– Я могу рассчитывать, что ты всё сделаешь, как я говорил? – Дмитрий повернулся к Славе.

– Всё будет. Всё будет, как надо, – ответил Слава, немного помедлив.

Дмитрий с водителем дождались, пока пройдёт десять минут с того момента, как Kia исчезла за поворотом лесной дороги, и уселись в машину. Расстались они возле станции метро Улица Подбельского, которую буквально через месяц собирались переименовать в «Бульвар Рокоссовского». Решение об этом принимал начальник Дмитрия.

Артур, молодой красивый брюнет, всегда в костюме, всегда безупречно вежливый, словно клерк солидной компании, затормозив у метро, выдал череду матерных слов, после чего произнёс:

– Дмитрий Сергеевич, я хочу вам сказать… Я хочу, чтобы у вас всё было хорошо, Дмитрий Сергеевич!

Дмитрий взял его руку и крепко стиснул пальцы:

– Езжай и отдыхай. И ни о чём не думай.

Дальше Дмитрий вёл машину сам. Проезжал и пересекал улицы, чувствовал, как фонари лижут лицо с равнодушной лаской не очень преданного животного. Уже старые по нынешним меркам неразличимые районы сливались друг с другом в монолитный спальный полис. Навигатор показывал только названия улиц и бульваров – Дмитрий не замечал, как переезжал из одного района в другой.

 

У ОТЦА НИКОЛАЯ

В пятницу в загородный дом отца Николая – Киевское шоссе, двадцать километров от МКАД – приехали гости. Вместительный, как корабельный трюм, гараж оказался недостаточно широк для третьей машины, и хозяин уступчиво выкатил свою Toyota Prado наружу, под навес, оставив машине Казанцевых место рядом с «Ниссаном» сына Валеры.

Приземистый коттедж с дугообразной террасой, построенный в финском стиле, звенел изнутри женскими голосами. Мужчины в первые часы встречи облюбовали для себя разные уголки сада. Глава прибывшего семейства в передвинутых на лоб солнечных очках полулежал в цветастом матерчатом шезлонге. Разговаривая с отцом Николаем, он придерживал на груди планшет и не глядя давил пальцами в экран. Священник устроился на пластиковом стуле возле входа в беседку, неотрывно смотрел на гостя тёмными вдумчивыми глазами.

– Да чего теперь-то? – с неврастеническим надрывом говорил Дмитрий. – Теперь-то, когда все концы в воду? Опасаться уж нечего. Но ты же понимаешь, как гадко после этого на душе.

– Конечно, – сочувственно кивнул отец Николай.

– Столько лет удавалось ни обо что подобное не замараться, что с моей работой казалось нереальным, и вот, пожалуйста, в конце пятого десятка замарался. Такой вот подарочек судьбы. И, главное, ведь и не поделишься ни с кем, не расскажешь. Я вон даже от Ирки утаиваю. Хотя какая Ирка… – Дмитрий закатил глаза.

– Тебе не делиться с кем-то сейчас нужно, тебе бы отдохнуть, – сказал священник.

– Тут самое время о твоих высоких материях задуматься. О грехе, раскаянии и прочем. – Дмитрий посмотрел на старого друга слегка насмешливо и с грустью.

– Хорошо, если в самом деле задумываешься, но ты не более грешен, чем остальные. – Отец Николай отодрал от косяка опасно торчащую заострённую щепку. – Ты не убийца.

– А Славка мой что, убийца?! – почти вскрикнул Дмитрий. – Это его работа! Ему некогда в такие секунды о спасении души думать!

– Да как же тот несчастный на тебя с твоей охраной с одной бутылкой-то обколотой полез? Психопат, что ли, какой был?

– Да я говорю, упился до белочки. Он же и не рассчитывал ничего. Нажрался в дрова, припёрся на стройку, посмотреть на старое место работы, поностальгировать, видит, крутая тачка, человек с охранником, решил, что я хозяин всей этой байды, виноватый в его увольнении и всех бедах его жизни. Ну, и кинулся. Понятное дело, я даже испугаться не успел. Славка выстрелил.

– Нелепица какая-то.

– Вот именно! Нелепица! Самая мерзость-то как раз в этом! Я понимаю, был бы нанятый кем-то киллер. А тут пьяный неадекватный придурок. Безоружный, можно сказать. А мы его грохнули. Я понял – один хрен замараемся. Так, нарушаем закон, скрываем убийство, пропажу человека, а если вызываем ментов, всё объясняем и улаживаем, где гарантия, что всё сразу закончится? Куча людей, своих и чужих, обо всём прознает, в СМИ информация просочится. Чудесная такая бы слава пошла, согласись? Чинуша убил простого рабочего. А что на самом деле он не рабочий, а самый натуральный деклассированный элемент, всем было бы пофиг. Когда, кстати, стали приезжать менты по поводу пропавшего без вести – ну, понятно же, на последнее место работы в первую очередь, – открылось, за что его уволили. Он бухой приезжал прямо на стройку. Отлынивал, дебоширил. Прославился дракой с мужиком, с которым траншею вместе прокладывал. Стал гнобить его за нерусское происхождение, типа, чурка, гастарбайтер, убирайся в свой Таджикистан, а мужик – татарин, полжизни в Питере проживший, полжизни – в Москве. И вот чтобы из-за такого придурка, из-за такого ничтожества тень на всю судьбу, на всю биографию падала? Увольте.

Отец Николай слушал монолог Дмитрия, уже не перебивая. Его вера в благотворное влияние исповеди распространялась и на мирские беседы.

– Славка-то, о-ой! – поморщился гость. – Когда я приказал в таком резком достаточно тоне – ну, сам же понимаешь, как нервы заиграли, – чтобы увозил трупешник за город и закапывал там, где его никогда в жизни не найдут, Славка так посмотрел на меня, как будто свято верил, что пока он будет ехать, я позвоню и отменю указание.

– Бедный ты мой, покушение пережил. – Отец Николай позволил себе слегка улыбнуться, но тут же виновато отвёл взгляд, поняв неуместность иронического тона.

Дмитрий прикрыл глаза.

– Хорошо у тебя здесь, эх! – сказал он после минутной паузы. – Такой воздух! И чувство такое, знаешь, будто ближайший мегаполис не в двадцати километрах, а где-то в других широтах. И можно ни о чём не думать.

В дальнем конце аллеи, рядом с продолговатым водоёмом, принаряженном кувшинками, перестукивались в пинг-понг Артём и Валера. Ракетка поповского сына двигалась уверенно и летуче, его руки, казалось, были способны на всё – и на пинг-понг, и на резьбу по дереву, и на карточные фокусы. Артём играл плохо, постоянно бегал поднимать шарик со стриженой травы. Он всё присматривался к Валере, которого не видел пять лет, плечистому гиганту с аккуратной светло-русой бородкой, и дивился, как у двадцатидвухлетнего парня, его ровесника, могло отрасти такое солидное пузо. Изменился он и в остальном: стал разговорчивее и вроде как чуть умнее, раньше любил бриться наголо, а теперь, подобно отцу, носил длинные волосы, затянутые в хвостик.

– Сколько я всего пропустил, – говорил Артём.

– Не так уж много пропустил, – добродушно отвечал Валера. – Женился, дочка родилась.

– Да я в курсе, – с улыбкой растянул слова Артём. – Только в доме почему-то детских криков не слышно.

– Так уехала Настюха к своим родителям, в Клин, – поднял брови Валера, – и Кристинку забрала. Отпустил я их на неделю. Те-то бабка с дедом жить без Кристинки не могут, так обожают её.

– Офигеть! Уже отец! – не мог смириться Артём с быстрым взрослением старого приятеля. – Тебе ведь семнадцать лет всего было, когда мы в последний раз виделись. Ты ещё только школу заканчивал, а выглядел как ребёнок почти. Самолётик на дистанционном управлении запускал.

– Ага, точно! – обрадовался воспоминанию Валера. – Старая игрушка. Я бы и сейчас с удовольствием поигрался, да только погиб он. Мы с другом с одним его на охоту взяли. Стали запускать в лесу над водой, он у нас и ухнул аккурат в середину озера.

– Ты на охоту ездишь?

– Друг, Ванька, охотник. А ты-то чем занимаешься? Я слышал, Александр Иваныч взял тебя к себе в фирму?

– Ага, причём не кем-нибудь, а своим заместителем. – Артём задержал перед очередной подачей шарик в кулаке. – Такой вот карьерный рост. Не худший вариант для человека без образования.

– Классно!

– Да чё классно, я ж не сценарии для рекламных роликов пишу. Я управленец. Всю жизнь ненавидел этот менеджмент, хотя родители по уши в него погружены. Не представлял, что смогу научиться в этом разбираться. А тут как припёрло, как возник вариант работать у Эликса, так в более-менее сжатые сроки и освоился. Что-то мать с отцом на пальцах объяснили, что-то сам Эликс. На первых порах мне, конечно, помогали. А потом как-то само собой. Фирма маленькая, чё там. И Эликс рядом всегда. Лучший человек в моей жизни. Мудрейший. Можно сказать, учитель.

– Да знаю я Александра Иваныча, – ласково усмехаясь, перебил Валера, – он же бывал у нас вместе с твоим отцом. Хороший мужик, душевный. Только отец мой его не любит чё-то. У них на почве веры разногласия.

– Вот не должен отец Николай кого-то не любить, – хмуро произнёс Артём. – Он должен любить всех христианской любовью. На то он и батюшка.

Сад огласил слабый женский окрик: «Валера!», но никто не отозвался. Всё так же шелестел ветер в деревьях, всё так же стучал шарик пинг-понга.

– Подросли детишки-то. – Дмитрий кивнул в ту сторону, откуда доносился звук.

– Да уж, твой вроде поживее стал, – посмотрел туда же отец Николай. – Слава Богу, что теперь хоть оба при деле.

– При деле, – хмыкнул Дмитрий. – Твой-то хоть сам всего добился, а мой…

– Ой, Дим, я тебя умоляю, сам добился! – отмахнулся отец Николай. – Кто в наше время сможет бизнес с нуля начать без чьей-то помощи? Тем более Валерка тогда ещё студентом был, на вечернее отделение перевёлся. Я все связи, какие имею, поднял. Ты тоже кое-чем подсобил, забыл, что ли?

– Да это всё понятно, – мрачно сказал Дмитрий, – не в связях дело. Твой знает, что делает, и делает сам по мере умственных возможностей. А мой? Ему ведь до фонаря всё. Работать ему неинтересно, интереснее о судьбах человечества разглагольствовать да критиковать всех. Ну, взял его Сашка в свою фирму. Говорит, справляется, да только мне сомнительно. Какой из этого оболтуса замдиректора? Сашка, тот видит в нём какую-то необыкновенную личность, имеет на него какие-то виды, но Сашка – натура романтическая, да ещё к молодёжи слабость имеет, сам знаешь. Думаю, он до сих пор половину работы за него делает. Нет, мозги у Тёмки на месте, очень даже неглуп парень, иногда сам удивляюсь, да и горжусь втайне, но это как раз самое обидное. Вместо того, чтобы хоть раз устыдиться, что всё ему в жизни по блату достаётся, да учёбу параллельно закончить, он ещё и выпендривается – какой я, типа, крутой, на руководящей должности!

– Эта девушка-то, Яна, ничего? – осторожно спросил священник.

– Да вроде ничего, – задумчиво сказал Дмитрий. – Вроде любовь. Надеюсь, жениться в пылу страсти не решат. Тёмкина свадьба только в ночном кошмаре привидеться может.

– Пить-то хоть бросил? – так же осторожно спросил отец Николай.

– Не знаю, – отвернулся Дмитрий, – мы ж теперь отдельно живём. Не думаю. Но за это я пока спокоен. Не сопьётся. Такие люди, как он, не становятся законченными алкоголиками. Нет в нём какой-то тяжёлой мысли или глубинной печали, чтобы спиваться. Он всегда хотел – пил, не хотел – не пил. Но чаще всего хотел.

– А с верой у него всё те же отношения?

– Да какая там вера! Каким был демагогом, таким и остался. Под Сашкиным влиянием ещё хуже стал. У него, знаешь же, что ни православный, то зомбированный раб с промытыми мозгами. Да только мне до религии нет большого дела. Сашка – ответственный человек, работящий, способный и другим помочь. Кроме того, ещё и конкретно хлебнувший в жизни, как и я. А Тёмка ещё от жизни палкой по голове не получал. У меня самого всегда были непростые отношения с верой. Я исповедую свою особую веру – веру в труд, в волю человека к труду, в прямую, материально осязаемую добродетель. И, сколько себя помню, всегда жил по правилам этой веры. И, как ни странно, никаких кризисов веры, как это называют, у меня не случается. Наоборот, чем выше я поднимался во власти, тем крепче становилась у меня моя вера. Я часто вспоминаю твои слова об этом… государевом человеке, которого всю жизнь преследует величайшее искушение – искушение властью. И подавлять в себе это искушение надо непрестанным трудом во благо людей. Чем больше власти, чем сильнее искушение властью, тем больше самоотречения. Тем более каторжным должен быть труд. Не труд ради власти, а власть ради труда. На протяжении последних десяти лет я существую и работаю среди людей, для которых власть самоценна. Каждый день имею дело с такими проходимцами, с такими выродками. Ты вот хоть и знаток человеческих душ, но таких нелюдей, уверен, и в кино не видел. Я самым жалким образом прогибаюсь перед начальством, нередко оказываюсь задействован в натуральных аферах… вынужденно, конечно, но всё же. И всё ради того, чтобы сохранить возможность делать большое дело во благо людей. Хотя, чего греха таить, от непомерной гордости за проделанную работу, от чувства собственной важности, от осознания того, что уже прочно вписал своё имя в историю Москвы, избавиться не могу… знаю, ты скажешь, это гордыня. Да и чёрт с ней! Нужно ли вообще от неё избавляться?

– Не смею тебя осуждать, не дождёшься, Дим, – без улыбки сказал отец Николай. – Нелегко тебе.

Воздух наполнился низким звенящим гудением – огромный шершень пролетел в сантиметре от макушки Дмитрия, едва не сел ему на планшет и нацелился на дверной проём беседки. Отец Николай проворно вскочил со стула, помахал руками, захлопнул застеклённую дверь. Шершень, миновав фиолетовые щупальца орхидей, взлелеянных женой священника, направил свой тяжёлый полёт в глубину сада.

– Чем твоя фирма занимается, я уж забыл? – спросил, прищурившись, Артём.

– Да таксопарк у меня небольшой. – Валера шагнул в сторону, подцепил ногой слетевший шлёпанец. – Для иностранных туристов.

– Я слышал, некоторые православные боссы заставляют сотрудников в перерывы всякие религиозные материалы штудировать. Могут спрашивать у тёлки, кандидата на вакансию, делала ли она аборты, и посылают, если делала. Ты своих диспетчерш не тестируешь на этот счёт?

– Да ты чё! – приняв слова Артёма за незлую шутку, рассмеялся Валера. – Только на безупречное знание английского.

Он уже хорошо видел беспомощность Артёма в пинг-понге и играл в поддавки, но Артём всё равно проигрывал, у него устала рука.

– Я каждое утро в шесть часов купаться езжу, поехали завтра со мной? – предложил поповский сын. – И Янку возьмём.

– На этот болотистый ручеёк, на Десну, что ли? – скривился Артём.

– Не, ты чё, там озеро нормальное есть. – Валера махнул рукой в неопределённую даль. – Так круто! Ранища, народу никого нет, а ты рассекаешь себе. Когда ещё погода хорошая и солнце восходящее – благодать. Утреннюю зарядку, конечно, ничто не заменит, но всё равно круто.

– Неохота в такую рань в выходной день вставать, – отнекивался Артём. – Лучше вдвоём с Янкой поезжай.

Валера недоверчиво заулыбался:

– Ты это несерьёзно, надеюсь?

– Ну, хочешь, вон, предложи ей.

Три женщины, быстро приближаясь, шли по аллее, поднялись на перекинутый через водоём деревянный горбатый мостик. Рыхлая коротко стриженая Ирина, издалека бьющая по глазам, подобно фонарю, яркой рыжиной крашеных волос, длинноногая брюнетка Яна в узких белых джинсах и двенадцатилетняя Катя, сестра Валеры, жёлтая от загара и тощая, как соломинка, в просторном ситцевом платье.

Артём стеснённо отвернулся от матери, потрогавшей его за плечо:

– Ты бы кепку надел, напечёт же голову.

Катя резко замахнулась и, в последнюю секунду замедлив полёт кулака, ткнула брата в живот:

– Толстый, тебя мама два раза уже звала.

– Да щас, иду я! – Валера кинул Артёму свою ракетку и, прижав девочку-подростка к широкой груди, два раза поцеловал в макушку.

– Задолбали они меня с этим столом, – пожаловалась Артёму Яна, когда остальные отошли на приличное расстояние.

– Так сама, небось, вызвалась помогать.

– Ну, вроде как невежливо…

Артём прижался щекой к её душистым волосам.

Угощения перенесли в беседку, на бревенчатой стене зажглись разноцветные гранёные фонарики. Дмитрий присоединился к столу позже всех – взяв ключи от гаража, зачем-то надолго уходил к машине. Несмотря на часто рассыпаемые слова искренней благодарности хозяину за радушный приём и «лучший вечер пятницы за полгода», выглядел он озабоченным и очень уставшим. Оживился, лишь когда жена священника Алла начала спрашивать его о работе. Дмитрий всегда с удовольствием говорил о мэрии, смакуя мало кому понятные подробности, но говорил занимательно. Даже о скучнейшей, казённо-канцелярской стороне своей работы рассказывал так, что и двенадцатилетняя Катя увлечённо слушала. Рассказы Дмитрия пестрили знаменитыми державными фамилиями, а одна из постоянно упоминаемых персон была и вовсе его непосредственным начальником.

Алла то и дело ворчала на Валеру, что тот притащил за стол ноутбук. Виновато улыбаясь, попович прятал его на коленях и что-то показывал на нём Яне, с которой живо разговорился, пока отец Николай негромко и сбивчиво повествовал об их майском семейном отдыхе на Мальдивах.

Артём сидел между Яной и Катей.

– Чё, Катюш, небось, уж родители разрешают тебе «ВКонтакте» сидеть? – спросил он у дочки священника.

– Мне уж надоел он, я с десяти лет там сижу, – весело и дерзко ответила Катя.

– Ай-ай-ай! – Артём допил фужер красного вина и снова заполнил его до краёв.

Через стол протянулась рука Ирины и схватила бутылку:

– Так, давай-ка, дорогой друг. А то, смотрю, уже пристроился.

Чтобы налить по пятой, Артёму пришлось ждать своей очереди произносить тост. Широкие праздничные тарелки отодвигались, полные голых костей и скомканных бордовых салфеток. Небо налилось сумеречной тёмной синевой. Вдоль аллеи зажгли белёсый холодный свет столбики высотой с гриб мухомор. Компания в беседке была умеренно пьяной. Краснолицый отец Николай, наклонившись к Дмитрию и поманив пальцем Артёма, стал заговорщическим тоном рассказывать анекдот:

– Встречаются как-то коммунист и педераст. Педераст говорит: «Давай выпьем за то, что Бога нет». Коммунист ему отвечает…

– Госпо… Господа! – вскочил Артём. – Позвольте тост! Так получилось, что все сидящие здесь мужчины – на руководящей должности! – Он сделал паузу, посмотрел на отца. Отец недобро улыбался в тарелку. – У отца Николая есть паства, так что он тоже в каком-то смысле руководитель! Я предлагаю выпить за наших женщин! За то, чтобы наши женщины тоже были владычицами! Чтобы властвовали над судьбами людей!

Суетливо чокнувшись с сотрапезниками, Артём рухнул обратно на стул. Все сидящие рядом отворачивались от него. Когда мать, молча собрав все оставшиеся винные бутылки, открытые и закупоренные, вынесла их из беседки, он понял – голос.

– Коль, давай решим, куда мы их положим, – развеивая возникшую атмосферу неловкости, заговорила Алла. – Димке с Иркой, наверное, гостевую отдадим. А Артёма с Яной, Валер, в вашу с Настей комнату положим, ты не против? В гостиной на диване готов поспать?

– Готов! – с пионерским воодушевлением отозвался Валера.

– Ты расскажи хоть, как вам с Настей пожениться удалось, – легко согнав с лица вызванное Артёмом помрачнение, обратилась к нему Ирина. – Она девушка-то у тебя… юная совсем.

– А мы и не оформлялись официально, – просто сказал Валера. – Церковный брак это допускает. Обвенчались, значит, отношения узаконены. В принципе, наш брак могли зарегистрировать, когда Кристина родилась, но мы особо не спешим. Чё нам сейчас формальности-то эти, чё делить-то.

– Валера – симпатичный, – с усмешкой констатировала Яна, когда после окончания ужина они вдвоём с Артёмом прогуливались по аллее в конец сада и обратно.

– Наверное, – лениво ответил Артём.

– Этой Насте очень с ним повезло. Он сейчас показывал мне её фотки, такая некрасивая. Лицо, как у деревенской дурочки, очки ужасные. Волосы на половине фотографий в косу заплетены. Как не из нашего мира. Как мог Валера – красавец, бизнес свой – с такой связаться. Неужели любит?

– Он православный. – Артём смотрел на звёзды. – А православные могут всё. Я не удивлюсь, если Валера и отец Николай смогут воду «Святой источник» в вино превратить. Пока я, конечно, не видел такого, но если увижу, не удивлюсь.

– Тебе лишь бы вина ёбнуть, – хмыкнула Яна. – Валера говорит, с охранником твоего отца очень подружился.

– Их детская тема сблизила, у Славы тоже дочка маленькая. – Артём наклонился, заглянул Яне в лицо. – Что-то многовато ты с этим Валерой общаешься.

Яна, поморщившись, толкнула Артёма ладонью в грудь. Валера в этот момент вышел из беседки. Весь день, казалось, пребывавший в сплошном энергичном движении, а теперь наевшийся и подвыпивший, сыто позёвывая, пузатый великан зашаркал шлёпанцами по плиткам аллеи в предвкушении глубокого младенческого сна.

За столом оставался один отец Николай. Артём подсел к нему.

– Как здоровье, святой отец? – Он всегда не то шутливо, не то издевательски называл отцовского друга, как называли капелланов и пасторов в западных фильмах.

– Пока рано жаловаться, – ответил отец Николай. – А как дела у воинствующего атеиста?

– Никогда я воинствующим атеистом не был, вы же знаете, я просто не христианин, – обиделся Артём.

– Ну, прости, я всё время забываю, кто ты у нас по вероисповеданию, – снисходительно улыбался священник.

Артём выпросил коньяка и выпил с отцом Николаем по бокалу, чокнувшись за «мир между конфессиями».

– Скорее бы Эликс приехал, – сказал Артём.

– Завтра к обеду приедет. Ты же каждый день его на работе видишь.

– Да мы на работе и не говорим, и не видимся толком. Уже тыщу лет не состыковывались в свободное время, не разговаривали, как раньше, на рыбалку я с ним не ездил. А мне так иногда не хватает его слова, его харизмы, его поддержки.

Он заметил, что отец Николай не слушает, а напряжённо смотрит за его спину в окно беседки. Артём обернулся и увидел возле оранжереи белеющие в темноте джинсы Яны и мощный сутуловатый силуэт отца.

– Тём, будь другом, позови папку сюда. – Священник коснулся руки парня.

Артём сходил за отцом, прервав их с Яной беседу, и сам остался посидеть с мужчинами, хотя спиртного ни на столе, ни в углах не осталось. Единственный отпрыск Дмитрия, худощавый, с болезненно-бледным вытянутым лицом, внешне он ни в чём не походил на отца. С каким-то новым любопытством, словно в беседке был особый свет, он оглядывал двух немолодых друзей, почти ровесников, не совсем трезвых, вроде бы искренне друг к другу привязанных. Прежде Артём не без гордости отмечал, насколько молодым рядом с мужчинами своего поколения на пятом десятке выглядит отец. Сейчас лицо его по-прежнему казалось нестареющим, но было очевидно – дай он чуть отрасти убранным машинкой волосам, и объявится властная неумолимая седина, а если отпустит бороду, нетронутых чёрных прядок в ней будет намного меньше, чем у отца Николая.

– Ой, не приведи Господь кому… сердце за него болит, – рассказывал священник. – Как в ссылке живёт. Сколько там, в Башкирии, этого их шовинизма, сколько среди мусульман откровенно враждебно настроенных к нашим. В этом городке православных батюшек-то раз-два и обчёлся, и тем кислороду не дают. Отец Григорий, после того, как его тогда избили в прошлом августе, раз в два месяца стабильно в больничку ложится. Это вдобавок ко всем собственным болячкам – ему ведь шестьдесят пять на будущий год стукнет. А про отморозка этого, служку, я тебе не рассказывал?

– Ну, говорил ты, что служка у него какой-то не самый адекватный, – припомнил Дмитрий.

– Значит, не рассказал всего, – тяжело выдохнул отец Николай. – Паразит хуже самого диавола, прости Господи. Взял он его два года назад. Приютил, что называется. Парень вышел из тюрьмы, пожалел его отец Григорий. Говорил, такой несчастный, так работать хотел, вроде даже крещёный, хоть и из башкир. Оказалось, судим был два раза и в придачу ко всему наркоман. И стал из отца Григория деньги сосать. На героин-то большие бабки нужны. И до сих пор эта мерзость продолжается. Страшно сказать, сколько на него уходит. – Священник, понизив голос, назвал сумму.

– Откуда он такие деньги-то берёт?

– Сейчас не знаю. Раньше клянчил в епархии. Не говоря, естественно, правды, зачем и для чего.

– А пресечь вообще нет вариантов?

– Как он пресечёт, Дим, – покачал головой отец Николай. – Служка этот с половиной мелких уголовников города связан. Эта гопота целыми шайками к отцу Григорию приходила.

– Избили, выходит, тоже его дружки?

– Да нет, там вроде фанатики были. Хотя кто их знает.

– Надо подрядить кого-нибудь в Башкирию, пусть отметелят этого урода! – горячо ворвался в разговор Артём.

– Тём, давай ты свою радикальность для какой-нибудь другой ситуации оставишь. – Дмитрий с досадой посмотрел на сына.

Артём раздражённо комкал в пальцах угол скатерти. Он презирал религию и всех, кроме отцовских знакомцев, священников, но история беспомощного старика, изгоя, одиноко представляющего в мусульманском городе враждебную веру, его зацепила.

– Ему там опереться совсем не на кого, – сетовал отец Николай. – Живёт со своей Елизаветой. Родственников в городе нет. Два старших сына-то один за другим за границу уехали. Тот, у которого имя такое смешное было, Терентий, пятнадцать лет назад в Чечне погиб. А остальные все дочери. Из них одна только с мужем и с сыновьями, да что-то не приезжают они к нему. А он-то, отец Григорий, такой идеалист, такой праведник, хоть в равноапостольные записывай. Его сколько угодно жизнь будет за его седую бороду хватать да мордой, прости Господи, об стол долбить – он от принципов не откажется. Что ему, скажи на милость, было делать в этом городке? Нет, пока, говорит, хоть горстка русских православных остаётся, я с места не сдвинусь. Да и мусульмане какие-то, если верить его словам, в нашу веру перешли под его влиянием. Ага, всё правильно, а потом их сородичи его к асфальту и припечатывают! Устроил себе жизнь мученическую. Ещё и этот отморозок доконает его рано или поздно. Очень жалко мне его.

Дмитрий слушал, хмурясь и задумчиво кивая. Когда ушёл Артём, отец Николай внезапно сменил тему:

– Как у вас с Иркой-то, нормально всё?

– На молодёжном жаргоне это называется «ровно», – грустно улыбнулся Дмитрий. – Всё ровно. Как и должно быть в той точке жизни, к которой мы за эти годы пришли.

«Это был последний раз, когда я приехал в дом батюшки. Не из-за разбитого окна. Просто это небо, этот финский дом – всё принадлежало к прежнему периоду, безвозвратно ушедшему. Иногда очень важно подвести черту, чтобы остались хотя бы светлые ассоциации. Как там было в каком-то фильме: «По несчастью или к счастью, истина проста: никогда не возвращайся в прежние места»*.

Перед тем, как идти спать, Артём постоял на широкой асфальтированной улице посёлка. Дом отца Николая располагался на самой её середине, в обе стороны тянулись, неровно обкалывая чистое звёздное небо, два плотных ряда коттеджей всех мыслимых архитектурных композиций. В пятницу вечером их обитатели не спали, отрывались – с иных участков доносились визгливые пьяные шумы юношеских тусовок, а с иных – хриплые подгитарные завывания немолодых буржуа, под хмельком вспоминающих Высоцкого и советскую эстраду восьмидесятых. Многие ещё только приезжали, по улице двигались фары. Из коттеджа в стиле итальянского палаццо высыпала молодёжная компания, плотный парень в фосфоресцирующей клубной майке поставил на асфальт электрический самокат «Segway», похожий на газонокосилку, и стал, матерясь, раскатывать опасными зигзагами. Рухнул, ушибся и остался лежать, почти рыдая пьяным голосом. Девушки поднимали его в четыре руки и жалостливо, как ребёнка, ласкали.

Артём смотрел на горящие окна коттеджей, наполняясь умиротворением и тихой, как звёздный свет, радостью. От эмоциональной вспышки, вызванной историей жизни отца Григория, не осталось и мельчайшего блика. Артём знал это своё состояние – оно нередко наступало около полуночи. Сейчас, знал он, это радостное спокойствие перерастёт в маниакальную работу мысли, и, если вовремя не заглушить её сном, она продлится до середины ночи.

 

СУББОТА

– Очень напрасно ты со мной не поехал на озеро! – попенял с утра Артёму Валера, с аппетитом дожёвывая кусок творожной запеканки. – Такая красота сейчас на улице. Я даже не на машине – на мотике ездил.

Завтракали на террасе. Погружённый в мысли, Артём не сразу заметил отсутствие за столом хозяина и его дочки.

– Что, отец Николай Катьку в Москву повёз? – спросил он у сидящих. – Или у него служба?

– Служба завтра, воскресная, – сказала жена священника. – У Катьки здесь подруга, ушла, как всегда, на целый день. А отец Николай поехал куда-то, не сказав куда. Он часто так отъезжает.

– Смотри, сопрут твой мотик на берегу, пока ты бултыхаешься. – Артём ковырял ложкой свою порцию.

– Кто сопрёт, там и нет никого в такое время! – сморщил лицо Валера.

– Не знал, кстати, что у тебя есть, – улыбнулся Артём.

– Гонять умеешь?

– Нет.

– Хочешь, я покатаю? – великодушно предложил Валера. – Погнали прям после завтрака.

– Давай! – не стал отказываться Артём.

Его с детства раздражала фанатичная приверженность этикету гостеприимства многих родительских друзей и знакомых.

– Артём, а тебе далеко от дома до работы ехать? – спросила Алла.

– В центре всё близко. Но осенью и зимой на самокате не доедешь.

– У тебя ведь прав так до сих пор и нет? Вот, дружил бы с Валеркой, он бы тебя всему научил. Никакие курсы были бы не нужны, и к экзаменам бы подготовил. Он каждого шофёра у себя знаешь как тестирует, причём самостоятельно.

– Ой, мам, хватит! – Валера вытер губы салфеткой с розовыми контурами цветков. – Просто у нас клиентура такая. И мы не столько на мастерство вождения тестируем, сколько на то, чтоб человек цивильный был. По-английски говорил, обращался культурно.

– Без машины в наши дни, конечно, никуда, – нейтрально сказала Ирина. – Но Тёмке по центру из одной точки в другую один хрен что на машине, что на метро.

– Я футбол смотреть буду, – ни к кому конкретно не обращаясь, задумчиво сообщил Дмитрий.

– А кто сегодня? – заинтересовался Валера.

– Я повтор вчерашнего буду смотреть, – ответил Дмитрий. – Немцы с французами. Столько ждал этот матч, а посмотреть не смог.

Артём залез в мировые часы на смартфоне, поддавшись сиюминутному желанию узнать, какой часовой пояс в Бразилии. Узнал: минус шесть часов от Москвы. Машинально перебрался в Интернет, да так и увяз в нём. Вынырнул, лишь когда Валера бодрым голосом уведомил, что уже идёт в гараж.

Артём вернулся вместе с Яной в комнату, где они ночевали.

– О, я только сейчас заметил. – Он взял со стола фотографию годовалой дочки Валеры, стоявшую рядом со складной иконой. – Щёки такие же мясистые, как у него.

Яна насмешливо втянула губы, перебросила волну смоляных волос с одного плеча на другое. Красно-синяя клетчатая рубашка на ней была расстёгнута до середины, полуоткрытой грудью девушка прижималась к Артёму:

– Он мне вчера за вечер сотню этих фотографий показал.

– На мотике кататься зовёт.

– Я слышала, я вообще-то вместе с вами сидела.

– Ненадолго, Ян, я только из вежливости согласился. – Артём сдул с её лба чёрную прядку.

Держа мотоцикл за рога, дожидаясь, пока Артём усядется сзади, Валера весело помахал крепышу из итальянского дома, который накануне не справился с сегвеем.

– О-ой, вот молодцы! – воскликнула Ирина. Они с хозяйкой вышли следом за парнями.

– Валер, можно, я твою машину возьму? – Алла потянула створу автомобильных ворот.

– Конечно, мам! А куда вы поехали-то? – крикнул Валера сквозь ворчание мотора.

– В Олимпийскую деревню, – отозвалась Алла.

Валера с Артёмом не спеша тронулись. Обладатель сегвея глотал что-то из пластикового стакана, сплёвывал, очевидно, мучаясь похмельем, и смотрел им вслед. Сделав один поворот, они подъехали к шлагбауму и будке КПП с неподвижным профилем охранника. Шлагбаум без промедлений поднялся. Артём закрывал глаза от солнца. На могучей спине Валеры трепались стянутые резинкой волосы.

Когда завернули в лиственный перелесок, Артём потрогал ездока за плечо, прося остановить.

– Ты покатайся один, – сказал он, – а я на природе пешком гулять больше люблю.

Валера недоумённо и, как показалось Артёму, обиженно посмотрел на него, но удерживать не стал. Треск мотоцикла перестал заглушать ровный шелест над головой, Валера скрылся, а Артём двинулся вглубь рощи, перешагивая через поваленные берёзы.

Как ни заряжался Артём душевно от общения с людьми, любыми – даже не очень ему приятными, каковые, надо сказать, чаще всего и попадались, – находиться среди них подолгу он не мог, особенно среди близких. Пресыщался разговорами. Если неподалёку был выход в безлюдную местность, Артём стремился укрыться там. В лесах, в полях с ошеломляющей силой пробуждалась собственная мысль. Таящаяся внутри и не сталкивающаяся с чужими, она радовала его больше любых бесед. От нескольких часов стремительной и плодотворной работы мысли вовсе не уставала голова, облегчалось сердце, и, возвращаясь в компанию людей, Артём словно бы видел в каждом из них новое содержание и всегда был удовлетворён этим чувством.

За берёзовой рощей начиналось поле. Шерстистый малахит, нетронутый лесной порослью, лежал широко, огромным было и полуденное небо, на горизонте мелко просматривались ломаные очертания дачных построек. Артём стоял в начале изъезженной до песчаной желтизны грунтовки, тянувшейся через всё поле. Вдалеке, на последнем различимом зрением изгибе колеи чернела одинокая машина. Пройдя несколько шагов, Артём понял, что машина не удаляется и не движется навстречу, а стоит.

Он дошёл до торчащего из земли мертвенно-древесного, как шпала, столба непонятного назначения и резко оглянулся, словно столб был предупреждающим знаком. Роща была уже далеко. Артём подивился совсем не прогулочной быстроте своего шага. Слишком далеко от посёлка уходить не хотелось, нужно было оставить время на обратную дорогу.

По мере приближения к машине Артём всё чаще задерживал на ней взгляд. Она по-прежнему не двигалась с места, и людей вокруг неё не было. Кому приспичило стоять просто так в жару среди безлюдного поля? Или она пуста? Но куда мог деться покинувший её человек? До ближайшего леса, казалось, было не меньше километра.

Артём стал узнавать её сзади – чёрная Toyota Prado, точно такая же, как у отца Николая. Таких много, но с каждым шагом росло подозрение, что это именно батюшка. Любопытство мешалось с озабоченным испугом – что он здесь делает, почему стоит? На последних пятидесяти метрах Артём едва не срывался на бег.

Это был отец Николай. Заглянув в водительское окошко, Артём увидел каменно-неподвижный профиль священника. Сцепленные бледные руки лежали на коленях, чуть запрокинутая голова прислонилась к подголовнику, глаза были полузакрыты. В салоне работал кондиционер.

Артём постучал костяшками по краю до середины опущенного стекла, позвал батюшку по имени. Отец Николай не шевелился. Артём крикнул, голова священника мелко вздрогнула и повернулась.

– Что вы, от мирской суеты отдыхаете, святой отец? – недоумённо разглядывая проснувшегося отца Николая, спросил Артём.

– Вроде того, Артём. – Священник опустил стекло до предела, высунулся в окошко, посмотрел назад. – А ты чего один-то гуляешь? Где подружка твоя?

– Она не выспалась. – Запыхавшийся от быстрой ходьбы Артём вытер лоб.

– А, ну, пусть отдыхает, – кивнул отец Николай.

– Осуждаете? – с подозрением спросил Артём.

– Я? Осуждаю? – Священник расширил глаза. – Нисколько! Не моё это дело – осуждать.

– А что вы тут сидите? – Артём обвёл взглядом далёкое лесное окаймление луга. – Так странно, посреди поля в машине.

– А я часто так делаю, – признался отец Николай. – Отдыхаю. Думаю. Только обычно уезжаю намного дальше.

– Молитвы читаете? Или это что-то вроде созерцания, медитации? – допытывался Артём.

– Молюсь про себя я часто, независимо от места. На природу выезжаю, чтобы лучше расслышать себя, лучше расслышать людей, вспоминая всё увиденное и сказанное, осмыслить. – Отец Николай убрал с соседнего сиденья подсоединённый к зарядке телефон. – Хочешь, садись.

– Спасибо, я не люблю под кондишеном сидеть. – Артём взял губами сигарету и нашарил в кармане шорт зажигалку.

Священник открыл дверцу, устроился лицом к Артёму, выставив ноги наружу.

– Мне кажется, святой отец, что природа лучше, ценнее храма. И умиротворённые размышления на природе лучше любых молитв. Это хорошо понимали поэты. Но и многие религиозные подвижники понимали. Которые возводили свои скиты и монастыри в диких местах, в красивых, в живописных. Понимали, правда, не до конца – рубить лес на срубы для церквей было лишним. Если и есть в мире то, что называют святостью, то оно в природе, в её первородности, первозданности. Вы сейчас ближе к Богу, чем будете на завтрашней воскресной службе.

– Природа – лишь творение Божье, – с улыбкой выслушав Артёма, сказал отец Николай, – принимать её за Него недопустимо. Для верующего человека, естественно. Природой можно любоваться, можно её воспевать, но идолизировать – это уже отклонение, это язычество.

– Не, я не язычник, я, знаете, святой отец, к вам, к монотеистам, намного ближе. Я верю, можно сказать, в Единого Бога. Но в Бога обезличенного. Если хотите, в Высший Разум. Который сконструировал Вселенную и теперь присутствует в ней повсеместно – в каждой клетке, в каждом луче. Он не убивал, не устраивал потопы, не рушил города, это всё мифология. Он не принимает сторону добра или зла. Не наказывает грешников, но и не мешает праведникам. Его нельзя постичь, молясь круглые сутки, мучая себя аскезой, веригами, даже просто делая добрые дела, но к Нему приближаешься, когда испытываешь особую радость, наслаждаешься особой красотой.

– Похожие взгляды были у многих философов. – Отец Николай потёр загорелую кожу на запястье. – У тебя, правда, ещё каша в голове. Эта неистребимая юношеская наивность. Если бы христианская идея не маркировала добро и зло, ни один правитель никогда не принял бы её для себя и для своего народа.

– Мы живём в двадцать первом веке, – произнёс Артём много раз повторенную любимую фразу. – Моральному сознанию человека не нужна религия. Тем более основанная на сказках, мифах, противоречащих науке и здравому смыслу. Знаете, как Эликс говорил? «Мне не нужен Бог, даже совесть не нужна, чтобы понимать, что хорошее – это хорошее, а плохое – это плохое».

– Эликс? Ну-ну.

– Даже не в вере дело, – увлечённо спорил Артём, – а в вашей этике. Вы считаете добром и злом то, что считали добром и злом в Средние века. Только вас, к счастью, никто не слушает. Вы вообще понимаете, насколько далеко современные люди ушли от ваших понятий? И европейцы, и русские – все. Вера стала декоративной, поверхностной, таким необязательным дополнением к быту. Хоть и ударяются многие в веру, даже молодые, все с крестами, с иконами, но и они в церковь ходят, с батюшками общаются и по святым местам ездят, чтобы душу облегчить. А христианского сознания у них давно нет. Спросите у любого из них десять заповедей, они вам только «Не убий» назовут, а спросите смертные грехи, так они подумают, что это нарушения тех же десяти заповедей. И что их тоже десять.

– Это так, – спокойно сказал отец Николай. – Вера переживает не лучшие времена. Многие мои коллеги из духовенства настроены более оптимистично. Но я не слеп, я много общаюсь с вашим поколением и всё вижу.

– Скажете, бездуховность? А по-моему, это классно. Там, где исчезает духовность в вашем религиозном понимании, там появляется место для духовности настоящей, человеческой. Это и есть прогресс. Европейский мир столетиями двигался от мракобесия, от религиозной скованности и замкнутости к свободе. Искусство только тогда и стало настоящим искусством, вызывающим сочувствие, восторг, когда избавилось от религиозных канонов в эпоху Возрождения.

– Это тебе так в институте твоём объясняли, который ты бросил? – позволил себе маленькую насмешку отец Николай.

– Не только! – обозлённо сказал Артём. – Вот в искусстве как раз и сидит настоящая духовность и настоящая красота! В искусстве, которое изображает человека со всеми его противоречиями и сложностями, с его страстями. Оно-то и помогает найти выход, указывает путь к истине. Духовность в самом человеке, вернее, в лучших людях, приобщённых к культуре. В интеллигенции. Художник, писатель, композитор, даже учёный мне ближе, чем священники и монахи. Знаю, многие из ваших не любят искусство и науку. Понятно почему – это же прямые конкуренты. Они могут всего человека на детали разобрать без обращения к Писанию и Преданию. Вы вроде бы и не наезжаете открыто на светскую культуру, но нет-нет, да и оброните, дескать, хороший парень, эрудированный, начитанный, но лучше бы он не читал этих книжек, не забивал голову – был бы ближе к Богу… И знаете, что ещё меня бесит? Вы враги свободы! Вы человека рассматриваете как червя. Жалкого и падшего. Не отказывайтесь, это есть во всех ваших канонических текстах. Человек изначально низок, порочен, грешен, а стать хорошим, праведным он может, только постоянно подавляя, сковывая самого себя, преодолевая всякие препятствия. Поэтому вы сильную власть всегда поддерживаете, по сути, тиранию. Поэтому вы детей насильно крестите и насилие в семье не осуждаете. Вам нравится видеть людей серыми, одинаковыми, во всём себя ограничивающими, смиренно наклонившими головы. А я считаю, что человеку надо дать свободу, и тогда в большинстве само собой проявится всё самое лучшее, это свойство человеческой натуры. При всей её сложности. Большинство людей – хорошие.

– Ты слишком много противоречишь сам себе, это нормально в молодости, – остановил Артёма священник. – То ты в природе духовность ищешь, то уже в человеческой культуре. Церковь у тебя вдруг тираном становится, хотя за минуту до этого ты радовался, что никто её, Церковь, не слушает. Ничего мы не запрещаем. Хочешь грешить – греши. Мы только мнение можем высказать. Запрещают в сектах, и то лишь думают, что запрещают, а на самом деле лишь страхом и унижением человека ещё дальше от истины уводят.

– Ваша РПЦ – самая главная секта, – проворчал Артём. – Скажите, святой отец, а в чём вот, например, по-вашему, я грешен? Так, навскидку.

– Родителей не любишь, – с ходу ответил отец Николай, – которые жизнь на тебя положили.

– Это неправда, – Артём моргнул, – я их люблю.

– Дай Бог, чтобы я ошибался.

Отец Николай поднялся с сиденья, неспешно обошёл машину кругом и, вернувшись за руль, закрыл дверцу.

– С Валеркой-то ничего, находите общий язык? – Он посмотрел на Артёма прямым дружеским взглядом.

– Да как нам не найти, сколько уж друг друга знаем, – зевнув, ответил Артём. – Он опять на мотоцикле своём гонять поехал, меня подбросил.

– Аллка с твоей мамой в Олимпийскую деревню, в магазин собиралась. – Отец Николай положил пальцы на руль. – Они уже уехали?

– Уехали.

С полминуты отец Николай молчал, глядя в одну точку. Артём понял: он смотрит в своё отражение в боковом зеркале. Затем священник оторвал от зарядки телефон, вышел из машины, сделал несколько шагов в сторону, словно хотел кому-то позвонить, но на деле лишь в течение минуты приглядывался к экрану, а после выключил его и вернулся на колею к Артёму:

– Тебя до дома довезти?

– Не-не, я на своих, спасибо, – отвернулся Артём.

– А, ну… хорошо. – Отец Николай неуверенно потянул ручку водительской дверцы.

Обратная дорога до посёлка, несмотря на добрые три километра, была ещё более лёгкой и быстрой, словно вдохновенный спор со священником дал Артёму новые силы. Возле КПП он с досадой подумал, что ему вряд ли откроют без пропуска, и придётся звонить кому-то из хозяев. Но оказалось, Валера давно вернулся и предупредил охрану об Артёме.

Мотоцикл поповского сына стоял, скосившись на подножку, сбоку от гаража, неубранный. Артём почувствовал лёгкий укол стыда от того, что Валера, по всей видимости, лишь ради него выезжал во второй раз.

Из окон первого этажа доносились звуки футбольной трансляции. Когда Артём вошёл внутрь, они хлынули навстречу с оглушительной мощью – похоже, отец смотрел телевизор чуть ли не на предельной громкости.

– Мудак, – тихо выругался Артём и убежал по лестнице, преследуемый цунами стадионного рёва.

Он долго стоял посреди коридора второго этажа, чувствуя, как у него темнеет в глазах. Телевизор был уже далеко и не заглушал того, что происходило за запертой изнутри дверью. Очнувшись от первого приступа оцепенения, он стал сосредоточенно вслушиваться в сладострастные вздохи и постанывания Яны, дожидаясь мужского стона, хрипа или рычания. Дождался.

Зачем-то зажав рот ладонью, Артём с шумом бросился вниз по лестнице. В голове вяло проступили очертания террасы, на крышу которой выходило окно их с Яной спальни – накануне, сидя в беседке, Артём хорошо запомнил вид дома из сада.

Он толкнул входную дверь. Слева от крыльца работал поливальный фонтанчик. Вокруг торчащей из лужайки железной трубки реял белёсый водяной диск. Не снимая сандалию и носок, Артём подставил ногу под воду, затем отнял и снова подставил, загипнотизированно наблюдая, как разламываются траектории струй. Ступню словно обволокло мокрым речным песком. Со вчерашнего вечера на голове не было бейсболки или панамы, но только сейчас он почувствовал, как жалит солнце, и чем холоднее становилось ноге, тем более сильный жар ударял в голову.

Из обсаженного туями альпинария Артём взял камень поменьше, обернул в футболку, завязал на животе. Обошёл дом полукругом. Цепляясь за распахнутые фрамуги и водосточную трубу, взобрался на крышу террасы.

– Тёмыч! Ты куда полез?! – раздалось сзади.

На садовых качелях с ноутбуком на животе лежал Валера. Артём уставился на него, как на диво, упёршись руками и коленями в разогретую солнцем черепицу, но в этот раз быстро пришёл в себя, решительно повернулся к занавешенному окну и с размаху ударил камнем.

– Твою мать, ты чё, сука, делаешь?! – заорал Валера.

Артём перелез с карниза на усыпанный стеклом письменный стол под истошный визг Яны. Голый Дмитрий уже вскочил на ноги. Обречённо и зло посмотрев на Артёма, он набросил одеяло на испуганно поджавшую ноги девушку. Артём заметил на его крутой волосатой спине следы ногтей Яны – длинные розовые полосы.

– Суки, бля! Мрази!

Отец вытер кулаком слюну с подбородка, схватил валяющиеся на полу трусы. Мелькнул его покрасневший раскочегаренный член.

– Тёма… – прошептала Яна.

Артём шагнул к отцу:

– Ёбанные мрази!

– Закрой рот, – тихо и с ненавистью сказал отец, снова пронзив Артёма колючим взглядом глубоко сидящих тёмно-серых глаз.

Не в силах смотреть на сидящую у спинки кровати Яну, рассеяно прикрывающую правую грудь одеялом, Артём наблюдал, как отец стоя надевает джинсы, затем футболку, берёт со стула возле кровати телефон…

– Уйдёшь и не поговоришь, мудила?

– Я сказал, закрой рот! – Лицо отца покрывалось багровыми пятнами.

– Гондон! Уёбок сраный! – выкрикнул Артём, чувствуя близкие злые слёзы.

Отец ударил. Артёма отшвырнуло к платяному шкафу. Не поворачиваясь больше к сыну, отец рванул задвижку и вышел, стукнув дверью. Громкое Валерино «Дядь Дим, чё там случилось?!» не остановило его, быстрые раздражённые шаги прогремели по лестнице и стихли внизу в футбольном гуле. Увидев вырастающего над лестницей Валеру, Артём прижал дверь и вернул задвижку в прежнее положение.

Яна смотрела на него и молчала. Артём перевёл с неё взгляд на иконы на стене, подошёл к столу. Опрокинутый портретик дочки Валеры мутно просматривался под слоем битого стекла. Артём взял один осколок, по форме близкий к равнобедренному треугольнику, нацелил клин на девушку:

– Искромсаю, сука!

Лицо Яны искривилось, как у собирающегося залиться плачем ребёнка. Артём кинул обломок в окно, через крышу террасы, раздался звук разбившегося о плитку стекла. В дверь долбил кулаком Валера. Артём открыл и, пройдя мимо него, устремился вниз.

– Ты чё, урод, с моей комнатой сделал?! – Валера преследовал его до крыльца. – Куда пошёл?! Ну, тебе чё, по морде настучать?!

Артём вышел за калитку и увидел отца вдалеке, быстро уходящего за угол улицы посёлка. Из-за этого же угла показалась машина, похожая на Toyota Camry Эликса, но не свернула – проехала дальше. Артём вернулся в дом.

В гостиной всё так же работало на всю громкость TV. Оснащённая тяжёлой индастриал-оранжировкой реклама официального спонсора Чемпионата мира по футболу в Бразилии нещадно врезалась в перепонки. Артём схватил с дивана первый попавшийся пульт. Телевизор не выключился – загорелся зелёными буквами DVD-проигрыватель. Матерясь и зажимая уши, Артём залез за плазменную панель, стал выдёргивать все подряд вилки из розеток. В наступившей тишине, объявшей голову вакуумом, рухнул на диван.

Рядом присел Валера. Он, видимо, уже всё понял. Несколько минут они не разговаривали. Валера то рассеяно листал взятый со спинки журнал об автомобилях, то, насупившись, смотрел под ноги. Артём скользил взглядом по бумажному финскому ковру и узорчатой стойке с каминными щипцами и лопаткой.

– Ну, как же это так? – наконец, пробурчал Валера убитым голосом.

Артём судорожно приподнял плечи и руки, изображая полное неведенье, и замер в этой позе, словно парализованный.

– Ты это… не переживай. – Валера коснулся его. – Если вы останетесь, найдём, куда вас положить. А стекло мы с тобой вместе уберём, окей? Хочешь, завтра.

Артём медленно и долго кивал.

– У тебя это… вот здесь. – Валера потрогал указательным пальцем себя под глазом.

За окнами зашумела подъехавшая и остановившаяся возле забора машина. Артём выглянул и, поддавшись мгновенно созревшему намерению, взял каминные щипцы и вышел наружу.

– Тёмка! – приветственно крикнула мать из отъехавшего окошка. – Как ты здесь? А зачем тебе эта хреновина?

Алла торопливо возилась с замком гаража.

– А Коля ещё не приехал, что ли? – изумлённо проворчала она, распахнув створки.

Артём ворвался в пропитанную выхлопами серую тьму гаража и ударил каминными щипцами по заднему стеклу Audi A8. Стекло осыпалось внутрь. Разлетелись искрошенные фары, обнажив светодиоды. Артём бил по крыше, по дверям машины Дмитрия, оставляя дыры и похожие на ямочки на щеках вмятины.

– Ты чего делаешь?! Дрянь! – набросилась на него сзади Ирина.

Артём с силой оттолкнул мать, и она со стоном осела на пол возле сложенных в углу коробок с инструментами. Продолжая орудовать щипцами, он оглядывал полки на стенах – не стоит ли где канистра с бензином, с ней бы он покончил всё разом, – но без света в гараже ничего не было видно.

Кто-то намного сильнее матери по-медвежьи обхватил его, вырвал щипцы и повалил. Артём решил, что вернулся отец, и неистово сопротивлялся, стремясь ухватиться за ненавистное лицо и выдавить глаза. Но бессильно цепляющиеся за врага руки почувствовали мягкую, словно первая юношеская поросль, бородку и собранные в пучок на затылке волосы.

– Вот, посиди здесь, успокойся. – Валера подтолкнул Артёма к деревянной, в металлическом завитом обрамлении скамье возле дома.

– Что произошло, ты можешь объяснить? – дрожащим голосом спросила мать. – Откуда у тебя синяк?

Артём сел. Валера вылил на его склонённую голову полканистры питьевой воды, снял футболку и оставшуюся часть вылил на себя.

– Отец?! – осенило Ирину.

Несколько минут Артём просидел на скамейке молча, не поднимая головы. От него отошли все, кроме Валеры.

– Пусть он полюбуется. – Ощутив новую волну ненависти, Артём достал телефон. Придерживаемый поповским сыном за рукав вымокшей футболки, Артём подошёл к до сих пор открытому гаражу, куда Алла не стала завозить свою машину. Сфотографировал с трёх сторон изувеченную «Ауди» – несмотря на плохой свет, вмятины и поломки на всех трёх фото прекрасно были видны. Тремя отдельными сообщениями, чтобы быстрее дошли, Артём отправил снимки отцу и вышел на середину дороги, вглядываясь в поворот, ожидая, что, увидев избитую машину, отец бросится обратно.

Но Дмитрий уходил прочь. Больше всего в эти минуты ему хотелось, чтобы ни один человек, родной или чужой, не смотрел на него, хотелось приостановить своё видимое существование на неопределённое время. К счастью, если не считать единственной попавшейся навстречу машины, проулки были пусты. В предобеденный час посёлок стоял, погружённый в дремотную тишину. Даже дети перекрикивались еле слышно.

Дмитрий уходил от собственного гнева, от перекрывшего дыхательные пути злого отчаяния, от страстного желания добить, доломать, размазать по полу, переломать кости.

Артём был единственным сыном Дмитрия. В последние годы они почти не смотрели друг друга в глаза. Но драка между ними сегодня произошла в первый раз.

Будучи сам человеком скорее холодным и прагматичным, чем сентиментальным, Дмитрий не ждал пылких проявлений сыновьей привязанности. Он смирился с тем, что избирательная детская любовь Артёма обошла их с матерью – ей безраздельно владели бабка с дедом. В школьные годы ни ежегодные заграничные поездки, ни скорейшее удовлетворение всех капризных мальчишеских «хочу», ни почти люксовые по тем временам условия жизни – ничто не могло вызвать в Артёме ответной теплоты. Дмитрий, всегда считавший дело и действие единственным достойным выражением любых чувств, ждал не теплоты, а хотя бы благодарности, пусть невербальной. Но даже самых примитивных её проявлений не замечал.

Лет в четырнадцать Артём перестал делать родителям подарки на Новый год, а затем и на дни рождения.

Вступив в сложный переходный возраст, Артём начал устраивать выкрутасы, к которым нельзя было относиться, как к былым его детским проделкам, даже самым зловредным и подлым. Укрощать пацана по-мужски, применяя физическую силу, не позволяла мать, и Дмитрий начинал чувствовать, что не желает возвращаться вечером домой. Благо, работа позволяла сокращать время, проведённое с семьёй, до минимума.

Потеря отца Артёму никогда не грозила. Дмитрий мог любить вопреки. Благодаря именно этому редкому умению их с Ириной супружеская спайка, не распадаясь, существовала уже почти тридцать лет. Артём всем подряд говорил: родители не любят друг друга, и если у него, Артёма, когда-нибудь случится любовь, он будет любить совсем иначе. Дмитрий не мог махнуть на это рукой как на бред подростка, он замечал, что Артём довольно умён и наблюдателен. От его слов Дмитрий приходил в бешенство.

Артём хотел быть непохожим на Дмитрия с Ириной во всём. Более-менее серьёзное осмысление жизни, в первую очередь, привело к язвительным упрёкам в адрес родителей, что у них на уме одни деньги, что они смотрят тупое американское кино, не интересуясь настоящим искусством, что все их друзья – гламурные самодовольные ублюдки, что мать, как худшие из женщин – материалистка, а отец, как худшие из мужчин – самодур. Заинтересовавшись политикой и, естественно, начав симпатизировать оппозиции, Артём объявил войну единственному доступному ему представителю власти – отцу, руководителю Департамента финансовой политики города Москвы. Он выучил слово «приспособленчество», обвинял во всех несчастьях народа. Поскольку детской неприкосновенностью взрослеющий Артём уже не обладал, несколько раз ссоры с отцом едва не доходили до драки.

Дмитрий и Ирина были вовсе не авторитарны и не мешали Артёму видеть мир по-своему и заниматься, чем он хочет. Мать только сокрушалась, что с его тягой к гуманитарным наукам и языковым чутьём он отказался осваивать востребованную профессию переводчика. Неусидчивый и ленивый, Артём смог поступить только в платный Институт современного искусства. Факультет был культурологический, Артёму было удобно укрываться за этой расплывчатой специализацией, не думая о конкретике. О его реальном увлечении мало кто знал. Он тогда мечтал стать сценаристом, писал кинорецензии, которые иногда публиковали на сайтах для киноманов.

Институт он бросил после второго курса, и деньги Дмитрия, потраченные на сына, в очередной раз оказались, как выражаются в бизнес-среде, вложенными в тухляк.

Дмитрий продолжал материально поддерживать Артёма, купил ему квартиру в центре Москвы, на Большой Якиманке. Он не мог не порадоваться, вполне искренне, когда старый друг, приютивший Артёма в своём рекламном агентстве «Юнайт», увидел в нём задатки исполнительного управленца, но эта радость длилась недолго. Прежнее отцовское раздражение на непутёвого сына выродилось в крепкое мужское презрение. В естественное, как считал Дмитрий, презрение к человеку, неспособному на третьем десятке сделать свою жизнь без помощи добрых дяденек и самому стать для кого-то опорой. Как прежняя неустроенность Артёма, так и его нынешний быстрый успех были личным ему, Дмитрию, оскорблением. Статусом двадцатидвухлетнего замдиректора, позабыв о приличии, Артём бравировал прилюдно. Отец стал замечать, что ему стоит немало волевых усилий здороваться с сыном за руку.

Отношения с Артёмом были одной из немногих тем, которые Дмитрий мог обсуждать только с отцом Николаем. Обогнув в тяжёлых мыслях посёлок по периметру и выйдя за шлагбаум, он набрал номер друга, не обратив внимания на пропущенные вызовы и смс, которые последние десять минут терзали карман звонками и сигналами. Машина священника выехала с грунтовки прямо перед его носом. Желание объясниться с отцом Николаем вдруг резко пропало. Столь же резко расхотелось двигаться куда-либо дальше самостоятельно. Дмитрий сел в машину.

– Уже что-то случилось? – проницательно спросил отец Николай.

– М-да, если мягко выразиться, выходные не удались, – отрывисто проговорил Дмитрий.

Отец Николай, словно по ритуалу, выключил плеер, транслировавший в колонки церковный хор.

– Я всегда забывал спросить, – сказал Дмитрий, – сынишка твой самый младший, Савелий. Как вы его зовёте? В смысле, сокращённо?

– Сава, – ответил священник. – Савушка.

– Но Савва – это же другое имя, как у Саввы Морозова.

– Нет, Савва с двумя «в» – это другое. Наш Сава – Савелий. От имени «Саул». А Сав-ва – это Сав-ва.

– Они с Васькой всё лето, что ли, в этом православном лагере сидят? – Дмитрий приспустил стекло, подставил ветерку правый висок. – Сколько я к тебе ни приезжаю летом, ни того, ни другого не вижу.

– Да, как Сава в первый класс пошёл, так я стал им обоим пять смен оплачивать. – Отец Николай напряжённо, как газовый вентиль, скрутил руль набок. – Им там нескучно, и воспитание хорошее. Это Ярославская область. Катьку тоже стараюсь хотя бы на пару недель туда затолкать, но ей там совсем не нравится. Своенравная девчонка. С Валеркой в своё время мы многое упустили. В праздности рос. Праздность – это же не отдых, а бездействие, скука. Мягким вырос, разболтанным. А Василёк с Савушкой, те с малых ногтей бойцы. Поразительно, сколько в них энергии и до чего они способны, без наставлений даже, быть требовательными к самим себе.

Вырулив в свой проулок, отец Николай притих, увидев встречающую их посреди дороги Ирину.

– Ну, вот скажи, тебе прям совсем невмоготу стало? – скороговоркой заговорила она, едва Дмитрий вышел на обочину. – Без этого бы ты не обошёлся? Умер бы? Я-то переживу, а он теперь год с тобой разговаривать не будет.

– Сегодня уезжаем, – постановил Дмитрий. – Дома и поговорим. С Артёмом тоже.

– А нам теперь немножко не на чем ехать, – процедила Ирина.

Дмитрий замер, столбенея, на пороге гаража. Жена священника прохаживалась внутри, разводила руками:

– Это просто какой-то кошмар!

На дороге раздались протяжные приветственные сигналы.

– Здрасьте-пожалуйста, самое время!

Из окошка подъехавшей белой Toyota Camry Дмитрию заулыбалась и замигала глазами немолодая бородатая физиономия, обрамлённая длинными седыми космами:

– Привет, Димка, дорогой ты мой!

Поджав губы, Дмитрий подошёл, обнялся с вылезшим из машины низеньким тщедушным человечком в джинсах и чёрной майке с надписью «Deep Purple».

– Здравствуйте, Александр, – сухо произнёс отец Николай.

– Здрасьте, здрасьте, батюшка! – с добродушной фамильярностью поздоровался со священником новоприбывший.

Из распахнувшейся калитки быстро вышел, почти выбежал Артём, за ним показался Валера, голый по пояс, с футболкой на плече. Не взглянув на Дмитрия, Артём схватил руку Эликса:

– Привет. У нас тут инцидент произошёл. Крупный.

– Какой ещё инцидент, Тём? – Эликс изумлённо оглядел всех собравшихся. – Это кто тебе такой синяк под глазом поставил?

– Вот этот хуй и поставил. – Артём кивнул на отца.

Дмитрий дёрнулся вперёд, занося кулак, но отец Николай вцепился в него крепкими жилистыми руками, проявив неожиданную силу.

– Саш, боюсь, всё отменяется, – тяжело дыша, сказал Дмитрий. – Я сейчас должен расплатиться с хозяевами за ущерб, а потом мы поедем. Не знаю, на чём! – Он нервозно замотал головой. – Но я готов хоть до электрички пешим ходом… А давай-ка ты нас и повезёшь! Тебе тоже здесь задерживаться незачем. Прости, что так получилось.

– Дим, за какой ущерб ты собираешься расплачиваться? – спросил священник.

Дмитрий не ответил. Отец Николай повёл Артёма и Валеру в дом, похлопав по спинам. Женщины рассыпались перед новым гостем в извинениях за невесёлый приём, Эликс отмахивался, продолжая испуганно-непонимающе смотреть на Дмитрия. Когда женщины ушли, он сказал, разведя руками:

– Дим! Ну, что такое! Родные же люди!..

Увидеться наедине с благодетелем Эликсом, которого так ждал, Артём смог только за пять минут до отъезда. Он сидел один на качелях, рядом на подушке с венчиками лотоса так и лежал брошенный Валерой ноутбук. Оживив его касанием пальца, Артём увидел паблик в социальной сети «ВКонтакте» с фотографиями, сделанными на байкерской тусовке в Сербии.

– Тём, ты тут? Слушай! – Эликс деликатно постоял на двухметровой дистанции, затем присел рядом. – Я понимаю, ни сегодня, ни завтра тебе это обсуждать не захочется. Но ты помнишь, да, что со мной ты всегда можешь встретиться и поговорить. О чём угодно. В любой вечер я готов рвануть в «Ленивого лося», если маякнёшь. А в выходные, ты знаешь, я в «Полянах».  Договорились? Не унывай. Ничего смертельного не произошло.

Артём подавленно и стеснённо глядел в сострадательное лицо своего друга и босса. Из-за неукрощённой седой растительности и рахитичного сложения он казался противоположностью Дмитрия по всем параметрам.

 

ПАЧКА

– Москва всё та же. – Киршон сунул галстук в карман пиджака, расстегнул на рубашке две верхние пуговицы.

– Да, – с радостной печалью сказал Эликс, приложив платок к намокшей от мороженого бороде.

Перед ними колыхалась вода Москвы-реки, плавно тащились по волнам утки и пластиковые бутылки. Сзади пролетали, жужжа колёсами, одиночные скейтеры. Блестела на солнце застеклённая станция метро на нижнем уровне двухъярусного моста, ползли и разгонялись силуэты поездов.

– Эту станцию ремонтировали, когда я уезжал, – поднял глаза Киршон. – Тогда же она ещё «Ленинские горы» называлась. В остальном город остался таким же.

– Да, – кивнул Эликс.

– И в этой стране, – произнёс Киршон, – я был гравёром. Невероятно.

– Ну, это было намного раньше, в Союзе ещё. – Эликс искал глазами урну, но урны были далеко. – В девяностые ты уже деньги делал. Помню, мы ещё шутили, что если тебя посадят, у тебя в тюрьме будет кличка Ювелир.

– Да для меня теперь без разницы – Союз или девяностые! – Киршон поставил ногу в блестящем ботинке на низкий парапет. – Мне после моего Манхэттена Россия одной и той же кажется, какое время ни возьми. Я в Штатах уже почти забыл, что когда-то чем-то связанным с искусством занимался. Хотя в Америке искусства – хоть жопой ешь. А мне, кроме моей работы, ничего не нужно, полная внутренняя гармония, даже хобби нет.

Эликс оглядел Киршона доброжелательным, ностальгическим взором:

– Ты уж извини, Михаил, что открываю тебе это сейчас, но я тогда тебя приземлённым считал. Думал, в этих твоих эстампах и оттисках нет ни грамма от искусства.

– А я был уверен, что если из тебя и получится музыкант, то только наподобие Шуфутинского или Вилли Токарева. Чувствовался уклон в ресторанное лабанье, несмотря на вечно играющие у тебя дома пинк-флойды. И, знаешь, я был рад, когда ты это дело совсем забросил.

Киршон, невысокий, в меру грузный, с обвислыми щеками и восковой плешью, поправил строгие прямоугольные очки, сцепил руки на затылке и стал кутить локтями.

– А в детстве я вообще речные катеры мечтал водить, – засмотрелся он на реку. – И чтоб меня на них капитаном называли. Нормальные мечты для пацана из Москвы. Какие там пираты, космонавты… У вас есть куда за город выбраться? Я, если честно, по природе русской больше соскучился, чем по всем этим урбанистическим красотам.

– Ещё бы! – воодушевился Эликс. – У нас прекрасные загородные дома. У меня в области, в «Золотых полянах». У Тимофея Шигаева – помнишь его? – своя рыболовная база на Истринском водохранилище. Поедем на выходных ко мне. Прям на этих. До меня уже дошли слухи, что ты приехал ненадолго.

Киршон неожиданно повернулся к Дмитрию:

– Димка, старый хрен, между прочим, мне «Чонкина» тогда не вернул. Редкий самиздатовский экземпляр. Зачитал. Думал, как приеду, первым делом потребую.

– М-м. – Дмитрий улыбнулся уголками губ, продолжая сосредоточенно писать кому-то смс. Всё это время он стоял, погружённый в свои мысли и в телефон, не глядя ни на Эликса с Киршоном, ни на заполонивших набережную людей.

Их окружала, в основном, молодёжь. Ходила, ездила, шумными группами занимала лавки. Давно замеченный Эликсом долговязый неуклюжий паренёк в солдатской форме приставал то к одним, то к другим со сбивчивой скороговоркой – явно просил денег.

– Так, мужчины, – сказал Дмитрий. – Через час у меня встреча. Предлагаю потихоньку подниматься.

– Очередную взятку едешь получать? – подмигнул Киршон. – Шучу.

– Успеешь, Дим, – протянул Эликс, продолжая настороженно наблюдать за солдатиком, словно опасался, что тот сейчас подойдёт к ним.

Парень подошёл.

– Уважаемые, не будет денег, рублей пятьдесят, чирик хотя бы, только дембельнулся, домой ехать надо, на поезд до Ростова собираю, – затараторил он заученную просьбу.

Дмитрий и Киршон даже не посмотрели в его сторону, а Эликс спросил:

– До какого тебе Ростова?

– До Ростова-папы.

– И когда же ты дембельнулся? Нет у меня мелкими, уж прости.

Робкий, унизившийся мольбами солдатик вдруг необычайно нагло осмотрел Эликса с ног до головы:

– А закурить-то у вас есть хотя бы? С утра не курил.

– Ты с утра. А я пятнадцать лет не курю, – подобрался Эликс.

Солдат развернулся, пошёл в сторону парка.

– Глянь-ка. Парень курящий навстречу прошёл, а он не попросил.

– Да Господь с ним. – Дмитрий пришлёпнул экран смартфона крышкой чехла.

– Чудной какой-то, – прищурился Эликс.

Солдатик свернул с набережной на аллею. Деревья быстро скрыли его.

Мчавшийся прямо на Эликса сгорбленный велосипедист в шлеме в самый последний миг вильнул в сторону, обдав опасным ветерком, – Эликс не встрепенулся, не испугался.

Он прошёл вдоль лавок в поисках урны, бросил мятую слипшуюся обёртку мороженого, тщательно обтёр платком правую руку. Стрельнул у курящего парня сигарету и, нервно покручивая её в пальцах, пошёл следом за солдатиком.

Аллея уходила вверх по заросшему деревьями склону Воробьёвых гор. Навстречу неспешно двигались пары с колясками. Из янтарной бревенчатой беседки доносился треск гитары. Парень в солдатской форме ни к кому больше не подходил, никого из встречных не останавливал.

– Служивый! – окликнул его Эликс.

Солдатик не оборачивался.

Эликс продолжил преследовать его. От вспотевшей ладони сигарета начала едва ощутимо набухать. Он не убыстрял шага – то ли ослабляла идущая в гору дорога – а солдат шагал по-юношески резво, – то ли Эликс просто не мог напрячься по неведомой причине.

Прогулочная дорожка резко повернула влево и больше не изгибалась. Замолчало эхо людских голосов, парк опустел. Дорогу внезапно пересекла сухая заросшая канава. Эликсу пришлось, балансируя, пройти по утонувшим в осоке полусгнившим и почему-то обугленным брёвнам. Только здесь он заметил, что под ногами не асфальт, а хорошо утоптанная колея. Лес загустел елью и можжевельником. Несмотря на тесную близость древесных крон, солнце светило сильнее и ярче, по паутине бегали бусины света.

Эликс ни разу не ускорил шаг, но заметно приблизился к идущему впереди. Шарканье резиновых подошв о неровную землю и редкий кашель звучали так, словно они шли рядом. Эликс ясно увидел: парень не тот. Солдат стал приземистее и крепче, короткая шея сливалась с затылком. Одежда тоже была другая – такую парадную форму срочники носили в конце семидесятых. На погонах виднелись буквы СА.

Они вышли на прогалину. Чаща продолжалась по правую руку, слева же открылось не то болото, не то пожарище – болезненно-желтоватая поляна, вся в гнилых, с почерневшей сердцевиной пнях и засушенных останках берёз.

Очень далеко от них была теперь Москва.

Эликс остановился. И тут же, почти синхронно, замер солдат. И оглянулся, лицом нисколько не напоминая прежнего парня. У этого, нового, были крошечные неясного цвета глаза, неказистый низкий лоб и дополнявший ущербную асимметрию мясистый подборок.

Эликс начал коченеть от пронзившего его ужаса. Солдат рассеяно и подозрительно смотрел на него. Эликс поднял руку, разжал пальцы, показал сигарету. Сигарета давно развалилась. Табачные соринки налипли на потную кожу. Эликс начал с остервенением отряхивать ладонь. Соринок становилось всё больше, больше, больше… Солдат медленно, точно снисходительно, покачал головой, вытащил из накладного кармана непочатую «Приму». Помахал ей в воздухе.

Эликс побежал от него прочь. Он искал глазами место, где тропа входила обратно в лес, как спасительный тоннель, и не видел его. Перед ним стояла сплошная стена деревьев, меж стволов которых – Эликс интуитивно чувствовал это – нельзя было проникнуть, как в компьютерных играх, где условные нарисованные деревья обозначают границу карты. Мир накренился и потемнел…

Он лежал одетый, в джинсах, в рабочем кабинете своего загородного дома. В углу чернел уснувший iMac-компьютер с незаконченной ночью работой. Эликс проспал с включённым светом. Диковинного дизайна, почти сплющенная у потолка люстра светила бледно из-за разгоревшегося в соснах утра.

Он цеплялся за уползающее из памяти сновидение. Оно было страшным, и тем отчаяннее он силился восстановить детали. Долгие годы этот солдат не снился ему. Почему именно сегодня? Горящий свет, непроветренная комната?

Сувенирные малахитовые часы на застеклённой полке, выполненные в форме надгробия, показывали половину девятого. К пяти вечера Эликс ждал Артёма. Можно было постараться успеть завершить дела до обеда, но уже в первые после внезапного пробуждения минуты он понял, что займётся другим.

 

В СОСНАХ

В первый раз Артём ехал к Эликсу в «Золотые поляны» – Новорязанское шоссе, пятьдесят километров от МКАД – на такси. Он любил электрички и чаще всего ездил на них. Теперь его вёз нахмуренный азиат с длинным, нечитаемым именем на прикреплённой к ветровому стеклу карточке.

Эликса Артём знал с детства. Из прочих отцовских друзей он почти не выделялся в те годы – все они одинаково улыбались Артёму и одинаково немногословно шутили. Эликс, тогда ещё дядя Саша, а в разговорах родителей – Сашка или Шустилов, мог запомниться лишь длинными волосами и звучным высоким голосом. Жена Эликса даже в молодости была некрасивая – Артём скучал, когда на неё смотрел. Если Дмитрий и Ирина приезжали к Шустиловым в гости, взяв с собой Артёма, Эликс непременно ставил фильм, как правило, боевик на английском языке. Артём не понимал ни слова, но досматривал его вместе со всеми до конца.

Когда в шестнадцать лет Артём начал, не стесняясь, вести со взрослыми мужиками осмысленные разговоры, Эликс с необычайной живостью реагировал – и отвечал, и спорил, и поддерживал. Другие отцовские товарищи, перестав искренне улыбаться Артёму как ребёнку, теперь натянуто улыбались ему как малоинтересному человеку без опыта жизни, а Эликс как будто уже предлагал дружбу. «Нашли друг друга два любителя почесать языком», – ворчал по этому поводу отец, но Артём с удивлением и гордостью замечал, что общение Эликса с самим отцом давно стало блеклым и почти бессодержательным. Позже открылось, что отец как чиновник из мэрии покровительствовал бизнесмену Эликсу, и, возможно, только за счёт этого их дружба держалась до сих пор. Сам же Эликс жаловался, что давно не находит общий язык с людьми своего поколения. Он любил молодёжь. Всегда, правда, отмечал, что молодёжь молодёжи рознь.

– Вот чем, скажите, гордиться сынку нашего Тимофея? Тем, что два соревнования по тайскому боксу выиграл? Тем, что гоняет с друзьями в Англию на матчи «Челси» и трясётся в клубах под электронную дребедень? А ваш Тёмка – мыслящий, – говорил Эликс Дмитрию и Ирине.

Когда Артём бросил институт, сближение с Эликсом ускорилось. Родители недовольно шипели, в сердцах заставляли устраиваться курьером или в call-центр – Эликс же уверял, что не всякий парень в возрасте Артёма должен въезжать в жизнь по прямой. Метаться, сомневаться в выбранном пути – нормальное свойство разумного человека. Нужно брать тайм-аут для размышлений, искать для себя что-то новое. Всякий раз Эликс отмечал, что у Артёма особый тип мышления, большинству неблизкий.

Артём и сам презирал пресловутое большинство. Забрав документы из вуза, он почти свёл на нет общение со старыми приятелями – чувствовал себя выброшенным из жизни отщепенцем. Да и сами друзья, их разговоры, их интересы – комедии и Интернет-приколы, компьютерные игры и видеообзоры на них – ему основательно наскучили. Он потянулся к Эликсу. Впервые в жизни у него появился взрослый друг. Эликсу тогда уже было пятьдесят, но он словно светился изнутри неиссякаемой молодостью – такое впечатление производят состарившиеся рок-идолы.

Вокруг Эликса была молодёжь. В основном, творческая. Начинающие музыканты, дизайнеры, фотографы, иногда и случайные люди из юной богемной тусовки Москвы. Прежде необщительный, Артём довольно легко вошёл в их круг. Многие производили впечатление нестандартных и талантливых, и всех их объединяла глубокая привязанность к Эликсу. Подвижные, незанудливые, они редко вели с ним долгие беседы, как Артём, но хорошо знали его взгляды на жизнь и симпатизировали им.

Артёму же больше всего нравилось именно говорить с Эликсом. В его лице он обрёл первого в жизни единомышленника. Эликс излагал и блестяще доказывал почти всё то же самое, к чему приходил, приближался Артём в подростковых и юношеских раздумьях, в хаотичных попытках проанализировать и понять современную жизнь. Эрудиция и широта взглядов нового друга, начальника креативного агентства, бывшего музыканта, всю жизнь так или иначе связанного с искусством, обладающего редкой внутренней культурой и диковинным умом, вызывали у Артёма эйфорию. Про себя он с мстительным остервенением сравнивал его с родителями, прежде всего, с отцом. Артёму всегда твердили, какой умница, какой всесторонне развитый человек, какой героический труженик его отец, Дима, а теперь, на фоне Эликса, он казался невежественным и ограниченным. Он не ведал огромных пластов культуры. Он ничем не интересовался в последнее время, кроме власти и денег. Не читал «Ожог» Аксёнова. Уолта Уитмена – любимого поэта Эликса – не знал вовсе. Не будучи верующим, дружил с церковниками, которые проповедуют мракобесие, зачёркивающее человеческую природу, налагают на жизнь человека множество идиотских запретов, мешающих свободной личности развиваться, учат жить в рабском смирении и страхе. Артёма за его юношеские метания и истерики он гнобил – избаловали, распустили в детстве, теперь пожинаем, – в то время как Эликс, тонкий психолог, помог Артёму во всём разобраться без разжигания в нём чувства вины.

Эликс давал ответы на вопросы, сути которых не понимали ни родители, ни скудоумные приятели-сверстники. Эликс помог Артёму открыть для себя свободу, открыть самого себя.

Сегодня ближе к вечеру в «Золотых полянах» должна была собраться вся молодая тусовка Эликса. Артёму он разрешил освободиться с работы после обеда, чтобы приехать раньше остальных. Наверное, хотел, как всегда, поболтать наедине, впрочем, Эликс часто баловал так своего зама по пятницам.

Таксист довёз Артёма до шлагбаума. Дома в посёлке утопали в хвое. Крыши авто были вечно присыпаны иголками, в зеркальных лобовых стёклах небесная синева отражалась сквозь переплетение сосновых и еловых ветвей. Здесь было больше тишины и свежести, чем в посёлке отца Николая. Несмотря на обширность уходящих в еловую чащу участков и вычурное архитектурное обличье коттеджей, Артёму иногда казалось, что здесь царит атмосфера уютной советской турбазы.

Возле дома Эликса, переминаясь с ноги на ногу, курил Марат Сухоручка.

– Какие люди! – опешил Артём.

– Здорово, Тём, – с сосредоточенным лицом откликнулся Марат. – К Александру Иванычу?

– Ну, да. – Артём достал сигарету, закурил рядом. Он с изумлением косился на черноглазого, черноволосого Марата, как всегда, непричёсанного, как всегда, в изношенном пиджаке и мятых брюках. Эликс не говорил, что он будет здесь.

– Меня Александр Иваныч вызывал, обсудить надо было кое-что, – пресно пояснил Марат. – Я сейчас обратно на электричку.

– Ясно.

– Как на работе-то?

– Да вот только с неё.

– Ну, ладно, давай, Тём. – Марат Сухоручка докурил.

Артём присел, аккуратно затушил окурок о плиточную дорожку, кинул под крышку мусорного контейнера и пошёл было к крыльцу, но вдруг развернулся и бросился догонять уходящего парня:

– Слышь, Марат! Погоди-ка! А мне чё, получается, в понедельник к вам теперь не ехать? Ты привёз деньги?

– Не-не, ты приезжай, как обычно! – отрицательно помахал рукой Марат. – Он меня по другому делу вызывал.

Артём пожал плечами и направился к дому.

Просторная и гулкая, словно теннисный корт, гостиная Эликса, раскинувшаяся на весь первый этаж, выглядела готовой к приёму развесёлой молодой компании. Обычно близко придвинутые плазменной панели кремовые кожаные кресла либо встали, незаметные, в углах, либо прижались к бокам дивана. Светло-серый керамогранит был идеально вымыт – Эликс явно вызывал домработницу, убиравшуюся в его московской квартире. Затаившиеся среди высоких окон стеклянные двери, ведущие на веранду, были распахнуты в сумеречное сосновое пространство, невесомые занавески то взлетали от ветра, то замирали невозмутимой подвенечной фатой. С правой стороны гостиная сливалась с кухней, торцовую стену занимал гарнитур, сияющий серебром никелировки. Неярким лампадочным светом горела бесшумная микроволновая печь.

– Решил пирожком перекусить, вишнёвым, пока дамы не видят, хе-хе. – Эликс, какой-то неуклюжий, словно спросонья, нашарил в ящике штопор. – А раз ты приехал, так винца вместе выпьем. Я думал, ты опоздаешь, как всегда.

Артём умиротворённо осматривался. Телевизор работал без звука на канале Discovery, огромный экран с пол-автомобиля длиной зеленел, подобно окнам напротив – американские исследователи в штормовках сновали на фоне иноземных лесов.

– Сейчас с Сухорочкой столкнулся. – Артём дал Эликсу приглянувшуюся ему бутылку. – Что он у тебя делал-то? Мог бы и деньги захватить.

– Деньги, Артём, – твёрдо сказал Эликс, – возишь ты. Не хватало ещё, чтобы он такие суммы в своём дырявом пиджаке по электричкам таскал. И потом, до условленного понедельника ещё три дня.

– Ой, ладно, можно подумать, я в бронежилете инкассатора езжу, – проворчал Артём. – А так бы хоть не вставал в понедельник в такую рань.

Эликс налил себе и Артёму вина, они вышли с бокалами на выложенную плиткой ступенчатую веранду, где стояли стол и стулья из зелёного пластика. Ступени, как в воду бассейна, спускались в густую неподстриженную траву. Чуть поодаль, изогнув шеи, возвышались над травой стеклянные, точно сделанные изо льда, из сосулек, фигурки оленей. Артём смотрел на деревья. Если бы не пыльный зелёный пластик и не пол веранды под ногами, можно было бы почувствовать себя даже не на опушке леса, а в глубине, на сказочной поляне.

– Ты знаешь, что ты хиппи? – Артём поцокал ногтем по ножке бокала. – Чистый хиппи. Я уверен, американские бывшие хиппи, взявшиеся за ум и разбогатевшие годам к пятидесяти, выглядят так же, как ты.

– Американским дедушкам-хиппи уже давно за семьдесят. – Эликс с задумчивой серьёзностью глядел на Артёма. – А про меня уж что говорить. В молодости я кем только не был.

– Не был разве что геем, – подсказал Артём.

– Вот уж что миновало! – вздрогнул Эликс. – Женщин всегда как-то было достаточно.

Артём наблюдал, как светящееся крохотной радугой насекомое проползло по рукаву футболки Эликса, перескочило на бороду и затерялось среди нитей цвета инея.

– А на хиппи, знаешь, я бы и сейчас молился, если бы не их страсть к ЛСД и всякой наркотической дряни, – сказал Эликс. – Без этой дурной составляющей их движения они могли бы быть историческим образцом.

– Кстати, ты любишь Greatful Dead? – спросил Артём.

– Были в молодости пластинки, но не переслушивал. Слишком густо и психоделично для меня. Ты знаешь, я больше люблю те команды, которые, строго говоря, никакого отношения к хиппи уже не имели.

– Но сам ты всё равно хиппи.

– Движение умерло. В чём-то они были правы. Свобода. Свобода любви. Неприятие насилия. Я обеими руками. Почему-то всегда так бывает: появляется вдруг движение, молодое, прогрессивное, и одна половина их идей – просто шедевр! Именно то, что нужно новому поколению! Но другая половина отвратительна. И из-за неё рано или поздно всё движение загибается. В случае хиппи это как раз наркота, сделавшая их асоциальными и нежизнеспособными, какими бы светлыми и свободными в душе они ни были. И должен пройти, не знаю, наверное, ещё один век, чтобы появилось уже другое поколение, которое очистит эти идеи, отделит зёрна от плевел, возьмёт только самое лучшее от предшественников.

– То есть полная свобода, кроме свободы обращаться со своим организмом, как хочешь, – резюмировал Артём.

– Примерно так. – Эликс задумался. – Хотя я бы не сказал, что, отказываясь, например, от алкоголя или от нездоровой пищи, ты в чём-то ограничиваешь свою свободу. По-моему, таким образом ты, наоборот, бежишь от настоящего рабства… А вообще, ты никогда не задумывался над тем, как в нашем обществе понимают свободу? Все боятся этого слова.

– По-моему, для большинства свобода – это, в лучшем случае, противоположность тюрьме, – сказал Артём. – А в худшем случае, что-то опасное. Свобода преступления, короче.

– Каждый по-своему искажает это понятие в меру своей внутренней ущербности.

Артём сбросил сыпучую палочку пепла в бокал. Выругавшись, встал, спустился на ступеньку, выплеснул вино в траву.

– Ну, чего ты как свинья? – Эликс налил Артёму новые полбокала. – Нас веками учили, что каждый человек – потенциальный преступник. Какая, на хрен, свобода тут может быть? От этой изначальной установки и отталкиваются те, кого ты называешь большинством, когда начинают говорить о свободе. Потому что по себе судят. Проецируют свою ущербность на других. Я тебе рассказывал, люди очень удивляются, когда я им говорю, что у меня нет совести. Конечно, я ведь не похож на бессовестного в общепринятом понимании! Им почти невозможно объяснить, что мне не нужна совесть для того, чтобы не совершать дурного. Я прекрасно обхожусь без костылей и внутренних предохранителей. А вот моральным уродам эти предохранители, к сожалению, необходимы.

– Значит, большинство – моральные уроды, – не спрашивал, но соглашался Артём с лёгкой вопросительной интонацией.

– Чёрт их знает, скорее, они просто остановились в развитии на детском уровне, когда надо непременно обещать конфетку или пугать ремнём, – сказал Эликс. – Возможно, это генетика. Для таких людей и существуют эти понятия – совесть, раскаяние и прочее. Но беда в том, что они любят навязывать свои рабские принципы абсолютно адекватным и здоровым людям.

– Отец, – произнёс Артём и коротко посмеялся в сторону, – когда мы с ним ещё много общались, любил меня подкалывать твоей фразой, что у тебя нет совести.

– Эх, папка твой… На самом деле с ним я давно стараюсь уходить от подобных разговоров. Как вы там с ним, кстати? – осторожно спросил Эликс.

– Машину ему отремонтировали по страховке, – понурился Артём. – Всё, что нужно было сказать друг другу, мы сказали спустя неделю. Руки пожали, как положено. Сейчас всё нормально. Разве что видеться меньше стали.

– Мы с ним виделись недавно, разговаривали. – Эликс с задумчивой серьёзностью глядел на Артёма. – У него сейчас не самый лёгкий период в жизни. Это с работой по большей части связано. Как там Яна? Я, когда приглашал её, не стал, конечно, спрашивать…

– Нормально всё, – отрезал Артём. – Она будет сегодня.

Эликс, будто в нерешительности, отвернулся. Артёма это сконфузило сильнее, чем если бы он устремил на него пытливый немигающий взгляд.

– Я никогда не принимал твоего убеждения, что быдлом рождаются. Значит, если человек недостаточно развит в интеллектуальном и духовном плане, то он безнадёжен? И дети его обречены быть такими же?

– Может быть, дело и не в генах, – сказал Эликс. – Но вот воспитание однозначно играет решающую роль. Представь ребёнка, воспитанного отцом, у которого единственное дело в жизни – это его работа в офисе или у станка. Из развлечений – только телевизор, спорт и шашлыки. А единственный способ решать проблемы – это насилие. В том числе и по отношению к ребёнку. Вряд ли у такого ребёнка есть шанс вырасти в полноценную личность. Хорошо ещё, если его воспитывают дома, но нередко такие дети скрываются от родителей на улице, где встречают куда более крутых учителей, которые им всё чисто-конкретно о жизни разъясняют. Тогда и подавно дело пропащее. Тебе, Артём, с твоим отцом ещё очень повезло. Я разделяю многие твои претензии к нему. Он бывает резок, тоталитарен. В чём-то он очень закомплексованный человек. Но он никогда, это я точно знаю, не пытался насильно перекроить тебя под стать себе. Он давал тебе возможность развиваться самостоятельно в том возрасте, в котором, извини меня, иные предки своих детей вообще за людей не считают. Он тебя не понимает, но, скажу по секрету, много раз пытался понять. Твои мысли, твои увлечения. Неизвестно, стал бы ты таким, как сейчас, с другими родителями. Из всех моих знакомых, у которых взрослые дети, Димка – самый либеральный отец. Если ему хотелось когда-нибудь проявить себя в качестве строгого отца, то у него это не получалось, согласись. По причине банального отсутствия времени. Из-за работы. Работа – это его ярмо. Да и характер у него не железный.

Не допив бокал, Артём встал, улыбаясь Эликсу, и ушёл с веранды в дом. В словах друга была магия. Соглашался Артём внутренне или нет, его доводы всегда действовали благотворно.

– Я ведь и сам всё понимаю! – уже слегка пьяным голосом говорил Артём, меряя шагами гостиную. – Наверное, если бы я полжизни пожил с другим отцом, как раз таким, которого ты описывал, а другую половину жизни – со своим, я бы тоже так про него думал, про характер там и всё остальное. Но мне сложно сравнивать. Отец у меня один. И я вижу его таким, какой он есть. Он – кулак! Воевода! И знаешь, многие бабы таких любят.

Вошедший следом Эликс обогнул Артёма и неграциозно плюхнулся на диван, возмутив морщинистую кремовую кожу.

– Мне тут мама твоя рассказала по секрету, что Димка спонсирует «Лигу против наркотиков». Не слышал про неё? Есть такая молодёжная группировка, не знаю, как иначе её назвать. Не напрямую, конечно, спонсирует – через одного православного бизнесмена. Я посмотрел в Интернете, что это за Лига. Знаешь, чем они занимаются? Не реабилитироваться наркошам помогают, а ловят таджиков, продающих курительные смеси, всячески унижают, поливают каким-то дерьмом и выкладывают видео в Интернет. Несколько таких роликов я у них посмотрел. Дивное зрелище. Просто паладины земли русской, новые Пересветы, сражающиеся с азиатским наркодилерским игом. Я сразу зарёкся никогда не говорить твоему отцу, что знаю про эту сторону его деятельности. Учитывая его вспыльчивость и святую веру с собственную правоту в любой ситуации, это будет единственный способ сохранить дружбу. Вот подумай, до какой степени решения проблемы с наркотиками дойдут эти молодчики? До отрицательной. Ничего нельзя решить через насилие. Насилие в любой форме породит только ещё большее зло. Чего они докажут этим несчастным таджикам? Они озлоблены, тупы и живучи, они не перестанут после этих унижений продавать дурь, поскольку у себя на родине с детства терпели куда большие унижения. Зато появится много подростков, которые, насмотревшись этих роликов, начнут думать: «Вау! Это же так офигенно –  бить чурок!» И главное, во имя благородной цели, ведь наркотики – зло! Это точно такие же отморозки, как скинхеды, только с лозунгами не о расовой чистоте, а об оздоровлении общества, якобы. Железобетонное оправдание.

«А я-то всё на Егорова гнал, что он болтает об этом направо и налево. Оказывается, и Ирка не смогла смолчать».

– Не, ну, насилие иногда всё-таки необходимо. – Артём слушал, обняв шершавую колонну, стоя лицом к каналу Discovery и в профиль к Эликсу. – С этими барыгами в Москве в самом деле беспредел сейчас. Так можно дойти до того, что и ментам нельзя творить насилие в отношении преступников. Вот как раз из-за того, что менты бездействуют, прикрывают этих барыг за взятки и крышу, такие банды добровольцев и появляются.

– Тём, вот ты всегда так правильно критикуешь подрясников, – сказал Эликс – А ты не задумывался, что насилие в нашем обществе – это порождение христианства? Той самой пресловутой христианской культуры? Неважно, православной, католической, протестантской. Если первые подрясники были затюканной сектой, которую всячески гнобила римская власть, то более могущественные последователи их учения постоянно делали легитимным насилие. Всегда с потрясающей уверенностью в своей правоте определяли, кто свой, кто чужой, кому позволить жить, а кого раздавить, подчинить, подмять под себя. Католики устраивали крестовые походы, колонизировали отсталых аборигенов, занимались работорговлей, пиратством. Сегодня потомки тех католиков бомбят Ирак, Ливию, и спроси любого религиозного американца-протестанта – он, ни секунды не думая, скажет о правоте своей страны и своей армии. Они чётко знают, где добро, а где зло, и эта абсолютная уверенность в праведности кровавой борьбы со злом вживлена в христианское сознание. То же самое и у наших православных. Так ведёт себя так называемая христианская цивилизация.

– Кстати, а можно жить, например, в России и не принадлежать к христианской культуре? – спросил Артём уже с противоположного конца гостиной, обходя по периметру длинный стол. – Даже будучи неверующим?

– Если ты человек думающий, человек самодостаточный, ты не будешь принадлежать никому, кроме себя самого. – Эликс машинально переключал беззвучные каналы. – С тобой я в этом плане никаких проблем не вижу. Хотя каким бы человек ни был умным, воспитание и окружение накладывают отпечаток. Вот потому я и говорю – повезло тебе всё-таки с отцом. Димка, несмотря на свою дружбу с подрясниками, не стал кастрировать тебя умственно, как делают со своими детьми религиозные родители.

Артёму было неописуемо уютно в компании Эликса Он чувствовал себя едва ли не хозяином в потаённом коттедже, скрытом от внешнего мира звукопоглощающим лесом, особенно сейчас, когда кроме него и Эликса, никого ещё не было. Приглашая Артёма в гости, взрослый друг не всегда опекал его, не ходил по пятам – он мог продолжать заниматься делами в кабинете, а Артём один блаженствовал в пустых зеленоватых комнатах, брал с полок книги, пил вино и виски или лакомился на кухне объёмным, как парашют, слоёным мороженым, ингредиенты для которого у Эликса всегда находились.

В оставшееся до приезда гостей время Эликс совершал последние приготовления, перемещался от санузла на втором этаже, где был более удобный душ, до санузла на первом, где была более удобная раковина. Артём поднялся в рабочий кабинет и долго сидел за iMac-компьютером в соцсетях. Пришло сообщение от Яны – она выехала, едет на юго-восток, где её возле метро Кузьминки подхватит на машине Алонзо, вернее, его подруга. Пообщался Артём и с сыном отца Николая Валерой. Раньше они даже не были друг у друга в друзьях, а после недавнего происшествия Валера каждую неделю писал: «Привет, как дела?», и кидал песни из Comedy Club, которые казались ему весёлыми.

Затем Артём открыл страницу девчонки четырнадцати лет с именем Nastya Beskova, девятиклассницы, с которой не был знаком, но которая давно висела у него в разделе «Мои закладки». По ссылке он перешёл в её вопросник на сайте Ask.fm. Под фотографией, где бледнолицая девочка с выпирающими, как острые геометрические углы, коленками позировала в коротком красном платье на фоне Оружейной палаты и куска Кремлёвской стены, тянулась нескончаемая лента анонимных вопросов.

«Как каникулы??? Где ты проподаешь??? почему ещё ни разу не была на даче?» – спрашивали её.

«Ахаха мы с юлей Настей К и Гришей с начала месяца висим на даче у Вани! – отвечала Настя. – Здесь так классно хотя скоро приедут его родаки и скорее всего неразрешат нам тут остаться!!! А до того я была с родаками на кипре -было классно!! правда я вся сгорела!»

«Привет детка! Как настроение? У меня к тебе пока только один вопрос: у тебя есть мч?»

«Дорогой аноним, см. моё семейное положение вк»!

Пробежавшись глазами по вопросам и ответам, которых ещё не видел, Артём ввёл в окошко для вопроса:

«Ты знаешь, что твоя, якобы, подруга Юля говорила о тебе за глаза ещё в школе? Что ты некрасивая, что ты дистрофик. А на последнем звонке, по словам Юли, у тебя под юбкой грязные трусы было видно. А ещё она всем говорит – я лично свидетель, – что Ваня рано или поздно тебя бросит. В школе она говорила об этом Тимуру, но думаю, он не единственный, кто сможет это подтвердить».

Тимур был ровесником Насти, скорее всего, одноклассником. Под каждой фотографией Тимура стоял «лайк» от неё, но встречалась она согласно семейному положению «ВКонтакте» с Ваней.

Отправив анонимное письмо, Артём ещё несколько минут переходил из вопросника Насти в вопросник упомянутой Юли и обратно, смотрел на их страницах «ВКонтакте» записи и фотографии, будто надеялся, что реакция последует сразу же.

– Вот скажи мне, зачем тебе в кабинете диван? – Артём вышел на крыльцо покурить, не закрыв входную дверь.

– Вообще-то это нормально для кабинета. – Эликс возился в прихожей. – Что, у меня на работе в офисе нет дивана?

– Одно дело – офис, другое дело – дом. Дома у тебя и так есть где лежать и куда девочек заваливать, – ворчал Артём. – Прости. Это моё, наболевшее. Мне просто мамка в моей квартире тоже диван в кабинет купила против моей воли. Типа, некрасиво, когда незанятая стена. А мне пространство было нужно. Она вроде и согласилась, а потом взяла и всунула мне его, пока я на работе был. До сих пор хочется нанять мужиков, грузовик, отвезти его к предкам в дом и оставить поперёк входа… Эликс! Отворяй ворота! Черномазый приехал!

Первой из заехавшего на бетонированную площадку BMW выскочила тёмно-рыжая Ната, шустрая, как лиса-огнёвка – с недавних пор фаворитка Эликса номер один. Она слилась с хозяином в легкомысленном долгом поцелуе, обхватив его за шею. С водительского места поднялась девушка Ринатика, грузноватая грудастая Алина с кривой улыбкой на миловидном лице, обменялась с Артёмом птичьими чмоканьями в щёку. Последним из машины вышел сам Ринатик, сухощавый паренёк с девичьей наружностью – длинные ресницы, вороное крыло до плеч, иссиня-чёрные контуры больших глаз на бледном широкоскулом лице будто нарисованы, как на гжельском фарфоре.

– Здорово, черномазый, – протянул руку Артём.

– Привет. – Ринатик потянул носом. – Ты уже нахуярился, что ли?

Он был моложе Артёма на год, учился в театральном, но нашёл себя как стендап-комик и учёбу практически забросил. Порой вся компания собиралась на его выступлениях в клубах.

Хотя все молодые друзья Эликса имели небедных родителей, не у каждого была собственная машина. Карасей привезли таксисты. Это были трое неразлучных пацанов: один фотограф, раскрутившийся в Интернете, другой месяц назад получил диплом дизайнера интерьеров, а третий – просто их друг, учившийся последний год в Высшей школе экономики. Внешне они походили друг на друга только модными прилизанными причёсками, но Артём, почти с ними не общаясь, воспринимал их как единое целое, а Карасями называл, потому что у одного из них, дизайнера, была фамилия Карасёв. Сегодня каждый приехал с девушкой. Артём их не помнил – все три успели поменяться. Эликс, как минимум, с одной познакомился впервые.

Рядом с BMW Ринатика прочно встал массивный внедорожник Range Rover – это был Сабо, юрист из РА «Юнайт», единственный, кроме Артёма, сотрудник агентства в тусовке.

Раньше Сабо обитал в Санкт-Петербурге, учился на юрфаке ЛГУ. На четвёртом курсе решил заняться небезопасным бизнесом – экстремальными розыгрышами. Сколотив команду из друзей-азербайджанцев, он принимал заказы от состоятельных людей, захотевших круто прикольнуться, как правило, над своими приятелями. Дело пришлось прикрыть после того, как к парням обратились боевые товарищи одного пожилого питерского предпринимателя с еврейской фамилией и велели устроить ему похищение а-ля девяностые аккурат в юбилей. Они искренне хотели сделать день рождения друга незабываемым, приготовили и другие, поистине графские подарки, но когда вошли в гараж, куда обмотанного скотчем бизнесмена посадили Сабо и компания, то обнаружили его неестественно обмякшим, сражённым инсультом. Когда-то он, будучи мелким вороватым коммерсантом, имел большие проблемы с этническим криминалом – попросту кинул свою грузинскую «крышу» – и все последующие годы жил с неугасаемым страхом. От инсульта он не умер, но его деятельная жена взяла на себя инициативу засудить «оборзевших малолетних чурок». У Сабо был могущественный отец в нефтяной компании – он избавил сына от самых крупных неприятностей, но город пришлось сменить, а в Ленинградском университете доучиваться заочно.

В окружении Эликса его за глаза называли «чёрной белой вороной». Плечистый накачанный горец с чёрной бородкой отличался от прочих не только нацпринадлежностью, но и кругом интересов. В агентство его привела банальная юридическая специальность, а в жизни на первом месте у него был спорт, на втором и третьем – дорогие машины и дорогие девушки. Как своего в тусовке его воспринимали немногие, Сабо чувствовал это, но не комплексовал – отвечал весёлым презрением. Дружба ему нужна была с одним Эликсом. Он рассчитывал, получив диплом, сразу стать в «Юнайте» начальником отдела – разъярившийся отец не желал пристраивать его в своей структуре.

В доме Эликса обычно не танцевали. Компания предпочитала отвязным танцам – оставляя музыку лишь в качестве фона – алкогольные возлияния и долгие эмоциональные беседы, подробности которых забывались на следующее утро. Сегодня же назревало иное. Три новые девушки направили на переговоры к Эликсу своих парней – они не представляли вписку в коттедже без дискотечной атмосферы. Эликс пожал плечами. Дискотечное оборудование в доме имелось.

Последняя машина – Яна, Алонзо и его спутница – прибыла на территорию «Золотых полян» в час насыщенно-кровавого, наливного заката. Он светил с той стороны, где лес обрывался; солнце пролезало сквозь деревья, и казалось, что оно садится невдалеке, на чьём-то участке, что нора его – в корнях сосны.

Своей машины у Гриши по прозвищу Алонзо не было, миниатюрный Opel Astra принадлежал его подруге. Яну, видимо, из вежливости они посадили на переднее.

– Ну, как у вас всё прошло? – радостно прижалась к Артёму Яна. На её лице читалась уверенность: разговор с Эликсом был о ней и только о ней.

– Тёмыч, Тёмыч! – Низенький ясноглазый Алонзо неизящно сжал Артёма в объятиях.

Владелицей «опеля» была скромная, не компанейская Настя – просто подруга Алонзо, не девушка. Она добродушно и доверчиво смотрела всем в глаза, но почти ни с кем не общалась. Алонзо она была издавна предана, следовала за ним на кутежи, где он мог бросить её, встретив приятелей или увязавшись за красоткой.

Застолье длилось немного времени. Еда на вечеринках у Эликса всегда была закусочной, символической – большинство приезжало пить и расслабляться. Разливалось вино, шампанское, ликёры. Для желающих умелая Ната, излучавшая эйфорию и готовая угождать сегодня всем и каждому, за несколько минут приготовила неслабые коктейли.

Люстры во всём доме скоро погасили. Двери на веранду оставались открытыми, сосны увязали в ночной тьме. Брызнули световые пушки, разноцветные блики с неуловимостью мошкары у фонаря забегали по керамогранитной поверхности пола. Танцующие тесной группой шевелились у колонны. Более сдержанные стояли или сидели с бокалами в стороне. Артём пил красное сухое, наблюдал из кресла за Яной, за её танцующими ногами на шпильках, за ритмичными движениями тела в узком серебрящемся платье. Пульсирующее techno, под которое колебались гости, бесило Артёма. Эликсу такие жанры тоже не нравились, но заказанная новоприбывшими современная клубная атмосфера с другим содержанием, с другими ритмами была бы невозможна.

На третьем бокале Артём чокнулся с присевшим рядом Алонзо:

– За наше и ваше!

– Ага-ага.

Людские скопления Артём с детства не любил, и в тусовке, подобной сегодняшней, ему требовались один-два человека, которых можно держаться. С Алонзо его объединяло болезненное пристрастие к алкоголю. Артём пьянел быстро, Алонзо же был, по его собственному выражению, бездонным сосудом, но это не мешало им напиваться в одной компании.

Курить выходили на веранду. Среди гостей было мало курильщиков, и не только потому, что Эликс отчаянно проповедовал здоровый образ жизни – просто так получилось изначально. Чаще других вместе с Артёмом вальяжным шагом выходил Сабо. Он прикуривал позолоченной, с откидной крышкой зажигалкой. Табачный дух лип к занавескам.

– Тебе же Коран запрещает, – попенял Артём азербайджанцу.

Мне запрещает? – Сабо сощурил большие, словно у горной серны, глаза.

Иногда им составляли компанию Ринатик и Алонзо, за последним следовала неотступная Настя. Алонзо просил сигарету у Артёма.

– Ну, как ты, Бухарин? – подмигнул Артём. – Флагами размахиваешь?

– Бля, так тухло, как сейчас, никогда ещё не было! – развёл руками Алонзо. – Последний раз первого мая митинг устраивали. В меня одно яйцо прилетело.

– Опять на провокаторов нарвались? – Артём дотянулся до пепельницы на столе.

– Ага, с нами просто ЛГБТ в одной колонне шли, а я был с «Социалистическим движением», – невесело улыбался Алонзо.

– Понятно, они подумали, что и ты под радугой. Подальше от их флагов держись. – Артём кивнул появившемуся в дверном проёме Эликсу.

– Всё смолите, будущие импотенты? – Хозяин хлопнул по плечам Сабо и Артёма.

– А я два года назад в последний раз ходил, когда там Шевчук выступал, – сказал Ринатик. – Чё Шевчука на халяву не послушать?

– Знаете, почему Шевчук в политику полез? – вмешался Эликс. – Понял мужик, что ни вторую «Последнюю осень», ни вторую «Родину» он уже никогда не напишет – вот и решил поддержать былую известность таким дешёвым способом. Я скачивал последние его альбомы, это агония.

Стеклянные олени горели изнутри голубым светом, освещали траву, серебрили плитку под ногами. Стояла ночь. Сквозь большие окна гостиная смотрелась мерцающим аквариумом.

– ЛГБТ, митинги, вот ведь делать им больше нехер! – доверил Сабо Артёму – тот уже отошёл в сторону – своё злое недоумение.

Артём приблизился к танцующим, коснулся голого влажного плеча извивающейся под музыку Наты. Показал пальцем в сторону кухни, затем, подняв его вертикально, изобразил единицу. Улыбаясь, Ната согласно затрясла рыжими кудряшками. Подплыла Яна и, ласково потрепав Артёма, крикнула:

– Поговорил с Эликсом насчёт отпуска?!

– Чё-чё?! – Артём осторожно приобнял Яну, не прекращающую дёргаться в такт механическому ритму.

– Поговорил с Эликсом насчёт отпуска?! – повторила она.

– Поговорю! – Артём попятился от источающих жар, отдающий духами и потом, девушек.

Ната поманила его за собой. Ловкими движениями бармена смешала в бокале водку и виски, прохрустела извлечённым из машинки льдом. Изящно раздвинула ледяные куски соломинкой, подала коктейль Артёму и упорхнула к своим. Артём с новым напитком развалился в кресле.

Парни и девушки то соединялись, то отталкивались друг от друга, как молекулы. Ринатик с Алонзо не возвращались – похоже, сцепились-таки языками на веранде. Когда подтаявший лёд в прозрачной жиже осел на дне, Артём обнаружил, что давно не смотрит на гостей, а смотрит то на колонну, то на чьи-то брошенные у телевизора босоножки, видимо, показавшиеся неудобными для танцев. На Артёма тоже никто не смотрел. На вписках в «Золотых полянах» ему случалось оставаться и одному. Многие чувствовали в нём не истинного друга Эликса, а карьериста-подчинённого, вроде Сабо. Кто-то, возможно, завидовал чересчур приближённому к Эликсу положению – всё-таки заместитель.

– Чужая сторона, – пробормотал Артём, не услышав себя.

После рюмки водки, первозданной, без примесей, он выбрел на улицу. Уже краснолицый Эликс обнимал Нату и подружку Ринатика Алину. Тихоня Настя, взявшая с собой увесистый, как семафор, фотоаппарат, снимала их. Ринатик и Алонзо разговаривали на ступенях.

– Слушай, мы сейчас с тобой поссоримся! – таращил свои близко посаженные грустные глаза Алонзо.

– Ну, ты же не можешь внятно объяснить, с какого хрена он узник совести. – Высокий, словно у подростка, голос татарина оставался насмешливо спокоен. – Есть статья – сопротивление полиции.

– Этот полицай избивал старика с плакатом! Избивал! – Алонзо щекотал воздух мелкой гневной жестикуляцией. – Он заступился за пожилого человека! А ему впаяли нападение на полицейского!

– Хорошо, а какое отношение это имеет к институту семьи, который ты собираешься разрушить? – подошёл с другой стороны Ринатик. – Тебя ведь только благодаря твоему отцу отпустили тогда. Сидел бы в СИЗО, как чмошник, вместе со своими любимыми узниками совести.

– Не пытайся переубеждать конформистов, Алонзо. Переубедить их можно только товарищем маузером. Пиу-пиу! – Артём пострелял из пальца в грудь Ринатику.

– Не собираюсь я его переубеждать, – сказал насупленный Алонзо, – и доказывать ничего не буду, бесполезно.

– Нет, ты просто знаешь, что я тебя троллить начну, – ехидничал Ринатик.

Два-три года назад, когда страна кишела протестом, Алонзо был завсегдатаем оппозиционных гуляний. Ходил, как правило, в колоннах анархистов и антифашистов, называл себя левым. Молодые любимцы Эликса в политике разбирались мало, и гражданская активность Алонзо делала его звездой тусовки. Артёму рассказывали, с какой синхронностью упал интерес к уличному протесту в России и к личности Алонзо в компании Эликса. Многих также начало смешить, что Алонзо, сын генерала, чиновника МВД, ходил кричать против власти и пихаться с полицией. Только Артём, относительно подкованный в новейшей истории, теперь общался с ним на эту тему да Ринатик, любящий всех провоцировать и оспаривать. Эликс, тот ни в ком не одобрял увлечение политикой. Любых протестующих, хоть либералов, хоть националистов с Манежной, он ненавидел естественной для бизнесмена, крышуемого чиновником, ненавистью.

Захмелевший, раскованный Эликс вряд ли был намерен вернуться к мужским разговорам. Когда все парни, кроме Артёма, ушли с веранды, они с Натой уселись в тесно сдвинутые пластиковые кресла и, не думая о дополнительных удобствах, вцепились друг в друга. Артём курил у ближайшей сосны, в пяти шагах от них, и иногда оглядывался – рыжеволосая огнёвка Ната в задранной клетчатой юбке сидела, положив ноги Эликсу на колени.

– У милой рыжей девочки Наташеньки зазвонил смартфончик. – Ушедшие в дом захлопнули дверь веранды, и сквозь приглушённую музыку Артём хорошо слышал игривый, с интонациями искусителя-сатира голос Эликса. – «Ал-лё!» – томным голосом говорит Наташенька, а в трубке страшный голос: «Девочка, чёрная-чёрная рука уже в твоём городе, на пути к твоей улице!» Наташенька бросила телефон и скривила губки. Раздаётся новый звонок, и тот же страшный голос: «Девочка, чёрная-чёрная рука уже на твоей улице, на пути к твоему дому!» Наташенька сбрасывает вызов, но телефон звонит снова: «Девочка, чёрная-чёрная рука уже в твоём доме, на пути к твоей квартире!». Испуганная Наташенька звонит своему парню, но вместо парня в трубке: «Девочка, чёрная-чёрная рука уже в твоей квартире!» Наташенька в ужасе зажмуривается, а страшный голос продолжает: «Девочка, чёрная-чёрная рука уже в твоих трусиках, на пути к твоей вагине!» – Артём услышал, как Эликс возится с юбкой и нижним бельём. – «Девочка, чёрная-чёрная рука уже в твоей вагине, на пути к твоей матке!» Девочка… девочка…

Артём подошёл к ним, несколько секунд давил окурок в пепельнице на столе, сосредоточенно наблюдая за искрящимся и гаснущим пеплом – видимое краем глаза шевеление тел продолжалось, только Эликс больше не произносил слов – наслаждался сопением и стонами Наты. Артём спустился с веранды и ушёл в сосны.

Хвойная тьма колола глаза. Артём шёл, огибая стволы, думая, что идёт ровно по прямой, но сколько он ни оглядывался, голубоватое клубное мерцание не удалялось, и сколько ни светил телефоном впереди себя, участок не заканчивался. Артём стал вспоминать, сколько соток занимает Эликс в этом лесу. Мысли не слушались, голова стремительно тяжелела, начинала кружиться. Артём прислонился лбом к дереву. С упругостью мячика для гольфа проскакала по земле сорвавшаяся шишка. Захотелось вернуться, и он побрёл, сильно качаясь, на мигающий свет, но не мог приблизиться к нему так же, как прежде не мог от него уйти. Вместо веранды он пришёл к забору, за которым одинокий жёлтый фонарь проливался на угол соседского дома с угрюмо-янтарной обшивкой. Артём сел, привалившись к забору, забегал пальцами по вспыхнувшему экрану. Из динамика рванула музыка, та же, что доносилась издалека.

– Алонзо, я заблудился.

– Где?! – перекричал techno Алонзо.

– В лесу!

– О-ой, ну, ты мудак!

Артём не заметил, как Алонзо подошёл. Он смотрел в рябой мрак стволов и корней, боясь сомкнуть веки и отрубиться.

– Алонзо, – сказал Артём, – кем надо быть, чтобы свалить власть?

– Музон этот тупой уже всех заебал. – Алонзо сорвал можжевеловую ветвь, стал отрезвляюще тыкать ей Артёму в лицо.

– Ты мне скажи! – Артём удивлялся, что может связно говорить. – Кем надо быть, левым или правым, чтобы свалить такого человека, как мой отец?

– А отец-то твой что тебе сделал? – Алонзо осторожно всмотрелся в сидящего Артёма.

– Отец мой – власть! – рявкнул Артём и, оттолкнувшись локтем от забора, встал на ноги. – Мы перед ним – никто! И я – никто! И ты – никто!

– Если ты про борьбу с властью, то я всегда за левых. – Алонзо на всякий случай придержал Артёма за руку. – Правые в оппозиции – это хуйня. Они хотят лишь поменять аппарат, элиту. Они сами за такое же подавление, за такую же власть – определённой ли нации, клана или крупного капитала.

– Я тебе не про нацию и не про капитал. – Артём встал лицом к соседскому коттеджу. – Я про политику вообще. Нужно ли приманивать народ, вести за собой толпы или же проще…

– Блядь, никто никого не приманивает, мы верим в людей, представляем их интересы! Мы-то знаем, что среди них есть те, для которых слово «свобода», блядь, не пустой звук! – несмотря на не меньшее, чем у Артёма, опьянение, почти продекламировал Алонзо.

– Ты мне про интересы людей, а я про свои собственные. Вот посмотри на этот дом. Представь, что это дом моего отца. Дом чиновника. Людей ты не проведёшь через охрану. А мы волею судеб оказались друзьями Эликса, оказались на соседнем участке. Врубаешься? Лезь.

Алонзо отпил из припасённого мерзавчика. Вместе, хохоча над спонтанно выдуманной глупостью, они перелезли через забор. Деревьев у соседей Эликса, на первый взгляд, было меньше, зато там и тут среди стволов стояли скульптуры мифологических персонажей и обнажённых дев. В темноте трудно было понять, из чего они – стоявшие близко к фонарю вроде отливали бронзой.

– Что здесь сделает, блядь, толпа простого народа? – Артём благоговейно трогал кору сосны, словно по эту сторону забора деревья росли особые, диковинные. – Повалит сосны, сука, изнасилует служанку и сожжёт дом! Народ ненавидит моего отца, хотя он и не ахти какая публичная фигура! Всех чиновников народ ненавидит! Но ненависть народа – не моя ненависть.

– В новом веке революции будут происходить по-другому, и народ – не зверь. – Алонзо стоял, склонившись над скульптурой русалки, и, как ребёнок, разглядывал её половые признаки.

– Революций вообще больше не будет в ближайшие века, как когда-то давно их веками же не было. Но всегда были и будут парни с соседнего участка. Которые сидят под забором, выжидают, и как только хозяин заснёт или его не будет дома… – Артём указал на пустые тёмные окна, в которых лишь отражался свет фонаря. – Эти парни не бедны, не обделены. Как мы с тобой. И если этот вельможа нам гадок, и мы имеем возможность перелезть через забор, то почему бы не перелезть?

Угомонили их не сразу. Матерясь и улюлюкая, они ходили пьяным маршем по чужой земле, выбрасывали вперёд ноги, натыкались друг на друга и с весёлыми ругательствами друг друга отталкивали. Точно копытами, портили землю и нещадно пинали драгоценные фигуры. Даже пребольно ушибив ногу о клюв бронзового грифона, Артём продолжил безобидный вандализм, а осознав его безобидность, стал прикидывать, как можно вскопать землю вокруг постамента скульптуры, чтобы стащить её совсем. Тем временем, Алонзо, не тратясь на раздумья, наломал с кустов веток и развёл костёр.

– Та-ак! – приговаривал он, поднося зажигалку то к одному, то к другому прутику.

Костерок словно оживил побитого грифона, в его тусклых бронзовых глазах заплясали тени. Но огонь быстро опустился, догорая разбежавшимися змейками. Последние глотки из мерзавчика ударили Алонзо в голову. Он достал из поясной сумки пистолет Макарова своего отца-генерала и прижался к Артёму:

– Видишь эти сосны? Нахуя здесь эти сосны?! Давай разъебашим их! Сейчас будет из чего разжечь!

Звук выстрела показался пьяному Артёму ударом новогодней хлопушки. Алонзо пальнул по ветвям ближайшей взрослой сосны, но попасть, конечно, не мог. Выстрелил во второй раз, в третий, в четвёртый.

– Так по ним, так, – шипел он. – По крестам. По виселицам.

После четвёртого хлопка одна ветка, точно сбитый зверёк, появилась в свете фонаря и упала на землю рядом с грифоном.

– Ты совсем долбоёб?! – смеялся Артём.

– Чем занимаетесь, красавцы? – Возле дома показалась массивная фигура.

Артём и Алонзо, съёжившись, встали плечом к плечу, но серьёзной опасности не было – за ними пришёл не хозяин дома, а пожилой амбал в ЧОПовской униформе с мужественным изношенным лицом ветерана Афгана.

– У нас тут это, перформанс, символическое действо… Ваши камеры ведь зафиксировали?

– Ещё как зафиксировали! Хозяин ваш где?

– А мы в соснах заплутали.

– Ага, хорош в дурку-то играть…

К Эликсу возвращались через передние ворота. Сопровождаемые твёрдым шагом грозно примолкшего охранника, парни пересекли разноцветный полумрак гостиной. Пьяные девушки смотрели с тревогой.

– Това… товарищ старший лейтенант! – козырнул вслед охраннику парень с плавающим, укуренным взглядом.

Эликс всё сидел на веранде, уже в одиночестве. Изрядно накачанный своим любимым виски, он был разговорчив и добр, на обвинительные тезисы охранника отвечал шутками, согласился заплатить любой штраф.

– Парни, не в тот лес вы ходите! – Едва охранник ушёл, Эликс затянулся тонкой женской сигаретой.

– Кто это там пятнадцать лет не курит? – поддел его Артём. – Кто нам про будущую импотенцию рассказывает?

– Фу! – Эликс с сожалением посмотрел на дымящийся огонёк. – Наташку попросил дать парочку. Я иногда позволяю себе после выпивки.

– Хорошо вы тут время провели? – улыбнулся Алонзо.

– Эх, вы, не знаете ничего! – Эликс сломал о край пепельницы палочку Vogue и протянул руки к парням. Алонзо опустился на стул, на котором сидела Ната, Артём присел на четвереньки. Эликс закинул ногу на ногу и положил руки на плечи друзей. – Не знаете вы, какая это сучка. Постоянно ко мне приезжает. Просит флакончики из-под туши ей в задницу всовывать. А извивается как! Не женщина – сказка! Сказочница!

– Сказочница! – хохотнул Алонзо. – Да, не в стоге сена! Дай пять, Эликс!

– Эликс, Яна в октябре поехать куда-нибудь хочет, – вставил Артём, – как насчёт пары неделек? А то всё лето ни шагу от домны.

– Тёма! – с хмельной торжественностью сказал Эликс, жестом приглашая Артёма подняться в рост. Артём встал. – У нас договор! Был? Когда захочешь! Хоть в октябре, хоть в ноябре, хоть в мае!

– А я в октябре в Вильнюс уезжаю, буду с дядькой на тракторе кататься. – Алонзо вдохнул воздух прокуренной ночи.

– В славном городе Пенисоглебске есть трактир «Старый педераст»! – провозгласил Эликс и закрыл глаза.

Они переместились внутрь, на диваны. Танцевавшие расползались по углам, скрывались на верхних этажах – гостиная наполовину опустела. Рядом с Артёмом сидел Ринатик. Положив ему голову на колени, Алина в задравшейся до основания груди футболке вытянулась вдоль дивана. Ринатик брал губами из её пальцев мазутные квадратики шоколада, запивал коктейлем. Не сразу увидев Артёма, Алина упёрлась босыми ногами ему в бедро. Уже с минуту разглядывавший людей в гостиной, Артём вопросительно посмотрел на Ринатика. Ринатик ответил взглядом, полным растерянного незнания. Артём потянул на себя бокал с коктейлем.

– Хорош-хорош! – воспротивился Ринатик.

Артём спихнул ноги Алины, встал и направился к лестнице с прямыми, как рельсы, металлическими периллами. На середине первого пролёта его догнали Ринатик и Алонзо. В их глазах блестело злорадное любопытство. Словно обрадовавшись компании, Артём рукой поманил их дальше. Он споткнулся о предпоследнюю ступеньку, боль в ушибленной о клюв грифона ноге вспыхнула снова, и в коридор второго этажа Артём впрыгнул в горбатом поклоне стартующего бегуна.

– Тихонечко! – тонюсеньким голосом пропел сзади Ринатик.

Трое шли по коридору, и, несмотря на ухающую снизу музыку, их лёгкая летняя обувь стучала об пол не хуже звучных офисных ботинок. Артём толкнул дверь спальной Эликса.

На фоне окна высился силуэт долговязого голого парня. Он стоял спиной, говорил по телефону. Кровать была пуста и даже застелена.

– Чё? – Парень повернулся, беззастенчиво мотнув органом между ног.

– Будем считать, что ошиблись.

– Тихонечко!

Дверь в гостевую была открыта настежь. Артём не сразу смог вглядеться в дышащий тряпичным конопляным смрадом серый мрак и различить свалку из трёх тел. Поперёк разорённой постели лежал парень. Голый, как и его приятель в соседней комнате, он с закрытыми глазами подносил к кайфующему лицу косяк. Две девушки – в одной Артём узнал рыжую Нату, – сидя у парня в ногах, поочерёдно ласкали его член ртом и пальцами. Артём приметил на столике у кровати непочатую бутыль шампанского.

– Эх, была пора, наш праздник…

– Тихонечко!

Последняя дверь на втором этаже – дверь в кабинет Эликса, в неё ударил ногой Алонзо – оказалась заперта.

– Тихонечко!

Оставив позади Алонзо и Ринатика, Артём прошагал в гостевую. Взял шампанское, раскрутил проволоку, глядя мёртвым взглядом в полное блаженства лицо парня с косяком. Пробка, чпокнув, взлетела. Увлечённые телом друга, девушки не повернулись. Парень приподнял голову, мутно посмотрел на Артёма.

– Будешь? – Артём поднял бутылку.

– Не-е.

– Тогда пошёл на хер отсюда! – Он попытался стащить парня за руку с кровати. Тот не особо сопротивлялся, но Артём быстро прекратил агрессивный напор и стал пить.

Парню продолжали делать остервенелый петтинг. Это был студент Вышки. Вторая девушка, с длинной вишнёвой чёлкой, в светлых джинсах, голая выше пояса, вся оббитая пирсингом, была кажется, Надей, и приехала она, кажется, не с этим парнем, а с Карасёвым, но могло ли это иметь значение? Глаза Артёма привыкали к темноте. На столике, словно полоски крема или зубной пасты, белели нетронутые кокаиновые дороги.

– За наше и ваше! – приговаривал Артём после каждого глотка.

Он не видел, как парень кончил – тот просто потерял в какой-то момент интерес к девушкам и, передвинувшись к стене, словно впал в оцепенение. Косяк догорал на полу. Девушки убрали кокаиновые дороги и продолжили без парня. Так и не расставшаяся с клетчатой юбкой Ната, поджав под себя ноги, подалась навстречу готовой ко всему Наде и впилась ей в губы. Надя обхватила её разгорячённое тело коленями. Артём отчётливо видел татуировки, чернеющие, как буквы иврита, у Нади на плечах и на шее, видел, как пальцы Наты щекочущими движениями теребят её сосок, как затем опускаются на пояс и нетерпеливо расстёгивают скомканные в паху джинсы.

Когда Артём с запрокинутой головой допивал бутылку, чьи-то фигуры мелькнули в коридоре, кто-то на секунду осторожно заглянул в дверь. Не без труда определив, где дверной проём, Артём вывалился из комнаты, столкнувшись с голым парнем, поговорившим, наконец, по телефону.

Кабинет Эликса был открыт. Внутри никого не было, в жарком воздухе висели сгустившиеся ароматы парфюма. Артём перевёл взгляд с кожаного дивана на iMac, за которым он несколько часов назад сидел Вконтакте. Что-то удержало его, и он не потрогал диван.

Спустившись, Артём сразу увидел бросавших на него хихикающие взгляды Ринатика и Алонзо. В размытом световом пятне кухни – кто-то зажёг лампочки, идущие понизу шкафов – стояла, расслабленно пританцовывая, Яна и пила простую воду из пластиковой бутылки.

– Где? – Артём подошёл к Ринатику и Алонзо.

Ринатик показал рукой на веранду, в сосновую ночь, подёрнутую серебристым свечением оленей.

Когда Артём вышел, азербайджанец спустился в траву. Он курил и лениво разминал тело.

– Тихонечко. – Артём достал сигарету, но после первой затяжки поплыл и едва не растянулся на ровном месте. Он вытряхнул в траву окурки из металлического бублика пепельницы. В гостиной раздался девичий визг и отдающий истеричным старческим фальцетом хохот хозяина.

Сабо медленно шёл, уже поравнялся с первыми соснами. Артём метнул пепельницу. Со звоном топора она ударилась о ствол метрах в трёх от Сабо – тот громко и испуганно выругался.

Музыки в доме уже не было. Сзади к Артёму подбежали Алонзо и Ринатик, схватили под руки, повели назад. Не дошагав до двери, ноги его подкосились.

Открыв глаза, Артём обнаружил, что лежит навзничь на холодной плитке, и ощутил мучительное желание перевернуться со спины на живот, куда-нибудь свеситься и блевать, блевать долго. Когда он закрывал глаза, его подхватывало, несло, качая и переворачивая, поэтому он, не моргая, смотрел в лица склонившихся над ним Сабо и Ринатика.

– Встанешь? – спросил встревоженный азербайджанец.

– Мы встретимся в славном городе Пенисоглебске, Сабо! – протянул Артём.

– Эликс, этот уже готов! – Сабо выпрямился.

– Разбитые олени – твоя работа? – Теперь над Артёмом повисла борода Эликса. – Попу хату разнёс, теперь у меня то же самое хочешь устроить?

– Эликс, олени – это я, нечаянно! – Отдалённым писклявым эхом донёсся голос Ринатика.

Артёма отдали в руки Эликса, он поволок его через гостиную к туалету:

– Верно говорят, умный пьёт, пока не станет хорошо, дурак – пока не станет плохо.

– Вызывай мне такси, Эликс.

Проблевавшись, выйдя из туалета с прижатым к губам бумажным полотенцем, Артём повторил свою просьбу. Рассерженный случившимся маленьким погромом, Эликс не возражал.

«До сих пор не понимаю, что между ними тогда произошло. Ладно, азербайджанец, но Сашка-то тут причём? Похоже, мой урод прознал, что Сашка рассказал азербайджанцу про случай у отца Николая, про то, что Янка слаба на передок и её, в общем, несложно… Сашка признался мне, когда всё открылось, когда его уже таскали в прокуратуру. На этой версии мы и сошлись, хотя главным, что ударило Тёмке в голову, подозреваю, были зависть и его природное паскудство».

Такси, оказывается, уже ехало – парню, говорившему нагишом по телефону, срочно понадобилось в Москву.

 

СДЕЛАНО

Дмитрий шагал через Александровский сад. Солнце накаляло спину, рубашка липла, словно горчичник, но тяжелеющие руки не тянулись к пуговицам пиджака. Дмитрий опаздывал. Он с трудом подавлял искушение хотя бы один раз ощутимо садануть плечом кого-нибудь из гуляющих юнцов, смотрящих мимо него и будто намеренно не сворачивающих с его пути. Информационный осадок от экстренного выходного совещания и специфика предстоящего разговора мучили и без того изъеденную недосыпом голову.

Александровский сад зеленел в ровном свете августовского дня, мяукал женскими голосами и искрился бутылками минеральной воды. Дмитрий прицелился глазами к скамейкам вокруг памятника патриарху Гермогену, но охранник Слава ждал его стоя. Он заметил начальника раньше.

Пожав руки, они пошли рядом.

– Сделано? – Дмитрий посмотрел на небо.

– Сделано. – Слава покосился на его ботинки.

– Он всё понял? – не опуская головы, спросил Дмитрий.

– Ну, как тут сказать, Дмитрий Сергеевич, – нервно усмехнулся Слава. – Если он в тот момент был ещё способен извилинами шевелить, то, скорее всего, понял.

– Понятно, переусердствовали, значит.

Они шли близко друг к другу, но в глаза не смотрели и говорили вполголоса.

– Ну, Серёга, вы же знаете его, – сказал Слава, – он любит изобретать. Мы же как сделали. Зашли вместе с ним в подъезд, в лифт. Когда лифт до этажа доехал, действовали по Серёгиной схеме. Я вышел первый. Те ему врезали сзади и наклонили головой вперёд, так, чтоб дверями защемило. Я стал бить его спереди, ребята сзади по почкам добавляли, кто-то двери держал, чтоб в таком положении оставались. Потом на площадку его вытащили, ещё немного ногами поработали, там же никаких камер нет ни хрена. По лестничному маршу прокатили. Когда поняли, что хорош, я ему всё по пунктам, так сказать, чётко и внятно объяснил.

Дмитрий слушал, нахмурившись.

– Да, Сергей Петрович действовал в своём стиле. Не без излишеств. – Он похлопал Славу по руке, требуя свернуть на поперечную дорожку. Выдержав длительную мрачную паузу, он, наконец, спросил: – Обратно-то нормально добрались?

– Да как и в ту сторону, почти сутки ехали, нормально, никаких происшествий, – монотонно докладывал Слава. – Серёга спать поехал, мы с Игорьком вроде отоспались в машине.

– Всё нормально, следующие сутки ты у меня отдыхаешь. – Дмитрий залюбовался Троицкой башней. – Большое дело сделали.

Как в охлаждающий душ, солнце вошло в облако – припекать стало меньше. Вместе с компанией веселящихся кавказцев в чёрных футболках они уступили дорогу полицейской машине, заехавшей на прогулочную аллею. Дмитрий прищемил пальцами рукав тишотки Славы, повёл его по траве, мимо обнявшихся парочек и одиноких девушек с ноутбуками, к тенистому дереву, под которым никто не сидел.

– Твоё. – С мышиной юркостью конверт с деньгами перебрался из пиджака Дмитрия в крепко сидящую на поясе борсетку охранника. – С Игорем и Серёгой расплачусь при встрече.

– Они знают, Дмитрий Сергеевич, мы всё знаем. – Слава закрыл молнию.

– Это тебе на дом на твой, – сдержанно улыбнулся Дмитрий. – Чтобы было куда с дочкой летом выбираться.

– Да ладно, Дмитрий Сергеевич, я к городу всю жизнь привязан, да и какой мне сейчас отдых, разве что на будущее, для пенсии строить.

Глядя в разные стороны, они вернулись на дорожку.

– Слава! – резко повернулся к охраннику Дмитрий и замер на месте. – Скажи, мы сильные?

По загорелому лицу Славы пробежало изумление:

– В смысле? Кто «мы»? Я только за себя могу говорить. Сила – это мой хлеб.

– А мы все? – словно умоляя о чём-то, спросил Дмитрий. – Мы все.

– Я не могу судить о вас. Я пешка.

В этой самоуничижительной фразе Дмитрий уловил затаённую иронию и едва не вскипел:

– Тебя никто не отучал иметь собственное мнение! О каждом в отдельности и обо всех вместе! Мы сильные! И то, что мы делаем правое дело – тому прямое доказательство!

– А-а! Типа, не в силе Бог, а в правде, – облегчённо усмехнулся Слава.

– Не, не так, – качнул головой Дмитрий. – Сила и правда неразделимы. Кто силён, тот всегда прав. Только сильный может быть благородным. Только сильный способен на поступок. А слабые, ущербные – те как раз вырождаются в мразей. Как та, с которой вам посчастливилось вчера иметь дело. Мрази бывают могущественны, но не сильны. Когда-нибудь мы и с могущественными потягаемся, дорастём.

Пока они молча шли к выходу из сада, Слава то и дело задумчиво кивал, словно продолжал соглашаться с последними словами начальника. Машина Дмитрия была припаркована у подъёма на Манежную площадь.

– Артур, небось, уже уснул, – сказал Слава. – Хорошо быть Артуром, столько времени для сна.

– Свою-то отремонтировал? – Дмитрий в последний раз оглянулся на алеющий сквозь кроны Кремль.

– Не-а, так и стоит с мятым крылом. – Слава закинул в рот жвачку. – Я на ней из гаража-то выезжаю раз в месяц.

– Ну, до завтра.

Дмитрий сел в машину, водитель зашевелился, кресло встало вертикально. Машина вырулила в движение.

«Слава – хороший. Я из Абхазии хурмы ему привёз. Ирке ничего не купил, а ему привёз. До сих пор у меня эта хурма перед глазами расплывается оранжевым и красным. Хотя дарить взрослому мужику сладкие ягоды – это всё равно, что дарить ему шоколадки. Но я и о шоколадке думал. Когда шёл к нему через Александровский сад, меня осенило прям, а не забежать, не купить ли, не вручить ли ему шоколадку вместе с деньгами. Это было бы остроумно и очень к месту».

 

ЧТОБЫ ЛЕТЕЛА ШЕРСТЬ

Дмитрию всегда нравилось видеть отца Николая в церковном облачении. Даже будничная ряса напоминала ему парадный костюм – Дмитрий питал слабость к приметам официальной обстановки. Сегодня священник приехал в рясе. Приехал раньше Дмитрия, и когда в конце длинного коридора прихожей распахнулась дверь и показалась коренастая фигура хозяина, несущего пиджак на согнутой руке, он поспешил навстречу другу, опустив глаза, молчаливо извиняясь за приезд без предупреждения. Подарочный пакет с коллекционным виски качался маятником возле ноги. В шестикомнатной квартире Казанцевых на улице Усачёва они встречались так же редко, как и у священника в квартире или в загородном доме, и при виде друга Дмитрий, по вечерам всегда усталый, мрачный и с поджатыми губами, осветился радостью.

От ухоженной бороды отца Николая тянуло мягким, как хвоя, одеколоном. Дмитрий смотрел на священника так, будто был ему бесконечно благодарен, и сам удивлялся этому чувству. Гость выглядел смущённым и даже подавленным. Он не сразу заговорил и не сразу приподнял до пояса подарок:

– Надеюсь, ты понимаешь, Дим, что это чисто символическое. Принятое у приличных людей. Мою истинную благодарность, я обещаю, ты почувствуешь без всяких подарков.

– Я верю тебе, – сказал Дмитрий.

– Знаю, подарочные бутылки ты открываешь не раньше, чем через два года, – улыбнулся священник.

– Да почему, на Иркин день рождения как раз и откроем. – Дмитрий осёкся, увидев жену в арочном портале. Ирина сидела за столом, читала планшет. На мужа глаза не поднимала. Дмитрий повернулся к отцу Николаю, отошедшему к зеркалу, потом снова посмотрел на Ирину.

«Знает», – мелькнуло в голове, и состояние победной эйфории, сохранявшееся весь день после разговора со Славой и усилившееся при встрече с отцом Николаем, на несколько мгновений сменилось болезненно свербящей досадой.

– Приветствую. Надеюсь, человек не скучал тут, пока меня не было? – приметив чайные чашки и несколько вскрытых коробок конфет на столе, Дмитрий быстро взял себя в руки.

– Не скучал, Дим, идите сюда, садитесь, – ровным голосом, не отрываясь от планшета, сказала Ирина.

– Всё прекрасно, Дим, – заверил хозяина отец Николай.

– Выпить надо бы, – предложил Дмитрий.

– Я не очень хочу, – сказала Ирина. – А Коля за рулём.

– Я ещё не отпустил Артура Михалыча, он отвезёт. Выпьем.

Ирина встала из-за стола, ушла на кухню, хлопнула дверцей буфета. Вернулась с бутылкой коньяка. Отец Николай любовно осматривал интерьер гостиной. Дмитрий повесил пиджак на спинку стула, заглянул в планшет жены и слегка скривил губы. На экране было открыто сообщество любителей творчества Макса Фрая «ВКонтакте».

– Мы пьём за большой грех, Дима, – серьёзно сказал священник, когда Ирина разлила коньяк. – Даже меня, верующего человека, жизнь заставляет праздновать совершение греха. Но этот грех нам простится скорее всех прочих.

Дмитрий с улыбкой поморщился:

– Предлагаю выпить за то, чтобы так происходило всегда. Чтобы летела шерсть клоками… дальше ты знаешь.

– Со всех, кто лезет на добро, – отпив из бокала, сказал отец Николай. – Да, я знаю это стихотворение Куняева. Мне оно всегда казалось таким удивительно полновесным выражением распространённого с древних времён заблуждения. Оно в чём-то даже кощунственно. Вспомни, что там дальше. От имени добра говорят злоба, месть и гордыня. Но в теперешнюю минуту я готов поддержать этот лозунг. Каждую строчку. Спасибо, Дима, тебе за всё.

– Кто-то должен совершать эти грехи, пока в мире есть всякое дерьмо, но остаются и настоящие мужчины. – Дмитрий покосился на жену, которая снова сосредоточилась на планшете. – Я неверующий, и мне сложнее, чем тебе. Нет у меня, как у тебя, таких готовых формул для всего. Я не знаю, есть ли Бог, но я уверен, что мужчина – наместник Бога на земле.

– Вот здесь ты, конечно… – Священник не удержался от осуждающей усмешки, но вовремя одёрнул себя. – Извини, Дим. Конечно, сейчас с моей стороны…

– Договорились! – прервал его Дмитрий. – Мы оба с тобой идём своими путями.

– Прям ещё один тост, – осклабился священник.

– Ты сегодня надолго? Если останешься после рюмочки, пойдём ко мне. Я офигительные новые колонки установил. Звучание проверял по тому самому сербскому церковному хору. Можем послушать.

– Мужчины, я сейчас уже спать пойду, – прокашлявшись, сказала Ирина. – Давайте с музыкой как-нибудь в другой раз.

– Ир! Пять минут!

– Не, Дим, вечером, ты знаешь, я не могу надолго, – поспешно вмешался священник.

– Это не то, что в машине слушать. Утром, по дороге на службу. Ну, смотри. – Дмитрий зевнул.

– Меня сейчас по утрам Валерка возит. – Отец Николай вытащил конфету из золотой обёртки. – Пока нового водителя не найду, думал, сам справляться буду. Ан нет, силы уже не те.

– Сашка Шустилов тоже своего водителя недавно уволил. Ну, как недавно, уже год назад, – сказал Дмитрий, наблюдая за безукоризненно плавными движениями рук священника. – И с тех пор ездит на работу своим ходом. На метро, как и Артём.

– Да, Сашка по Москве ненавидит ездить, – сказала Ирина.

– Да все ненавидят, кто в возрасте. – Дмитрий раскачивал недопитый коньяк на дне бокала. – Зато помню, как я впервые сел за руль в восемьдесят девятом! Какое счастье было! Казалось, что и дорога, и город, и само время – всё в твоих руках. Вечером после работы просто душой отдыхал, держась за руль. А сейчас, когда я уже восемь лет как с водителями езжу, кажется, что в будние дни без них, как без жизненно важных органов. Невозможный город.

– Конечно. Возраст, Дим. Надо мной Валерка по-сыновьи так посмеивается, говорит, водишь ты, отец, как пугливый пенсионер, пересевший с «Москвича» на «Рено Логан». Иногда как пенсионер, а иногда, говорит, как женщина.

– Впрочем, я думаю, если бы у нас не было наших привилегий, мы бы ко всему привыкли. Как в молодости привыкали.

– Молодёжь сейчас больная. В них больше немощи, чем в нас, в стариках. Я просто наблюдаю. Начинают убивать себя в семнадцать, в восемнадцать лет, и потом за пять, за десять лет сгорают. Никакой любви к себе, к своему здоровью. Я не о наркоманах или прожигателях жизни каких-нибудь говорю. Самые правильные, самые целеустремлённые убивают себя больше всех.

– О! – Дмитрия вдруг осенило. – Сейчас!

Он прошёл по длинному, как туннель, коридору в свой кабинет. Нажал на выключатель искусственного аквариума. Тот осветился изнутри, сцепленные в неподвижную шеренгу намагниченные рыбы оттолкнулись друг от друга и неуклюже задвигались в бирюзовой воде. Задержавшись взглядом на стопке нераспечатанных интернет-заказов на письменном столе, Дмитрий взял с полки увесистый стеклянный параллелепипед. Выходя из кабинета, потушил свет и обернулся поглядеть, как горит в темноте аквариум, одновременно прислушиваясь к голосам в гостиной. Но голосов слышно не было.

Дмитрий вернулся в гостиную. Разговор всё же кое-как продолжался. Отец Николай негромко рассказывал про свою жену. Ирина слушала без участия, лишь изредка поднимала глаза и вкрадчиво поддакивала.

– Во! Милейший сувенир! – Дмитрий протянул параллелепипед, умещавшийся на ладони.

Под стеклом был крошечный макет России. Слева, испещрённая едва различимыми отметинами городов, зеленела и холмилась русская равнина, к югу уходя в желтизну. Сибирь и Дальний Восток покрывались мрачной серо-зелёной щетиной тайги.

– Мужик один из РЖД подарил, – сказал Дмитрий.

Аккуратно положив макет на ладонь священника, он нажал на кнопку, и через зелёные холмы побежала змейка поезда со спагетти толщиной.

– На «Сапсан» похоже, – усмехнулся отец Николай.

Из динамика на дне сувенира раздался паровозный свист. Пробравшись сквозь таёжную щетину, поезд юркнул в дырку в основании Ключевской Сопки и исчез из виду, продолжая путь где-то в толще тяжёлого прямоугольного дна, а через несколько секунд снова показался на поверхности, уже слева, на западе, и покатил к Москве, изображённой в виде Спасской башни не больше сахарного кубика и кусочка Кремлёвской стены.

– Прелесть, скажи? – Дмитрий посмотрел на священника с широкой улыбкой.

– Ловко сделано. – Отец Николай погладил пальцем цепь на груди. – Всякий сегодняшний Левша работает на госкорпорацию.

– Что-то мне подсказывает, что этот Левша – китаец по национальности. – Дмитрий поставил сувенир на стол перед гостем, сел на своё место.

– Да и у нас полно мастеров на все руки, уж с чем, а с изобретательностью проблем нет. Одни айтишники чего вытворяют. Недавно отвозил в ремонт компьютер старый свой, стационарный. Знакомый посмотрел, сказал, покупай новый, всё плохо. А я повёз в ремонт, обратился там к парню. Он меня сперва оттолкнул своим хамским обращением. Ни здрасте, ни до свиданья, речь отрывистая. А потом мы что-то разговорились, клиентов у него было мало. Оказалось, он по образованию…

– Мужчины, можно вам такой вопрос задать, – перебила священника Ирина. – Вы не думаете, что пока вы тут беседуете за бокальчиком, ваш несчастный старикашка там уже с пробитой головой валяется? Вы в самом деле думаете, что эти отморозки сильно испугаются ваших угроз и побоев? Как говорится, одно щупальце отсекли… А за ним, вы сами говорили, полгорода таких криминальных элементов. Вы бы хоть ради приличия увезли его оттуда в Москву. Неплохо бы вечно нести ответственность за того, за кого вы один раз вступились.

– Я с отцом Григорием постоянно связь держу со вчерашнего дня. – Отец Николай сцепил руки на коробке конфет. – Вопрос о его переезде ставлю постоянно, но если бы он согласился, не было бы всей этой истории и никакая помощь бы не понадобилась.

Дмитрий смотрел на Ирину с приоткрытым ртом:

– Ир, а можно ты свои вопросы будешь задавать на тон ниже?

– Дим, у меня нормальный тон. – Ирина отвернулась.

– Нет, у тебя ненормальный тон, – сказал Дмитрий.

– А как мне тебе напомнить, что у тебя немножко не тот уровень, не тот социальный статус и, в конце концов, не то семейное положение, чтобы быть робингудом? – спросила Ирина. – Что тебе есть что терять. И что от этих потерь пострадаешь не только ты, но и я, и Артём, и вся наша совместная жизнь. Я не говорю про охранника, которого тебе не для того дали, чтобы ты его превращал в наёмного головореза. У него, если помнишь, девочка маленькая есть.

Все трое замолчали. Отец Николай что-то жевал, хотя давно ни к чему из лежащего на столе не прикасался. Ирина сосредоточенно разглядывала растущее в горшке карликовое растение, стебли которого напоминали кислотные узоры. Дмитрий поочерёдно смотрел на жену и отца Николая. Кровь шумела у него в ушах.

– Ира. Дима. Моё время истекло. –Вставая из-за стола, гость выпрямлялся так медленно, словно сам надеялся передумать. – Завтра рано ехать. Спасибо вам за всё. И мне очень жаль, если… – Он не договорил и тяжёлой неровной походкой направился в прихожую.

Дмитрий пошёл его провожать, но не дойдя до арочного портала, обернулся к жене:

– Я бы хотел, чтобы это был первый и последний раз, когда самый близкий и ценный для меня друг убегает из моего дома, как ошпаренный! – Он говорил ровно, но чувствовал, что отдельные слова готов цедить злым шёпотом, а другие – надрывно выкрикивать.

– А я бы хотела, чтобы среди твоих друзей было поменьше мелких провокаторов, которым ты так легко позволяешь манипулировать тобой!

Дмитрий дёрнулся, как от удара в плечо, и закричал в арку:

– Николай! Вернись на секунду сюда!

Он сам сходил за священником и привёл его, нахмуренного, с пылающим лицом, обратно на кухню. Ирина смотрела на них, сузив глаза. Дмитрий зло улыбался. Священника он обнимал за плечи.

– Посмотри. Эта маленькая дрянь нас осуждает.

Отец Николай попытался убрать с себя руку Дмитрия, но Дмитрий держал его крепко, словно был пьян.

– Дима, я ухожу, – спокойной произнёс священник. – Выйдешь со мной на улицу?

Когда они вышли из подъезда на выложенный плиткой тротуар, дыхание Дмитрия стало ещё резче и тяжелее. Пиджак он оставил в доме, но несмотря на прохладу, его бросало в жар.

– Я уже наказан, – опустошённо сказал священник. – Я стал причиной вашего семейного скандала. Это худшее наказание для меня.

Дмитрий рукой подал знак Артуру.

– Ты, похоже, не слышал её последних слов. Или ты, как обычно, в своей манере скажешь, что она по-своему права?

– Нет, неправа, – качнул головой отец Николай, – но и мы неправы. Правых нет вообще.

Он не торопился садиться в машину, будто хотел ещё что-то произнести, но Дмитрий вдруг повернулся к нему в профиль. Отец Николай с растерянной сердечностью попрощался с другом. Когда машина отъезжала, Дмитрий мерил шагами пятачок перед подъездом, разглядывая свои ботинки.

 

УЛИЦА ЗОРГЕ

От метро Полежаевская до горчичного шестиэтажного дома с висячими балконами было ровно шесть минут убыстрённой будничной ходьбы. Не зная для чего, Артём специально несколько раз проверил это по часам. Обычно он приезжал ранним утром, когда по тротуарам семенили вереницы сонных школьников. На всех детях он подолгу задерживал взгляд. За год укрепилась гадливая ассоциация улицы Зорге и всего района с множеством детей, множеством мальчиков и девочек в переулках.

Сейчас, в летние каникулы, детей с ранцами не было. Белоснежная школа с российским триколором на стене стояла тихая и пустая. Артём шёл по затенённым листвой дворам. Единственный школьного возраста паренёк ему попался уже возле подъезда – он сидел в наушниках на лавочке, уткнувшись в экран гаджета.

Артём по привычке поднял глаза на окна второго этажа – шторы закрыты, форточки откинуты, как альбомные листы. Набрал на домофоне номер квартиры:

– Кто там?

– Полиция!

– Бля-я-я…

Домофон приветственно запиликал, пропуская Артёма.

Собираясь ехать за кассой, он всегда делал предупредительный звонок за несколько часов. Узнавал у Марата Сухоручки, есть ли в квартире гость – хотя в понедельник утром это было маловероятно, – а если есть, то во сколько уедет.

Артём, бывало, сталкивался на лестнице с гостем лицом к лицу. В основном, это были кавказцы – хмурые, щетинистые, с лениво-размашистой походкой, утомлённо сопящие. Не без любопытства Артём оборачивался на них, представлял под джинсами или спортивными штанами разгорячённую и натруженную тазовую часть, гадал, к кому приезжал гость. К Соне? К Эмме? К Стеф? Если к Стеф, то знал ли он изначально, что Стеф – MtF-транссексуал?

Сегодня гости не встретились – последний уехал до восхода солнца. Из приоткрытой двери выглядывало худое смуглое лицо Марата:

– Давай быстрее, Тём, здорово.

Обменявшись с Артёмом вялым рукопожатием, Марат повернул в замке ключ и поплёлся на кухню, визгливо шаркая босыми ногами по линолеуму. Он и здесь, в квартире, день и ночь ходил в парадной белой рубашке, которая у него была одна-единственная, и в неглаженых чёрных брюках. Артём оставил сандалии на почтительной дистанции от цветастого нагромождения женских туфлей, небрежно бросил на полку перед зеркалом солнечные очки и пошёл за ним следом.

Кухонный стол был заставлен рыжими от кофейного налёта чашками, пустыми бутылками и банками из-под алкогольных энергетиков. На засаленной стене, в пяти сантиметрах над самой высокой из бутылок, висела крошечная бумажная икона, криво прилепленная квадратиком изоленты. Единственный свободный от хлама островок на столешнице занимал ноутбук с белёсой от грязи клавиатурой.

– Интернет-то у вас тут хороший? – участливо спросил Артём.

– Мне любой сойдёт. – Марат сгорбленно сидел на табурете и смотрел в одну точку на экране. – Водка, сука, кончилась вся. Может, кофейку?

– Не, спасибо, лучше бы водка была. Все на месте?

– Эмму я в «Пятёрочку» за продуктами отправил. Злата на дом выезжала. Эти две спят.

– Чё окно не расшторишь?

– Да хер с ним.

В последние полгода лицо Марата, прежде отличавшееся плейбойской красотой, делалось всё более узким и обескровленным, стремительно приобретало безжизненный синий оттенок, точно припудренное голубоватой золой. Гладкие чёрные волосы в пыльной полосе солнечного света, прорезавшегося сквозь неплотно задёрнутые шторы, казались пепельными, седеющими. Когда Эликс впервые отправил Артёма за кассой и сказал, что в Коммуне ему придётся контактировать с человеком по имени Марат, Артём внутренне съёжился, представив брутального татарина или кавказца с квадратной челюстью, злым прищуром и бандитской хозяйственной хваткой. Но Марат оказался тем, кто сидел сейчас перед ним – обычный пацан с запинающейся речью и плохой осанкой, из которого вместе с переработанным в мочу алкоголем неумолимо вытекали все жизненные соки. Несмотря на имя, русский, ни разу не быдло, зачитывался когда-то Керуаком и Беккетом. В ранней юности пытался стать рок-музыкантом.

Артём забыл, куда Марат пробовал поступить, приехав в семнадцать лет из безымянного поволжского городка. То ли в Гнесинку, то ли в Московский институт культуры. Провалился. Некоторое время продолжал тусоваться в студенческом общежитии среди ему подобных творческих юнцов, которые, собравшись вместе, очень быстро меняли интерес к искусству на интерес к алкоголю, шмали, кислоте и прочим веществам, превращающим жизнь в бездумное и беззаботное карнавальное существование. Он тогда ещё не был хроническим алкоголиком, но интервалы между недельными запоями в Москве стали быстро уменьшаться. Плюс ко всему, психика Марата с детства страдала трудноизлечимым расстройством, что ещё сильнее толкало его к бутылке, но собутыльником делало небезопасным и непредсказуемым. Впрочем, в общежитии творческого вуза подобных ему было много.

От армии Марата спасла наполовину парализованная рука – из-за неё уже здесь, в Коммуне, девочки ласково прозвали его Сухоручкой. Работать он отчаянно не желал, но ещё отчаяннее не хотелось возвращаться в родной город. Несмотря на то, что пил он большей частью за счёт компанейских щедрых товарищей, свои собственные небольшие деньги, выданные матерью на первые месяцы в столице, он также быстро прокутил. А потом озверевшие коменданты вышвырнули его из общежития, где провалившийся абитуриент, вдобавок во всему нарушающий порядок, давно не имел права занимать койку. Московских друзей страстный и нерасчётливый Марат не обрёл, а собутыльники из общаги смогли лишь кое-как наскрести ему несколько жалких тысячонок – на пару суток в ночлежке-хостеле и на поезд.

Продолжение истории Артёму рассказывал уже Эликс. Марат не стал покупать билет, а, забив на всё и вверив свою дальнейшую судьбу провидению или счастливому случаю, отправился с парой случайных знакомых пропивать эти тысячи.

Местом, в которое они завалились, оказался бар «Ленивый лось» – любимое заведение Эликса в одном квартале от его московской квартиры.

Марату тогда потребовалась всего пара кружек пива, чтобы впасть в то характерное душевное состояние, в котором Эликс его и обнаружил. Состояние самое обычное для людей с таким, как у Марата, темпераментом и такой привязанностью к алкоголю, вдобавок усугублённое безысходностью жизненной ситуации. В таком состоянии вешаются на каждого встречного, не говоря уже о выпивающих за соседним столиком, и до утра рыдают в жилетку.

Артём не понимал до конца нынешнего амплуа Сухоручки. «Мамка в борделе» – настойчиво просилось на язык. Но процесс оказания услуг гостям Марат никак не контролировал – он даже не показывался им на глаза, запираясь во время посещений на кухне. Его роль в жизни Коммуны сводилась к тому, чтобы следить за порядком, держать девочек в узде, пресекать любые конфликты между ними – в случае чего, обо всём докладывать Эликсу, – а также вести учёт, хранить кассу и раз в месяц отправлять с Артёмом своему хозяину значительную её часть.

Артём до сих пор стеснялся спросить у Эликса, не опрометчиво ли было возложить даже такие несложные, в общем-то, обязанности на юного алкаша с покорёженной психикой. Обитатели Коммуны были более чистоплотны и дисциплинированны, чем он сам. Всё подводило к мысли, что Эликс просто приютил нахлебника. Из великодушия или с расчётом, что когда-нибудь этот очередной «по гроб жизни обязанный» ему мальчик в чём-то пригодится.

– Как оно, в целом? Проблемы есть какие? – приступил Артём к шаблонным ежемесячным вопросам. – Надо что-нибудь? Снова повторяю, не таи ничего, если что, я передам.

– Ничего не надо, я с Александром Иванычем сам на связь выхожу, – с неожиданным проблеском достоинства сказал Марат.

Он напряг обессиленное с похмелья тело, поднялся, раскрыл крайний кухонный шкафчик. Взял прижатый к стенке фарфоровой уткой пухлый конверт и сложенный вдвое лист А4, исписанный от руки прыгающим тревожной кардиограммой почерком.

– Окей. – Артём вытащил из конверта внушительную пачку купюр. Пересчитал для виду, не глядя, торопясь убрать обратно. На составленный Маратом список безымянных гостей с датами и количеством часов даже не посмотрел – не было смысла.

Уже шаря глазами в поисках ложки для ботинок, Артём вдруг решил пройтись по комнатам. Просто от скуки.

Комнат в квартире было две. Большая – та, которая в нормальном человеческом жилье была бы гостиной с телевизором и раскладным диваном – пустовала. Паркетный пол был на удивление чист, не замусорен. В дальнем углу лежала гора старых матрасов. Чернели щелями приоткрытых створ два монументальных гардероба. Всё было, как прежде. Тихо пылились длинные и плотно заставленные книжные полки, на которые Артём каждый раз смотрел, не веря глазам и потешаясь. У свободной стены стояла коробка размером с собачью конуру, на которой уже успела образоваться свалка из расчёсок, заколок и бус – новая стиральная машина, понял Артём, установить которую ни у кого не доходили руки.

В маленькой комнате, несмотря на открытую форточку, было душно. Пахло духами и немытыми телами. На широкой низкой кровати под пододеяльником лежали двое. Не знакомый с обитателями Коммуны человек сперва увидел бы женщину, спящую в обнимку с ребёнком. У девушки были густые чёрные волосы, породистое красивое лицо, несколько ассиметрично утолщённое в области лба. Из-за низко сползшего пододеяльника хорошо видна была грудь без бюстгальтера и со съехавшим к ключице позолоченным талисманом на цепочке. В подмышку девушке утыкался неподвижный курносый профиль. Под мерно вздымающимся пододеяльником обозначались округлые очертания человека ростом не выше пятилетнего ребёнка. Лицом же он напоминал скорее мальчика-подростка.

То был не ребёнок и не подросток, а карлица Соня по прозвищу Соня Могилка.

Артём бесцеремонно поздоровался, чем сразу разбудил обеих проституток.

– Опять обросла, – заметил он Соне, разглядывая её мальчишеские вихры – карлица часто брилась наголо.

– Привет, Артём, – тихо произнесла она.

– А, курьер! – Стеф весело смотрела в глаза вошедшему.

Голос у неё был низкий, звучный и грубоватый.

– Для вас – представитель вышестоящей инстанции! – осадил её Артём.

– О-о, представитель, бля-я-я! – Стеф потянулась, зевая.

Сзади заскрипел раскладушкой незаметно появившийся в дверях Марат. Протянув матерчатое ложе от дверного косяка до шкафа, он упал на него ничком, не сказав ни слова ни Артёму, ни девушкам.

– Сколько у вас тут ящичков всяких, – с наигранным удивлением Артём обвёл глазами давно изученную комнату. – Вы, часом, никаких запрещённых веществ в них не храните? Если что, у меня есть полномочия проверить, полазить.

– Лазь, где хочешь, отъебись! – проворчала Стеф.

Артём открыл наугад один из ящиков шкафа.

– Ты сам знаешь, что если менты захотят нас прижать, они нам в какой угодно ящик что угодно подкинут. – Соня Могилка свесила с кровати свои уродливые и пухлые, как калачи, детские ножки.

– У нас бывают ребята, клиенты, которые и экстази, и кокаин с собой приносят и нас угощают, – открылась Стеф. – Вместе балдеем. Но после них всё равно всё чисто остаётся.

Наставлять и запугивать девушек не было настроения, да и по шкафам Артём решил пройтись лишь затем, чтобы отвлечься от мыслей, подарить себе маленькое удовольствие поглубже проникнуть в нечистый быт Коммуны. В первом ящике он обнаружил ворох женских трусов явно из эротического комплекта, а в другом – помимо всякого хлама, до блеска начищенный чёрный страпон.

– Какие сентиментальные парни!

– О, слышь! Знаешь, кто тут недавно к Соньке приезжал? Гинеколог твой усатый.

– Он не мой, а хозяина.

– Похуй, чей! Он нас когда, короче, осматривал, на Соньку, похоже, запал. Самому сладенького с ней захотелось. И тут звонит, приезжает. Полтора куска поверх положил, да ещё и коробку конфет оставил.

– Красиво живёте.

– О, знал бы ты, какой этот хуев доктор извращенец оказался! Что он с ней вытворял! Привёз с собой целый чемодан какого-то белого тряпья, запеленал в него Соньку так, что она стала похожа не то на свёрток с младенцем, не то на Фродо из «Властелина колец», которого замотали в кокон из паутины. Вот такую он положил её на кровать, а сам встал над ней, голый, волосатый, с брюхом своим, и начал себе наяривать. А потом кончал ей на лицо.

Артём нашёл серебристый футляр, потряс возле уха, раскрыл. Поморщился и бросил обратно.

– Слушай-ка! – с лукавым смешком окликнула его Стеф. – Мы тут недавно с девочками говорили о тебе. Ты уже столько к нам ездишь, так быстро уезжаешь, и ни разу не захотел остаться. Ты, часом, не педик?

– Молчи, творение хирургов! – огрызнулся Артём.

В последнем выдвинутом им ящике лежал травматический пистолет.

– Это Марата. – Стеф выбралась из постели, пошла на кухню заварить кофе.

Склонив голову набок, Артём проводил взглядом её дёргающийся неженский зад, схваченный чёрной полосой стрингов. Она перекроила себя в женщину, как только достигла совершеннолетия. И почти сразу отправилась за опытом взрослой жизни в сферу интимных услуг. Былого мальчика, ставшего девушкой по имени Стефания, звали вовсе даже не Степан – она выбрала имя, не созвучное прежнему.

С неё, транссексуалки Стеф, и с карлицы Сони началась Коммуна. В суровом мире московской нелегальной торговли сладеньким они оказались отверженными среди отверженных. Проблема была отнюдь не в клиентах – сладострастные любители телесных аномалий в мегаполисе находились всегда, – а в животной ненависти и притеснениях со стороны «коллег», физически полноценных девушек, с которыми им приходилось работать в одних салонах и апартаментах. У Стеф от тех времён остались на теле недвусмысленные метки – шрамы от ожогов цвета яичного белка и полосы глубоких порезов. Две другие девушки, Эмма и Злата, появились в Коммуне чуть позже. Эти были без отклонений, но с судьбой не менее тяжёлой. Под покровительством Эликса они работали в несравнимо более человеческих условиях, хотя стоили по меркам Москвы не очень дорого. Каким образом Эликс их всех четырёх отыскал, гадать не требовалось.

Его идея организовать тайный притон в старой квартире, полученной по наследству от матери жены, сочетала в себе гуманизм с соображениями чистой выгоды. Артём в шутку называл Коммуну сайд-проектом агентства «Юнайт». Доход был солидный. В самом же агентстве, как уверял Эликс, никто, кроме него и Артёма, не знал о квартире на улице Зорге. За кассой до прихода Артёма ездил либо сам Эликс, либо его личный водитель, который потом был уволен.

Фото и личные данные девушек висели в Интернете не на порталах интимных услуг, щедро рассыпаемых поисковиками, а на закрытых сайтах знакомств под видом простых невинных анкет. Истинная суть и стоимость выяснялись в личной переписке.

Редкие визиты участкового и патрульных последствий не имели – с органами правопорядка у Эликса была договорённость. Он сам передавал им деньги, один только раз попросил отвезти нужную сумму нужному лицу своего верного зама.

– Это не органы, это гениталии, – посмеивался Эликс над своей «крышей», имея в виду, что они неопасные, не высокопоставленные и подкупаемые крайне легко.

– Когда легавые в последний раз заглядывали? – Артём присел на край раскладушки Марата.

– Очень давно, – сказала карлица, – может, ещё в прошлом году.

– Хозяин говорил, ты рисуешь? – изобразил участие Артём. – И неплохо даже?

– У людей нашей профессии тоже бывает свободное время, его нужно чем-то заполнять, – равнодушно ответила Соня, исследуя скользящими пальцами потрёпанную блузку на предмет дырок.

Вернулась из продуктового маленькая тёмно-русая Эмма. Повозившись на кухне с холодильником, она уселась у спинки кровати в своём излюбленном положении – обхватив колени, уткнувшись неподвижным взглядом в случайный предмет. На присутствие курьера никак не отреагировала.

Застал Артём и Злату. Девушка приехала от ночного клиента, который вызывал её в подмосковный дачный дом. Заглянула в комнату – кудрявая, круглолицая, с живыми карими глазами – узнать, спит ли Марат, и сама ушла отдыхать на матрас в гостиную.

– Всё сидишь? Тебе уж валить, наверное, пора. – Перекусив на кухне купленными Эммой сэндвичами, Стеф улеглась обратно под пододеяльник. Карлица устроилась рядом в прежнем положении, точно любимая кукла, и быстро погрузилась в дремоту.

Артём на них не смотрел, он мысленно был в «Золотых полянах». Вспомнил зачем-то, как два года назад они с Эликсом и его женой Людой отправились бродить по лесу – не за ягодами и не за грибами, а просто так. Пройдя по сумрачным лесным тропам и просекам не меньше семи километров, набрели на огромное озеро изумительно правильных, как у медальона, очертаний. Эликс как-то по-ребячески дивился, почему он, уже столько лет имея дом в этих краях, ни разу не набредал на этот водоём и ни разу о нём не слышал. Озеро и в самом деле было странное – вокруг чадило лето, а купальщиков была горстка, и все они теснились в рыжей песчаной ложбинке единственного пляжа. Другие берега, поросшие частоколом камыша, пустовали.

Эликс не поленился отыскать в Google-карте проезжую грунтовку, ведущую озеру, и спустя несколько дней облачился в мешковатую камуфлированную рыбацкую одежду и поехал к воде с удочками, взяв с собой Артёма. Время от времени выпивая и ударяясь в свои излюбленные философские беседы о современной цивилизации и морали, они просидели на берегу до сумерек. Артём сам никогда не рыбачил и в тот день только пил и говорил без умолку. Ближе к вечеру на их заросший берег, меньше всего подходящий для пляжного отдыха, неожиданно прикатили одна за другой две машины внушительных габаритов. Из обеих, как цветные шарики из детских пистолетов, выпрыгнули едва научившиеся ходить дети. Обе семьи возглавляли одинаково неприветливого вида мужики с трёхдневной щетиной, в широких, под стать походке, шортах до колен. Спрятанный в камышах Эликс недовольно заёрзал на раскладном стуле, а Артём, порядком затуманенный алкоголем, вдруг неожиданно для себя бросился к новоприбывшим с криком: «Убирайтесь на хер отсюда! Это моего хозяина озеро!» Несмотря на присутствие детей, шанс конкретно огрести у Артёма был немалый, и только мягкий, дипломатичный тон подоспевшего на подмогу Эликса уберёг его.

То был единственный раз, когда Артём назвал Эликса «хозяином», подобно членам Коммуны.

В наступившей тишине Артём скоро почувствовал тоску и желание как можно быстрее вырваться отсюда. Забрать очки и кейс – и на улицу, в метро, в офис… Но вместо этого он снова стал рассматривать лица двух спящих девушек – какие близкие и доступные, трогательно-беззащитные, распахнуто-открытые, близкие, близкие…

Скрипнула крючьями раскладушка – тело Марата резко дёрнулось. Артём увидел на его уткнувшемся в брезент лице застывшую гримасу боли. Марат дёрнулся ещё раз, и жилистая нога в задравшейся до колена брючине пребольно ударила Артёма по нижней части позвоночника.

Артём вскочил и попятился от раскладушки. Стеф проснулась.

– О-о-о-о-о-оа, блядь! – прохрипел Марат, судорожными рывками поднимаясь на ноги.

– Тебе сейчас лучше уйти, – равнодушно сказала Артёму Эмма.

Марат Сухоручка слепо метался по комнате, хаотично жестикулировал, натыкался на углы шкафов и кровати, угрожающе нависал над транссексуалкой и карлицей. Врезаясь в стену, бил в неё кулаками, выкрикивал что-то нечленораздельное, сплёвывал на пол и пускал обильную слюну по подбородку.

Встала с кровати мощная полуголая Стеф, цепко ухватила парня за талию. Затем с выражением невиданной нежности на лице опустилась на колени, нащупала сквозь брючную ткань его напрягшийся член и расстегнула ширинку. Искомый орган, показавшийся на долю секунды, скрыли её красивые растрёпанные волосы. Стеф ритмично задвигала головой. Судороги Марата прекратились. Закрыв глаза, он стал часто дышать.

Артём забрался с ногами на рабочее ложе проституток, сгрёб в охапку вяло сопротивляющуюся карлицу и усадил к себе на колени. Точно с конвульсивно дёргающегося младенца, стянул с неё трусы. Возня была долгой и неуклюжей, прилив животного наслаждения Артём ощутил лишь ближе к концу. Обрубленное генетикой тело Сони Могилки не возбуждало как таковое, но Артёму нравилось упираться носом в вихрастый затылок, в бледную потную шею, видеть обречённость на неподвижном курносом личике.

Стеф приняла в себя целиком извержение Марата, сама же закрыла ему ширинку и некоторое время продолжала стоять посреди комнаты на коленях. Что-то неслышно пробормотав, Марат расстегнул верхние пуговицы рубашки, рухнул ничком обратно на раскладушку и застыл, уронив на пол сжатый кулак.

Артём долго искал в прихожей свой кейс. Потом обнаружил, что его повесили на ручку входной двери.

 

НА БОРТУ

Курили разобщённо, по обе стороны главного входа, маленькими, быстро распадающимися группами. Дресс-кода здесь ни у кого не было, сотрудники занимавших здание фирм пестрили майками, джинсами, отпускными гавайскими рубахами. Артём единственный был в чёрно-белом. Он выдыхал дым, крутил в руках сложенный и пока не нужный зонтик и разговаривал с молодой секретаршей Эликса Марго.

– Тебя-то он, я думаю, всегда примет, – ободряюще сказала Марго.

– Когда я только начинал, я постоянно к нему ходил, он помогал мне много. – Стрельнув сигарету у незнакомой женщины, Артём теперь морщился от ментолового дыма. – Но тогда это было простительно. Ты, короче, предупреди его, пожалуйста. Разговор долгий предстоит.

Ряды одинаковых офисных окон поднимались к закрытому низкой облачностью небу. Кабинет Эликса выходил на другую сторону, но Артём всё равно будто прицеливался взглядом к одному, к другому, к третьему окну.

– Я представляю, что эти окна – иллюминаторы, – признался он Марго, – и что рано или поздно они уйдут под воду.

– Типа, как «Титаник», что ли? – похлопала ресницами секретарша.

– Ну, типа, да. – Артём прыснул плевком.

– А я хочу, чтобы солнышко было, как вчера. Так не хочется этой осенней промозглости.

– Знал, что тебя увижу, поэтому решил захватить. – Прежде чем пожать руку, Ринатик протянул Артёму две свежие и яркие, словно отпечатанные на цветном принтере, пятисотрублёвки. – Извини, что долго не возвращал.

– А здесь-то ты чё делаешь? – Артёму удалось скрыть, что он не сразу вспомнил, что это вообще за должок.

– Тебе Эликс разве не сказал? – удивился Ринатик. – У вас вакансия копирайтера освободилась. Думаешь, я, как чмошник, просто так, на тебя посмотреть приехал? Решил подработать. Сегодня собеседование, чисто формальное, конечно.

Марго заинтересованно разглядывала тощего гибкого Ринатика, одетого, как всегда, во всё чёрное, похожего на садового паучка.

– Ну, удачи тебе. – Артём растёр сигарету о решётчатую, как барбекю, пепельницу. – Сочинять ты вроде умеешь. Только твой артистизм тебе там не поможет. Там нужен текст и только текст, грамотный.

– Зануда ты, Артём! – похихикала Марго.

– Для выпускниц МЭСИ – Артём Дмитриевич.

Вместе с Ринатиком они прошли через фойе к лифтам.

– Чё-то ты сегодня особенно мрачный, – с улыбкой оглянулся Ринатик. – До сих пор не отошёл от тогдашнего?

– Я сейчас к Эликсу иду, не совсем приятный сюрприз ему подготовил, – сказал Артём, быстрым полушёпотом поздоровавшись с вышедшим из лифта коллегой. – Ты, Ринат, привык гадить людям, улыбаясь им при этом в лицо. А я не могу гадить, улыбаясь. Я вообще улыбаться не люблю.

В закрывшемся лифте Ринатик встал спиной к Артёму.

– Слушай, я давно тебе рассказать хотел, но как-то неловко было. – Артём наклонился к нему так, чтобы он видел его лицо рядом со своим в зеркале. – Алинка твоя частенько летом у Эликса в «Полянах» бывала, на твоей машине ездила. Сам Эликс мне обмолвился. Причём они оставались там стопудово вдвоём, ни о какой тусе речи не шло.

– Открыл Америку, ёпт, я в курсе, что они трахаются, – без смущения сказал Ринатик.

Прежде чем пойти к Эликсу, он вернулся в кабинет, открыл в браузере свой любимый вопросник «Аск.фм». На странице девятиклассницы Насти Бесковой появились новые публикации, которых не было ещё несколько часов назад. Вопрос, написанный Артёмом накануне, открылся:

«Думаешь ты меня забанила вк, и этим кому то что то доказала???»

Настя отвечала:

«Да пошла ты нахуй ебанашка!! я всегда знала что ты обыкновенная крыса! все знают что тебе нравится Тимур, а он тебя не замечает, потому что ты беспонтовая -вот ты и бесишся тварь! Думаешь я раньше не знала, что ты говорила обо мне с Тимуром??? Наверное ты думала я не узнаю! А Тимур сам ржёт над тобой, если ты это ещё не заметила, потому что я нравлюсь Тимуру. Поняла, сука?? А ты для него лишь подружка, с которой он типа  «общаеться», когда туго на личке, а сам ржёт над тобой!»

Артём посмотрел на время, затем, увлечённый, перешёл на страницу Вани, парня Насти.

«Вано, я, конечно, не хочу лезть во всё это, но тебя не смущает, что твоя Настюха всё время срётся у себя в аске из-за некоего Тимура?» – написав этот вопрос, Артём закрыл сайт.

Он постоял возле кофемашины, задумчиво прихлёбывая из шоколадной пластиковой кружки. Потрогал внутри кейса скользящие поверхности файлов. Зачем-то продублировал в смс предупреждение о серьёзном разговоре, переданное через секретаршу, прекрасно понимая, что Эликсу хватило бы одного короткого звонка.

Когда Артём двинулся в короткий путь до кабинета начальника, Ринатик уже вышел оттуда и разговаривал в коридоре с Сабо. В офисные будни азербайджанец был собран, сдержан, немногословен, его изысканная, в мельчайшую клеть сиреневая рубашка отдавала мрачным пурпуром. Он уже здоровался сегодня за руку с Артёмом и теперь, когда тот приблизился, быстро отвёл презрительно-сочувствующий взгляд.

– Можно-можно! – с морщинками обиды на щеках впустила зама Марго.

– Арть-Ом! – с ласковым кривлянием окликнул вошедшего Эликс, не отрываясь от рабочего стационарного компьютера. – Опять ты в «Макдак» взялся ходить в перерыв. Ты чего, бедный студент у нас? Вчера одного дядьку туда позвал, срочно переговорить надо было – смотрю, ты сидишь. Я тебе рукой машу от окна, а ты уткнулся в свои наггетсы, никого не замечаешь. Как тебя убедить перестать есть эту дрянь?

Артём вытащил из кейса один лист, положил перед начальником:

– Марго у тебя уже почти год работает, а я ей основы корпоративной этики разъясняю. Это заявление о добровольном уходе.

Эликс быстро, сверху вниз прочитал два рукописных абзаца, вздрагивая бородой и губами. Артём заметил на его столе такие же малахитовые часы, как и на полке в «Золотых полянах», только не в форме надгробия, а круглые, как модель Земли. Освободив заявление от файла, Эликс со вздохом поднялся из кресла, отошёл в угол кабинета, где стоял шредер. Похожая на урну для голосования машина всосала бумагу в своё рычащее нутро.

– Конечно, Эликс, я это предусмотрел. – Артём стал один за другим выкладывать на стол листы A4. – Восемь копий от руки сделал.

Как он и предполагал, начальник не стал уничтожать все восемь бумаг. Эликс замер напротив Артёма, глядя с непониманием и горечью:

– Ты в курсе, что принятие решений – это целая теория, Артём, можно сказать, целая наука?

– В курсе. Большинство этой наукой до конца жизни не овладевает. А решения-то жизнь всё равно заставляет принимать. Всех.

– Что ты вообще о жизни знаешь?! – обозлённо воскликнул Эликс.

Он сел обратно в кресло, закрыл колпачком жёлтый выделитель. Повернувшись к экрану, лаконично пощёлкал мышью – то ли закрыл документ, то ли отправил письмо. Постучал ладонью по одной из копий заявления, придвинул к себе круглые часы, словно яйцо в подставке за завтраком:

– Присядь, пожалуйста.

Артём расселся на диване, положив кейс на колени, как в метро.

– Я тебе не рассказывал, как в своё писал рапорт об отправке в Афганистан? – успокоившись, заговорил Эликс. – Я в Забайкалье срочную проходил. Когда начался Афган, написал рапорт на имя командира части – отправьте, отправьте меня. Сам знаешь, какие ветры могут гулять в голове в девятнадцать лет. Хоть в ад готов был отправиться, хоть на Южный полюс. Командир взвода прочитал мой рапорт, вызвал к себе. Я прихожу, а мужик этот, знаешь, просто невероятный был, среди старлеев никогда больше таких не видел. Такому бы из горячих точек не вылезать, да и в тебе самом он, казалось, мужчину увидит, только если ты войну пройдёшь. И вот я к нему прихожу, и он на моих глазах рвёт мой рапорт и посылает меня на три буквы. И напоследок ещё сказал: благодарить меня за это будешь. Среди моих нынешних приятелей, ну, моего возраста – три человека, прошедших Афган. Мне просто невозможно поверить в то, что они рассказывали и рассказывают до сих пор, хотя сам я от жизни огрёб не слабее. И прожили с тех пор ведь больше лет, чем тогда им было, а впечатление такое, словно по-прежнему в том времени остаются. Застряли, не отпускает их. Можешь представить, как я вспоминаю того командира взвода – Мироненко была его фамилия, – который порвал мой рапорт. Хотя о том, что такое Афганистан, я ещё тогда, в восьмидесятые понял. Тогда у многих глаза открываться начали.

Артём не перебивал, держался кротко и вежливо, в этот раз надеясь вежливостью подчеркнуть непроницаемость и непреклонность.

– Люди месяцами, годами обдумывают решения, прежде чем принять их, – с мягкой суровостью сказал Эликс. – Неверные решения. И потом ещё долго, бывает, ещё несколько лет чувствуют абсолютную уверенность, что всё сделали правильно. Или заставляют себя так думать, хотя в глубине души понимают, какую глупость натворили. А у тебя что? Скажи честно, когда ты решил написать мне эту хрень? Сколько дней или, может, часов назад? Может, с кем-то из близких советовался, может, кто тебя надоумил?

– Неважно, – произнёс Артём и оставил рот приоткрытым и округлённым.

– Ты же понимал, когда сюда шёл, что без разговора я тебя не отпущу. Мне никогда не жалко повторить, что ты умный парень, Артём, я имею право это отмечать хотя бы потому, что сам в твоём возрасте был абсолютным идиотом. Но, извини, своим нынешним взглядом я вижу, что ориентироваться ты не умеешь. Понимаешь, что значит ориентироваться? Тебе ещё нужен человек, который надаёт тебе по рукам, когда ты протянешь дрянную бумажечку, совсем не нужную в твоей жизни.

– Ориентироваться где? Ориентироваться в чём? В твоём, Эликс, мирке?! В твоей говняной яме?! – всё же не сдержался Артём.

С Эликса сошла вся серьёзность. Расслабленной походкой он переместился со своего рабочего места к Артёму на диван. Отбросил назад руки, сцепил за головой – Артём сначала съёжился, подумав, что Эликс обнимет его, как нередко делал по пьяни.

– Тём. Это сейчас был намёк на что-то личное? На то, что собака зарыта в нашем с тобой нерабочем общении?

– Я повторяю, я не собирался объяснять причины, я имею на это право, – отодвинулся Артём.

– Предлагаю для нерабочего общения оставить «Ленивого лося». Хоть сегодня, давай? Ваш мирок, говняная яма… Ну, с говняной ямой всё понятно, сортирная лексика – основной языковой инструмент в офисных разговорах и на совещаниях. Вру, не основной, на втором месте после мата. В моей фирме, кстати, благодаря тебе. А вот «ваш мирок», о-ой – это уже из области чего-то такого личного, может, даже метафизического. Иногда я согласен с твоим отцом – ничего ты ещё в жизни толком не пережил. Иначе бы знал, что из-за претензий к какому-то там мирку люди с работы не уходят.

– Прости, про мирок с языка сорвалось, – сказал Артём. – Я лучше оставлю свои мотивы при себе. Мне нужно только получить твоё «Не возражаю» и разобраться с корпоративной собственностью.

– Знаешь, что! Нет. – Эликс поднялся. – Я согласен с одним высказыванием Ошо – не надо спасать ребёнка, упавшего в колодец, но можно уберечь его от этого, вовремя накрыв колодец шиферным листом. Не подумай, что я специально драматизирую, я понимаю, ничего особенно страшного с тобой не случится. С таким-то отцом. Уж пристроят тебя куда-нибудь без образования. Только на фига тебе в двадцать два года продолжать туда-сюда метаться, разрывать вот так отношения с людьми по причинам, я уверен, пустяковым? Мирок, говоришь. Говняный мирок. Это ты про моё агентство, про моих людей, про мою жизнь? Мне кажется, я тебя понимаю. Ты просто не видишь этот мирок. Хоть ты и обитаешь в нём уже больше года, но увидеть его так и не сумел. Есть одна легенда про индейцев, что, якобы, когда к их берегам приближались корабли Колумба, они их не увидели. И дело было не в зрении и не в погоде – просто не увидели. Вроде как не позволили им их туземные мозги, их туземная психология, привыкшая к совсем другим предметам и ландшафтам. На байку похоже, конечно. Но к твоему случаю она применима, поверь. Ты не видишь корабль, хотя смотришь на него даже не с берега, а изнутри. Более того, ты на нём помощник капитана. Мирок не у меня, мирок у тебя. Замкнутый, ограниченный мирок, и стены этого мирка мешают тебе видеть. Я тебе больше скажу – тебе уютно в этом мирке, хоть ты и смотришь на мир за его пределами так, как будто он тебе вечно чего-то должен.

– Вот и поговорили! – непритворно обрадовался Артём. – Я не вижу тебя и твою величественную посудину – ты мне подписываешь заявление об увольнении. У меня свой мирок, у тебя свой. Какие могут быть после этого уговоры?

– А я тебя не уговариваю! Мне сейчас некогда тебя уговаривать, я и так из-за твоего сверхсерьёзного разговора встречу передвинул. Ринат тут ещё ходит, неприкаянный. Извини, я понимаю, это будет очень больно для твоего своеобразно работающего самолюбия, но мне твои туманные претензии и поверхностные намёки не очень хочется принимать всерьёз. Взрослые люди так не разговаривают. А если и разговаривают, то в досужее время и в досужих местах. Я назвал тебе место – «Ленивый лось», как обычно.

Последние слова начальника Артём демонстративно не слушал, уткнувшись в смартфон. Когда Эликс закончил, он направился было к столу, чтобы забрать восемь копий злополучного заявления, но решил, что оставить их на прежнем месте в знак полного пренебрежения к проповедям Эликса будет солиднее.

– Ты в курсе, что у Марата лежит травматический ствол? – Артёма подмывало чем-нибудь ошарашить Эликса на прощание.

– Я знаю, я сам ему купил, – подобрался Эликс.

– Они тебе надоели, да? – изобразил досаду Артём.

– Что значит, надоели? – поднял брови Эликс. – Ты можешь представить, какие отморозки к ним иногда суются? Это не ахти какая надёжная защита, но пусть будет хотя бы травмат.

Ничего больше не сказав, Артём вышел в дверь.

 

ВВЕРХ И ВНИЗ

Артур бубнил в телефон, точно в рацию, поднеся его к самым губам:

– Да-да, всё правильно, только не торопись пока с этим. Там это через карточку лучше делать. Слушай, давай ты меня дождёшься, ладно? Куда ты лошадей-то гонишь? Нет, я на работе допоздна сегодня. Не парься, слушай, завтра выходной, завтра сделаем всё!

Машина съезжала с эстакады, семейство стеклянных башен «Москва-Сити» заполняло обозримое пространство. Дмитрий смотрел, как правая сторона лица водителя играет мускулами – Артур жевал жвачку и говорил, одновременно пробегая напряжённым взглядом по зеркалам заднего вида.

– На вечер всем своим дай отбой, возможно, ещё одно дело будет, – на всякий случай предупредил Дмитрий, когда тот убрал телефон.

Вечернее небо исчезло. Приблизившись к подножию восточной башни «Федерация», они словно очутились в ярко освещённом подземелье. Объятые стеклом исполинские соединения офисов, лестниц и шахт высились соляными столпами.

Дмитрий накинул пиджак и пошёл ко входу, попутно удаляя на телефоне спам из входящих сообщений. В фойе девушка в кремовых туфельках – распорядительница лифта – подвела его к широким дверям. До шестидесятого этажа Дмитрий ехал в скоростной кабине, где закладывало уши, а этажи на табло отсчитывались быстрее секунд. Ещё на два этажа он поднялся на другом лифте, стеклянном и прозрачном, в компании с дородным африканцем в золотом смокинге и молодой нарядной парой.

Ресторан словно висел в воздухе, со всех сторон сжатый московским небом. Внизу, в пропасти, остался город. Не обратив внимания на поданное меню, Дмитрий уселся за столик лицом ко входу. Он приехал раньше назначенного времени.

В сопровождении услужливой девушки-хостес в ресторан вошла компания пожилых мужчин в деловых костюмах, а чуть отставая от них, другая девушка вела молодого осанистого брюнета, на входе проворно спрятавшего в карман телефон. Дмитрий ещё не видел вживую героя своего сегодняшнего вечера, но гораздо раньше, чем молодой разошёлся с возрастными и бодро зашагал к его столику, понял, что это он самый. Приближаясь, человек улыбался.

– Давайте знакомиться, – произнёс он. – Меня зовут Игорь Андреевич Нечай, думаю, наши общие знакомые вам рассказали, в какой компании я работаю и чьи интересы представляю. Очень рад нашей первой встрече.

Чтобы поздороваться, Дмитрий встал с места. От покрытого чёрными волосами запястья в рукаве синей рубашки шёл острый запах дорогой туалетной воды. Пока новоприбывший прилаживал пиджак к стоячей вешалке и располагался напротив, Дмитрий рассматривал его: резкие, немного обезьяньи черты лица, галстук на булавке, подвижные смуглые руки, часы.

– По долгу службы мне приходится интересоваться делами городской управы, – Нечай раскрыл и закрыл меню, – так что я наслышан о вашей деятельности, Дмитрий Сергеевич. Ваш Департамент хоть и не самый, что называется, публичный, но в деловых кругах все знают о ваших последних успехах.

– Давайте, если вы не против, сразу перейдём к основному предмету встречи, – вежливо сказал Дмитрий.

– Э-э… давайте. – Нечай перестал блуждать взглядом. Подошёл официант, принял у обоих заказ. – Мы планируем строительство крупного торгово-развлекательного центра. Молла. В Центральном округе. Нам нужен тендер. И, соответственно, все связанные с этим гарантии.

Дмитрий облокотился на стол и коротко кивнул.

– Предложение наше такое. – На выдернутом их блокнота листке Нечай пляшущим движением авторучки, будто ставя подпись, нарисовал ряд цифр.

Дмитрий взял листок. Отвёл глаза, долго смотрел поверх голов сидящих у окна на соседнюю стеклянную твердыню, растущую вровень с «Федерацией». Сунул сложенную бумажку в передний карман, затем, опомнившись, выхватил её и порвал на коленях под скатертью.

– Пусть вас ничего не удивляет. – Нечай пальцем катал авторучку между вилкой и ножом. – Это с учётом всех предстоящих трудностей и рисков. Мы всё продумали. Округ сложный. Слишком много интересов будет задето. Строительство планируется грандиозное. Нам известно, опять же, благодаря нашим общим знакомым, что у вас не только рабочие, но и чисто человеческие, доверительные отношения с Дмитрием Михайловичем Канунниковым. Нам бы хотелось, чтобы вы донесли до Дмитрия Михайловича суть дела и чтобы он занялся организацией тендера под вашим… как бы это правильнее сказать… контролем.

На последние произнесённые собеседником слова Дмитрий реагировал нетерпеливыми кивками и, едва тот закончил, выпалил:

– Расскажите подробнее про ваш проект!

– Э-э… нельзя сказать, что это какой-то совершенно нетипичный для Москвы архитектурный замысел. Наши партнёры по части архитектуры нарисовали нам довольно стандартный проект, что называется, в лучших европейских традициях. Если вас заинтересуют детали, я могу вам показать план, он у меня с собой, в 3ds. Определённые преимущества перед уже существующими в городе ТРЦ есть, безусловно. В чём новизна, так это во внутреннем содержании. Помимо четырёх наземных уровней с торговыми галереями планируется ещё… э-э… надстройка. С ледовой ареной. На самом верхнем ярусе. В смысле, этот ярус будет высотой примерно в три стандартных уровня, поскольку мы планируем не каток, а полноценный хоккейный комплекс с трибунами и всеми необходимыми примыкающими помещениями. Другими словами, это такое экспериментальное в чём-то соединение ТРЦ и спорткомплекса. Ещё планируется выставочный зал. Отдельный сектор высотой до потолка самого верхнего яруса. Для выставки современного искусства. Площадь и высота дадут место для самых безумных инсталляций и циклопических арт-объектов…

Минуту назад подозвавший лаконичным поднятием руки официанта, Дмитрий резко перебил Нечая, чтобы попросить подошедшего парня, не терявшего изящества лакея высокого класса в суетливых пробежках между столами, поменять в заказе напиток. Дмитрий часто позволял себе, не опускаясь до прямого хамства и барского пренебрежения, крошечные отступления от делового этикета, чтобы напомнить собеседнику о своём немаленьком статусе. Иначе, был уверен он, человек решит, что с ним возможны манипуляции, умасливание или даже завуалированное давление.

– Игорь Андреевич, не хотите пройтись? – Дмитрий поднялся с таким видом, будто собирался зайти Нечаю за спину и обнять за плечи. – По этому ресторану просто гулять можно. Пойдёмте к окну.

Нервно улыбаясь, Нечай пошёл рядом с Дмитрием. Они обогнули барную стойку, пришли в противоположный угол ресторана, где открывался вид на соседнюю башню. У окна стоял настольный футбол с круглоголовыми безликими фигурками, светлыми и тёмными, точно шахматные пешки. Дмитрий отыскал в желобке невесомый, как скорлупа перепелиного яйца, шарик, потянул ручку. Три раза, играя за светлых, с бильярдным стуком вкатил мяч в незащищённые ворота. Пригласил взглядом Нечая встать напротив. С ужимками нервного смеха Нечай взялся за ручки и за пару минут проиграл со счётом два-три.

– Видите эту дуру напротив? Башня «Око», в неё мы скоро переезжаем, – словно перед старым приятелем, похвастался Дмитрий. – Мы и ещё парочка департаментов.

– Да-да, слышал про это, – сказал Нечай. – Типа, как в сказке, высоко сижу, далеко гляжу?

– Правильно. Там на крыше тоже, кстати, есть каток. Молодёжное место. Надеюсь, мои окна не будут выходить на этот ресторан. А то мне всё время будет хотеться бросить всё и перебраться. Хоть по канату.

– Ха-ха, канатную дорогу надо сделать, чтоб туда-сюда.

«Око», в своей конструкции выдерживавшее великолепную умышленную кривизну, светилось, словно огромный вертикальный экран.

– Смотрите, Игорь Андреевич. Я готов дать предварительное, промежуточное согласие. Не знаю, удовлетворит ли оно ваше начальство, но, как вы сами понимаете, случай не самый простой. Многое нужно обсудить с моими коллегами.

– Дмитрий Сергеевич, это вне всякого сомнения. Мы готовы ждать. Определённое время. Мы всегда будем готовы ответить по мере возникновения на любые новые вопросы.

– Ваш проект случайно не «Крокус-Сити» называется? – бросил быстрый взгляд Дмитрий.

– Я понимаю вашу иронию. – Нечай напряжённо улыбнулся. – Я покажу план. У нас всё иначе и, к сожалению, совсем не те масштабы.

– Шутка-минутка. – Дмитрий примирительно поднял руку, чуть не коснувшись локтя Нечая.

– Нам бы хотелось, – серьёзно и быстро продолжал Нечай, – всё время быть в курсе, на какой стадии находится процесс принятия вами окончательного решения. Также, в случае вашего согласия, мы бы хотели в дальнейшем получать всю информацию, касающуюся организации и проведения тендера. Если будут трудности, мы хотим знать о них. Я сам юрист и готов обсуждать…

– Если мы согласимся, – Дмитрий круто повернулся лицом к барной стойке, и Нечай через несколько мгновений повторил его движение, – то можете не сомневаться, препятствий не будет. Там, наверное, уже принесли.

Они вернулись к своему столу, сели. Дмитрий взялся за стейк лосося, сразу сбросив на тарелку приделанный для красоты гребешок из зелени.

– С хоккеем понятно. А откуда такой интерес к современному искусству?

– Идеи, как говорится, витают в воздухе. – Подвижное лицо Нечая кривилось при проглатывании еды, словно у него болело горло. – У крупных галеристов давно были такие настроения. Много было разговоров о новом центре современного искусства в Москве. Крупномасштабном. Но голое искусство само по себе не особо интересно инвесторам и девелоперам. А тут мы его присовокупляем к торгово-развлекательному комплексу. Для нас это красивое, эффектное решение. А для галеристов и арт-деятелей – просто триумф. Где-нибудь на отшибе они не получат и четверти от той лавины посетителей, которая даже чисто случайно забредёт к ним в ТРЦ. Вы ведь видели, наверное, как часто устраивают выставки в торговых центрах прямо на проходе в галереях. В торговых центрах, в фитнес-центрах, чуть ли не в парикмахерских. Чтобы, грубо говоря, человек случайно увидел, остановился и обалдел. А тут для них отдельный огромный зал будет. Совсем другие масштабы.

– Да уж, от современного искусства обалдеешь.

Нечай ел свой ужин быстро и немного неряшливо для пафосного ресторана. Ронял с вилки листья зелени, низко, по-домашнему наклонялся над тарелкой.

– Вспоминаю ваш последний проект, ваш ЖК, – улыбнулся в сторону Дмитрий, – где у вас футбольная площадка и теннисный корт на крышах флигелей. Теперь хоккей на верхнем ярусе торгового центра. Это прям ваш стиль.

– Это скорее общая тенденция, чем наша выдумка, – не переставая жевать, монотонно произнёс Нечай. – Если можно так выразиться, мы, как рыба ртом, хватаем витающее в воздухе.

Мозг Дмитрия, подключив резервы памяти, работал, как компьютерный поисковик. В окне поиска – «Самойлов» и «Флокс-Девелопмент». Сначала открылась страница в Википедии. Затем нарядный хоум-пейдж официального сайта, затем раздел «О нас» с самой поверхностной информацией. Хлынули, замелькали бесчисленные виртуальные страницы деловых журналов. Прорезался строгий, как крест на часовне, твёрдый знак газеты «КоммерсантЪ». Далее в ход пошли секретные, личные файлы, извлечённые не из воображаемого Интернета, но только из головы Дмитрия. Всё это он уже прокрутил в памяти, едва только узнал о сегодняшней встрече, но после случившегося разговора операцию нужно было повторить, выделяя курсором уже совсем другие фрагменты текстов и справок.

Они попрощались за руки раньше, чем разошлись. На улице продолжали идти рядом. Сворачивая к своей машине, Нечай оглянулся и неуверенно поднял руку в знак окончательного прощания.

– Пока стой. Пока никуда, – сказал Дмитрий Артуру, сев в машину.

Он набрал номер. Гудков было много.

– Приветствую! – громко сказал Дмитрий, когда трубку, наконец, взяли.

– А! Привет! – откликнулся голос.

– Слушай… ни от чего не отрываю? Тут появилась необходимость увидеться в неофициальной обстановке. Ты как насчёт этого в ближайшие дни?

– Давай подумаю… сейчас. Знаешь, вообще тебе повезло. У меня как раз сегодня стрелка слетела. Через час я там должен был быть. Может, туда и подъедем, и место менять не будем? Хорошее место.

– Надёжное? Для конфиденциального разговора подойдёт?

– Более чем! Стол в VIP-комнате, за занавесками.

Дмитрий назвал водителю улицу – Ленинский проспект – и адрес. Башни делового центра остались позади, как пальмы на острове. Артур переехал Москву-реку и углубился в городской материк.

Из поднебесья «Федерации» Дмитрий слетел обратно на землю, казалось, быстрее, чем при свободном падении. Словно над космодромным пустырём «Москва-Сити» была особая гравитация. Дмитрий чувствовал, что разбит, расплющен о земную твердь Москвы. За время пути от Пресненской набережной до Ленинского проспекта ему предстояло восстановиться, срастись по частям, настроиться на новый разговор и ещё вспомнить, что когда-то, в начале карьеры, чувство риска приятно жгло, а не ложилось бременем вдобавок ко множеству других грузов.

Вечер – время, когда в ресторанах встречаются реже деловые партнёры, чаще друзья. Человек, к которому ехал сейчас Дмитрий, был не другом, а приближённым коллегой, деловым сообщником, верить которому можно было только наполовину, но держаться за него надо было крепче, чем за друзей. Дмитрий гнал от себя мысли, что многие, кого он считает настоящими друзьями, навроде отца Николая, точно так же относятся к нему. Проверить близких людей на бескорыстие человеку его положения было почти невозможно. Дмитрий не жалел вечеров на внерабочие встречи с теми, с кем связан поневоле. Домой, к жене, в будние дни он не спешил уже, наверное, лет десять. Двое в огромной квартире, они не зажигали свет в большинстве комнат и после скучных обсуждений офисных новостей падали в сон в огромной спальне перед работающей без звука огромной плазменной панелью. Почти полное отсутствие влечения к дому иногда вызывало лёгкую досаду, но Дмитрий мирился с этим, как мирился с сединой, одышкой и гипертонией.

В ресторане на Ленинском он даже мельком не увидел зала – его сразу повели в тёмные петляющие коридоры, похожие на детский лабиринт ужасов. Метрдотель раздвинул портьеры, за которыми на широком диване с вышитыми подушками его уже дожидался глава Комитета по защите конкуренции Канунников.

– Ещё раз приветствую, – сказал Дмитрий.

– Здравствуй, тёзка. – Вальяжный Канунников протянул ладонь тыльной стороной вверх.

– Я тут уже кое с кем наелся. – Дмитрий вешал пиджак. – Так что, если ты не возражаешь, возьму только десерт.

Канунников в сдвинутых золотистых очках, со всегдашним огоньком на лице и артистично нахмуренным высоким лбом быстро листал своё меню, время от времени заинтересованно заглядывая в глаза Дмитрию.

– На острова не собираешься?

– Не хочется что-то, – хмыкнув, сказал Канунников. – После того раза на Сейшелах, когда я в их местной больничке полежал да поблевал с кушетки, решил, что, как минимум, два года буду домоседом. Ну, или хотя бы здоровье поправлю сначала. А то поизносился мужик, ему давно пора в санаторий какой-нибудь имени Ленина залечь, а он на доске едет кататься. Маринка, слышишь, тут звонит мне постоянно, назад просится. Не нравится ей в Лондоне, ненавижу, говорит, этих англичан.

– А чё она там у тебя, международное право изучает? – Дмитрий оглянулся на закрытый портьерами проём.

– Ну да, ну да. – Канунников убрал в кейс планшет, застегнул молнию.

– Правильно, зачем ей международное право, если отец всю жизнь занимался отечественным и неплохо жил, – усмехнулся Дмитрий и поднял глаза на встревожившего портьеры официанта. – Мне, пожалуйста, вот этот чизкейк. И чай, и всё. Спасибо.

Канунников продолжал что-то проверять в меню, официант стоял рядом терпеливым изваянием.

– У вас раньше были прекрасные говяжьи рёбра. Вижу-вижу. Вот их, пожалуйста. Я бы чего-нибудь выпил, Димк. Совсем никак? Может, помаленечку?

Когда официант ушёл, Канунников вытащил из-под спины подушку, помял в руках, сделал вид, что сейчас бросит в Дмитрия. Дмитрий прыснул.

– Не говорил я тебе? – сказал Канунников, бросив подушку в угол. – Никогда бы не назвал родную дочь Мариной. Всегда ненавидел это имя. Казалось бы, мелочь, тем более я столько лет уже с ней и с Анькой, ко всему можно привыкнуть. А вот нет, как будто заноза какая-то. Зову её доча, чтоб по имени не обращаться.

– Может, у тебя несчастная любовь была Марина? – без улыбки сказал Дмитрий.

– Ой, да иди ты! Они меня, Анька с Маринкой, просят, чтоб я их в шестнадцатом году во Францию на Чемпионат Европы отправил. Рвутся вовсю. И, главное, ведь ни та, ни другая футбол никогда не любили. Только я начну с мужиками о футболе ля-ля, как они сразу отходят. Но им всегда хочется быть в самой гуще, тем более если в Европе какое-то мероприятие. Помнишь Парад любви в Берлине в десятом? Когда народу столько подавило… Маринка там тусовалась, ещё школьницей была, а я, новости глядя, чуть инфаркт не схватил. А на футбол я бы и сам съездил. Только ты ведь понимаешь, с нашей работой ничего заранее загадывать нельзя.

Официант принёс десерт Дмитрию и спустя несколько минут – говяжьи рёбрышки Канунникову. Некоторое время оба молчали. Канунников деловито разжёвывал кусок за куском, Дмитрий же не спешил притрагиваться к высокому треугольнику чизкейка. Он глядел поверх головы Канунникова, ждал. Когда в растёкшейся морской звездой луже соуса остался последний мясной ошмёток, Дмитрий чеканно произнёс:

– На меня вышел Самойлов. Он строит торгово-развлекательный комплекс в центре. За тендер предлагает вот столько.

Канунников долго вглядывался в цифры, написанные Дмитрием на бумажке, не поднимая глаз и причмокивая губами. Потом рассеяно порвал бумажку.

– Ты тоже думаешь, что это может быть подстава? – тихо спросил Дмитрий.

– Я? Не… не знаю. – Светившийся секунду назад Канунников поник и посерьёзнел.

Они снова замолчали. Дмитрий разламывал чайной ложкой чизкейк.

– Самойлов – игрок молодой, – сказал Канунников, – поэтому всё может быть.

Дмитрий ничего не говорил на это, пока не доел свой десерт. Чуть больше часа назад на шестьдесят втором этаже стеклянной башни, деликатно препираясь с посланцем строительной компании, он тоже терзался сомнениями. Теперь эти же сомнения, неуверенно и бледно выраженные Канунниковым, едва не привели его в бешенство. Наперекор коллеге-чиновнику он всё больше наполнялся авантюристской решимостью, за которую других людей в своём нынешнем возрасте нередко осуждал.

– Если сумма – это единственное, что даёт нам повод для сомнений, то лучше нам засунуть эти сомнения куда-нибудь…

– Ладно, Димок. – Канунников сдвинул очки ещё ниже, к середине носа. – Не будем о том, что сумма совсем не похожа на те, которые предлагают за такого рода объекты.

– Ну, давай будем иронизировать до Второго пришествия, – сказал Дмитрий. – Пусть другие лакомятся. Кому надо меня подставлять, ты скажи? Есть какие-то конкретные идеи, имена?

– Димк! Все имена ты и сам знаешь. – Канунников с сожалением смотрел на Дмитрия. – Но дело тут не только в возможной подставе. Не понимаешь? Не, ну, серьёзно, не догадываешься, о чём я?

Дмитрию пришлось отвлечься на пришедшее в телефоне сообщение, потом прикрыть глаза, успокоиться, заставить себя поверить, что Канунников, подобно близкому другу, честно тревожится за него.

– Как выглядел тот, с кем ты встречался?

– Да ничего особенного, – сказал Дмитрий. – Обычная пешка. Грамотная, прошаренная, говорливая пешка. Настырная, нервная. Прямо говорил, что им ты нужен. Канунников будет организовывать, а Казанцев отвечать. Не-не. О Самойлове я осведомлён не меньше твоего. Он бывает непредсказуем, но чтобы в подставе участвовать… не верю.

– Я тебе про другое хочу сказать. Ты помнишь, какое положение ты занимаешь среди нас… среди них? Знаю, что ты скажешь. То, которое я честно заслужил. Да, тебя ценят. Завистливо так ценят… И только потому, что ты до сих пор не давал повода. Ты не представляешь, Димок, сколько человек ждут, когда ты дашь, наконец, какой-нибудь повод. Ты человек из старой команды. Ты не свой.

– Когда четыре года назад увольняли Старого, все ждали, что я вылечу следом. Все говорили мне те же слова. И потом, когда я всё-таки усидел, доброжелатели продолжали мне это говорить. От одного только тебя я раз сто это слышал.

– И я тебе скажу это в сто первый раз. Ты прекрасно знаешь, как сложно стать своим в аппарате, если изначально ты не свой. И насколько меньше, чем остальным, тебе разрешено негласно. Можешь представить, какие настроения пойдут, когда все прознают, как ты наелся на этом деле?

Дмитрий давно перестал машинально оглядываться на портьеры. Официант не приходил, и ни голосов, ни прочих звуков не долетало из-за пределов комнаты, будто она совсем обособилась, и от людных помещений ресторана её отделял километр пустоты и тьмы.

– Вот есть мы с тобой, государственные служащие. – Дмитрий взял ненужную зубочистку и стал колоть ей нижнюю губу. – А есть Самойлов и ему подобные. Люди бизнеса. Кому, как ты думаешь, в современных условиях нужно больше бояться?

– Бизнесу, – поперхнулся Канунников. – Но эти ребята с самого начала знают, на что идут. Даже если они дети, племянники или друзья государственных служащих. Просто тот, кто для себя железобетонно решил, что он не будет жить на зарплату торгового представителя, тот быстро понимает, что бояться ему придётся разучиться. Адаптироваться. А у кого не получается, тот либо бросает всё, либо продолжает дело, но бухает железнодорожными стаканами.

– А разве мы с тобой когда-нибудь хотели жить на зарплату мента? – Дмитрий надавил пальцами на велюровую обивку дивана. – Почему тогда трясёмся?

– Сегодня и мы, государственные служащие, под угрозой, – произнёс Канунников. – Мы как бояре, на которых всё свалят.

– Вот конкретно про себя ты что скажешь? Тебе есть чего бояться? – Дмитрий испытующе всмотрелся в человека напротив, словно дожидаясь, что свет на его лице начнёт подрагивать, как при свечах.

Канунников опустил глаза и помотал головой:

– Я не думаю. Но…

– Давай на этом и остановимся! Тебе нечего бояться. Основные риски на мне.

Дмитрий вышел из занавешенной комнаты в тёмный лабиринт, при помощи метрдотеля нашёл WC. Долго мочил руки, всматривался в свои расширенные зрачки в полумраке зазеркалья. Он не помнил, чтобы прежде давил на Канунникова. Паническая неуверенность, вот что было причиной его резкости. Дмитрий злился на себя за это чувство, но понимал закономерность его появления. Покинув ресторан, он подчинится ему всецело и не отделается ни в машине с Артуром, ни тем более там, где атмосфера гарантирует бессонницу – с Ириной в спальне.

Канунников полулежал, склонив голову набок, когда Дмитрий вернулся, и озабоченно глядел куда-то в стол, промеж экранов смартфона и вновь извлечённого планшета.

– Тендер-то я ему организую, всё по схеме, как обычно. Липовых конкурентов подыщем, зарегистрируем. – Он словно зачитывал Дмитрию сделанные в его отсутствие мысленные блокнотные записи. – Есть подозрение, что реальных конкурентов в нашем нынешнем случае будет мало. Во всяком случае, таких, с которыми возможен геморрой… Главный геморрой – это наши с тобой коллеги… да… слушай, давай подумаем ещё, а? Не торопись. Ещё часу не прошло, как ты про это узнал, а уже рвёшься куда-то. У тебя ж ещё в голове ничего не переварилось! У меня, признаюсь, и подавно.

– Дим, – впервые назвал коллегу по имени Дмитрий, – я понимаю, что вот так тянуть – это в нашей традиции. По-русски очень. Но мы с тобой взрослые люди, всё про себя знаем. У меня лично не бывает спонтанных озарений после долгих раздумий и созерцаний. За тобой я тоже такого не замечал. Эффективные решения – это в большинстве случаев быстрые решения. Так говорит опыт. Мы, конечно, ещё не раз всё это с тобой перетрём. Но предлагаю уже настроиться на согласие, всё заранее распланировать, все проблемы, какие есть, выявить и опять же обговорить…

– Хорошо-хорошо, – выпрямился Канунников. – Как будем с градостроительством решать?

– Больше, чем обычно, не дадим, – сказал Дмитрий.

– Так я и думал, – обречённо отвёл взгляд Канунников. – Хотя, в принципе, это даже справедливо.

«Вот так и устанавливаются дружеские связи в деловой среде. С Канунниковым мы подружились, когда он понял, какие пироги со мной можно делить. И Самойлов ничего не забыл. Всем, что меня сейчас окружает, я обязан Самойлову. Даже в стенке кофемашины я вижу его отражение. Даже в коньячных бутылках, которые выпиваю каждый день почти до дна. Есть ещё те, кто помнит добро».

Сопротивление тендерного чиновника, притворное или искреннее, ослабевало. Отвечая на односложные реплики Канунникова, Дмитрий отдыхал от боя, не позволяя себе, однако, принять такую же, как у собеседника, расслабленную позу и сохраняя железо в голосе. Зажужжал телефон. Увидев на экране имя Артура, Дмитрий сбросил вызов, подняв смартфон над блюдцем с остатками чизкейка, словно желая непременно показать раздражённый жест Канунникову.

– Да водила! – бросил небрежно. – Хороший парень, но чтоб на встречах меня дёргать…

– Да ты ответь, вдруг чё, – хмуро сказал Канунников. – Я в последнее время какой-то суеверный стал с этими телефонными звонками. У одного старого приятеля ещё по институту жене дома плохо стало, а в квартире строитель был, ремонт доделывал под её присмотром. Монтажник этот давай поочерёдно названивать то ему, то в «скорую». А он на работе на совещании орал на кого-то и звонки с незнакомого номера тоже в бешенстве сбрасывал. И смс не читал. Так и не дозвонился монтажник, и «скорая» стормозила. Жена и умерла. Монтажник ей искусственное дыхание делал. И знаешь, никогда особо впечатлительным не был, а эта история прям в голову ударила. Казалось бы, чем муж смог бы помочь, если «скорая» не едет? Но раз трубку не взял, значит, никуда теперь не денешься от чувства, что больше всех виноват. Теперь оба телефона постоянно включёнными держу и всем отвечаю. Даже если на суперважной встрече, отвечу хоть монтажнику, хоть садовнику. И Аньке тоже, пусть она даже по какому-то своему тупому поводу звонит.

– Ты прав, наверное, – безразлично произнёс Дмитрий.

 

ЛФК

Эликс успел взять у буфетной стойки два грейпфрутовых фреша и неторопливо выцедить каждый до дна, а спортивный врач, старый приятель, сидевший на третьем этаже, всё не звонил ему. Затянулась, видимо, там беседа. Не зная, чем ещё занять глаза и руки, Эликс теребил планшет за стеклянным столиком, рассматривал издали картины на стенах и колоннах. Оживление людей со спортивными сумками, заполнивших вестибюль, ему не передавалось, не вдохновляли даже симпатичные девушки-администраторы. Страх перед физическим изнеможением поселился в нём ещё в армии, и до сегодняшнего дня он даже не знал, как выглядит фитнес-клуб в двадцать первом веке – по-прежнему представлялись советские дворцы спорта и бассейны с мозаичными панно над главным входом. Бассейнами Эликс тоже брезговал.

Многие знакомые, в том числе подчинённые на работе, говорили, что специально ходят вместо брутальных мужских качалок в фитнес-центры, чтобы знакомиться там с хорошенькими цыпочками, и рекомендовали ему ходить туда же. Сейчас Эликс время от времени пробовал приподнять себе настроение, глядя вслед выходившим из двери, за которой была лестница в женские раздевалки и душевые. Атмосфера неведомой ему гимнастической энергии мягко придавливала к креслу, не давая встать и подойти к одной из них, например, в очереди на сдачу полотенец. Он ждал уничтожающих взглядов на свою рахитичную фигуру.

Жену друга он заметил не сразу. Ирина сама увидела его, когда, сдав полотенце, подошла к буфетной стойке. Поймав, наконец, ответный взгляд, кивнула, помахала и отвернулась к бармену. Спустя минуту она пошла медлительной походкой промеж столов, сдвинув ручки сумок на запястье, и резко повернула к столу Эликса, как будто только сейчас обнаружила его здесь.

– Не знал, что ты тут бываешь. – Эликс отодвинул два стула. На один Ирина поставила спортивную сумку, на другой села сама. – У тебя аэробика, что ли?

– Нет-нет, Саш. Просто хожу на тренажёры. Не очень часто хожу, но иногда появляется потребность. Это, кстати, чуть ли не единственное место в центре, где я никогда ещё не встречала знакомых. Сегодня ты разрушил эту мою примету. – Ирина посмотрела на него едва ли не с обвинением.

– Ну, уж прости меня, разрушителя, – игриво поднял ладони Эликс. – А почему потребность в этот раз появилась, если не секрет?

– Хочется от вас, козлов, подальше побыть, – сказала Ирина.

– От каких ещё козлов?!

– От таких, как ты и мой муж.

– Вот тебе и раз. И чем же мы такое заслужили? – почти взаправду расстроился Эликс.

– Это не оскорбление, Саш. – Ирина вздохнула. – Ты сюда просто так, что ли, пришёл? Смотрю, ты без сумки.

– У меня тут один знакомый старый, Игорёк Жилин, работает. Он врач. Я ему паренька одного привёл, чтобы он ему, может, какую гимнастику прописал.

– Я знаю этого паренька?

– Нет, Ир, не подумай, это не Артём.

– Хорошо, – У Ирины разгладился лоб, – а то я просто привыкла, что ты его ко всему приобщаешь, к чему он сам нормально приобщиться не может. А уж мы-то с отцом, не к столу будет сказано, чуть ли не жопу ему вытирали. До двадцати лет ко врачу сам записаться по телефону не мог.

– У вас чё, опять с Димкой что-то приключилось? – пониженным тоном спросил Эликс.

– Ой, ты ведь знаешь, как я его люблю, – сказала Ирина. – Я его любя козлом называю. Тебе этого не понять. Ты ведь Людку давно не любишь. И всем говоришь, что любовь не может длиться столько лет, оправдываешься.

– Во-первых, я никогда не оправдываюсь. Во-вторых, смотря о какой любви идёт речь.

В последний раз вот так, тет-а-тет, он разговаривал с Ириной ещё в молодости, когда его дружба с Казанцевыми была более тесной и душевной. Но он точно помнил, что о Дмитрии ни в хороших, ни в дурных красках она раньше не говорила за глаза.

Девушка принесла Ирине цветной напиток в узком стакане, очень похожий на грейпфрутовый фреш, который пил Эликс.

– У вас там всё ещё какие-то отголоски того случая в батюшкином доме?

– Ой, Саш, причём здесь тот случай? – Ирина раздражённо поправила компактную причёску. – Много всякого было. И я уверена, что продолжается. Но я, сам знаешь, девушка такая, не самая молодая и не самая наивная. Я уже давно ничего другого не жду. Точно так же, как Людка от тебя ничего не ждёт.

– Зачем ты говоришь про Людку? – откинулся на спинку Эликс. – Ты разве что-нибудь знаешь? Она мне ничего не запрещает. И я её никогда не обманываю.

Как и раньше в таких случаях, Ирина сделала скучающее лицо и отвернулась, сделав вид, что больше не хочет слушать сидящего напротив. Она потягивала через соломинку напиток, ставила стакан на стол и опускала глаза, точно читала журнал или планшет, но журнала и планшета не было. Звучавшая в вестибюле клубная музыка заглохла, и металлический женский голос пробряцал из динамиков, что кому-то нужно спуститься к ресепшну.

– В людях укоренилось представление о ревности, – Эликс потёр сквозь бороду щёку, – как о нормальной и естественной составляющей любви. Лицемерная традиционная этика допускает и возмущение, и гнев, и психоз на почве ревности. А подрясники неверных жён раньше чуть ли не избивать учили. На деле это всего лишь инстинкт неразвитого, простейшего существа. Когда ты начинаешь ненавидеть за неверность – это не любовь. В тебе пробуждается типичный собственник и домашний тиран.

– Не знаю, Саш, – скривилась Ирина. – Придумай такую волшебную палочку, которая отменит ревность.

– Нужно перестать бояться, – сказал Эликс. – Я всегда говорил Артёму: нужно глубоко вживить в своё сознание мысль, что неверность, вернее, то, что называют неверностью – не трагедия, не оскорбление для твоей любви. Если это любовь настоящая. Неверность – это естественно. Как броуновское движение. Я знаю много случаев, когда измены и даже целые романы на стороне не разрушали семьи, но, наоборот, спасали. Не ограничивай человека, которого любишь. Человек – существо полигамное. Это знает наука. Это все знают. Этого не знают только богомольные, вернее, знают, но врут.

Ирина перебила его вялым тоном:

– А вот меня всегда интересовало: а моногамным человек, согласно твоей теории, быть не может? Я всегда думала, что природа любит исключения.

– Бывают и моногамные, – серьёзно сказал Эликс, – я их со счетов не списываю. Но они больны. Это тоже наукой доказано. Зацикленность на одном человеке – это патология. Помешательство.

Когда-то давно у него была привычка, убеждая в чём-либо, не отрываться от лица собеседника, следя, как меняется выражение. Со временем стало ясно, насколько ловко зрелые люди не допускают истинные эмоции до лицевых мышц. Легко считывались мысли, к примеру, с лица Артёма, но ироническая маска Ирины была непроницаема – чем дальше заходил их разговор, тем меньше Эликс смотрел на неё – нарочно, чтобы не обманываться.

– Когда я был моложе, чем твой сын сейчас, – продолжил он, – у меня было несколько девушек одновременно. Ни от одной из них я не скрывал, что встречаюсь с другими. Любви, романтике это никак не мешало. А вот когда я начал врать первой жене, проблемы начались сразу же. Тут надо вначале избавиться от иллюзий, а затем отучить себя от вранья. Многие верят в эту алхимию, неправильно, даже спекулятивно называемую любовью. В основном, в юном возрасте, конечно, и чаще девушки, чем парни. Верят в эту хрень, типа, один или одна на всю жизнь. Это и государству по-своему выгодно, и церкви, они-то и пропагандируют крепкую семью, супружескую верность и так далее. А человеческая природа, она одновременно и сложнее, и проще, чем эти мифические идеалы. Нам врут с детства. Кому-то родители втирают эти ложные ценности, кому-то попы, а кто-то сам себя гипнотизирует. Любовь – это не верность, а отсутствие недомолвок и лжи. Не надо клясться в любви, чтобы не стать клятвопреступником. Не надо верить в мифы об одной любви на всю жизнь, чтобы потом не возненавидеть любимого человека за несоответствие этой иллюзии.

– Саш, вот ты такой умный, так разбираешься в тонкостях человеческой души, – поймала его взгляд Ирина. – Скажи напрямую, как ты думаешь, у Тёмки с этой Яной есть будущее?

Поразившись, с какой обречённостью в голосе был задан вопрос, Эликс поспешил ответить как можно более ободряюще и раскованно:

– Здесь всё зависит только от них самих. Каждый человек получает ту жизнь, на которую он себя заранее настроил. Я догадываюсь, как ты теперь относишься к Янке, но и Артём, сама знаешь, личность тоже не беспроблемная. Ты только не говори ему ради всего святого, но я очень пристально слежу за его страницей «ВКонтакте». Когда у них всё только начиналось – казалось бы, чудесная пора, безоблачная радость и романтика – он постоянно вешал себе на стену суицидальные песни каких-то маргинальных групп. Я такую музыку на дух не переношу. Он рассказывал мне про фильмы, которые он стал смотреть. Тоже как раз в этот период. Там обязательно присутствовала роковая или неразделённая любовь, и заканчивалось всё обязательно трагедией. Вот и подумай, как всё должно складываться в жизни Артёма с таким настроем. Ты спрашиваешь про будущее, а по мне, так ему хорошо бы для начала в настоящем разобраться. Наслаждаться надо сегодняшним днём, той любовью и тем успехом, которые есть сегодня.

– Слушай, – сказала Ирина, – ты на машине сегодня?

– К сожалению, да.

– Твой парниша там один не справится? Я сейчас хотела по магазинам пробежаться, Саш. Не составишь компанию? Всегда было непросто выбирать одежду одной. Нужен взгляд со стороны, мужской, желательно. А у тебя прекрасный вкус.

Эликс уставился на неё, закинул ногу на ногу, врезав коленкой по стеклу столешницы – единственный не унесённый официанткой пустой стакан сдвинулся на сантиметр.

– Парень-то справится, но я хочу поговорить насчёт него с Игорем.

Эликс вытащил телефон, нажал на номер доктора:

– Игорёк, ну, вы скоро? Не понимаю, чё там можно целый час-то выяснять.

– Саш, в принципе, можешь уже подниматься, подходить, – сказал в трубке ровный голос врача.

Разговаривая, Эликс краем глаза наблюдал, как Ирина поднимается, закидывает на плечо спортивную сумку, независимым жестом поправляет волосы, ищет номерок от раздевалки. С одинаковым равнодушием друг к другу они попрощались.

Эликс прошёл по лестнице два этажа. Он надеялся хоть на секунду услышать далёкое звенящее эхо бассейна, звук из детства, или учуять носом хлорку, оживляющую в памяти зелёную голубизну кафельного водоёма и блеск мелких волн, но до него доносились лишь завывания фенов в раздевалках.

За дверью с табличкой «Жилин И.С.» его встретил потерянным взглядом сидящий на подголовнике кушетки Марат. Врач, моложавый брюнет с эспаньолкой, был явно утомлён затянувшейся беседой и, похоже, на перспективы Марата смотрел без оптимизма. Эликс понимал, почему обладатель врождённого пареза руки производит такое впечатление и почему у него такой унылый взгляд – ему было наказано приехать ко врачу предельно трезвым. Будь Марат под градусом, он с восторгом принял бы прописанную программу лечения и согласился бы начать прямо сегодня.

Эликс и врач попросили Марата подождать снаружи. Тот безропотно вышел.

– Игорёк, ты говори, чё надо, – сказал Эликс. – Я оплачу ему абонемент сюда на целый год.

– Мы с тобой оба прекрасно знаем, что есть программа лечебной физкультуры – и не одна, – которая может помочь существенно исправить ситуацию с его рукой. Я подробно изложил ему всю суть. Сейчас распечатаю эту программу. Но поскольку он живёт с этим уже сколько там, двадцать лет, и, похоже, может прекрасно жить дальше, нужно хотя бы малейшее желание самого больного видеть в этом актуальную проблему. Он мне: «Да-да!», «Конечно-конечно!» Но это должно быть в глазах и в голосе, а не в словах. Я понял по нему, что ты его сюда чуть ли не насильно притащил. И что у него есть куча других проблем. Как врач я не могу, например, не видеть, что у него проблема с алкоголем. – Жилин улыбнулся профессиональной натянутой улыбкой. – А зная тебя, я догадываюсь, что пьёт он много, причём за твой счёт, поэтому и не ведает ограничений.

– Он пьёт не за мой счёт, – твёрдо произнёс Эликс. – Он работает у меня и получает зарплату. А моё отношение к алкоголизму и наркомании ты прекрасно знаешь. Да, с алкоголем у него беда, и всё это мы будем решать. Я тебе рассказывал, судьба у парня непростая. Но он не безвольная тряпка. Мне казалось, я его уже уговорил.

– Пожалуйста. – Принтер прогудел, будто повинуясь слову. – Но мне что-то подсказывает, что уговаривать тебе его придётся ещё не раз. Всё это время, пока мы тут сидели, я видел перед собой человека, которого к доктору привозят только на «скорой помощи». А к таким вещам, как массаж или лечебная физкультура, эти люди относятся как к чему-то такому… для лохов.

Вниз по лестнице и до самых стеклянных дверей фитнес-клуба Эликс и Марат шли молча. На улице, застёгивая джинсовку, Эликс отдал распечатанный врачом текст. Марат равнодушно просмотрел бумажку в свете фонаря:

– Александр Иваныч, если вы торопитесь, я сам доеду.

– Я не тороплюсь, рабочий день давно закончился. – Эликс вынул из кармана ключи и убрал обратно. – Ты не голодный? Тут прекрасный буфет с пирожными, можем вернуться, я тебе куплю.

– Да не, дома жратва есть, – бесцветно сказал Марат.

– Ты меня пойми правильно. Я не хочу от тебя слишком многого. Чтобы ты работу нашёл, чтобы женой, детьми обзавёлся, чтобы на Сингапур уехал – это мне не надо. Я просто хочу сделать из тебя здорового человека, – убеждал его Эликс.

Белая «Тойота» мяукнула отключённой сигнализацией. Они продолжили говорить, сидя в тёплом салоне.

– Зачем ты моему курьеру про оружие рассказал? – Эликс не спешил заводить машину.

– Он сам его нашёл, когда в ящиках рылся.

– Что-то я не помню, чтобы разрешал ему рыться у вас. Странный он какой-то в последнее время. И ты такой же всегда был. Раздвоенные личности, как у женщин, тяжело с вами. Только в вас поверишь, положишься на вас, как сразу у вас мозги набекрень. И отчебучите что-нибудь, потом разгребай.

 

БЕРЕГ

Восемь машин стояли, припаркованные в соответствии с Т-образной разметкой, вдоль правого края асфальтового пустыря. Дорожка розовой плитки вела к продолговатому бревенчатому строению с открытой террасой на втором этаже. Вышедший с телефоном на террасу Дмитрий вдыхал осеннюю хвойную тишину. Пахло рекой. Из раскрытых дверей проворно выскочил молодой человек с пепельницей, но увидев, что гость не курит, юркнул обратно. Хозяин рыболовной базы, старинный друг Дмитрия и Эликса, проявил максимум гостеприимства в день сорокапятилетнего юбилея Ирины Казанцевой.

За сервированным на пятнадцать человек столом в просторной гостиной с камином виновница занимала не самое заметное место, чуть левее середины, между отцом Николаем и мужем. Официанты несли горячие закуски, плавно, как рычаги, наклоняли бутыли с вином. Среди обилия блюд, украшенных ветками смородины и брусники, и ягодного цвета жилеток официантов казалось, что и в винных бокалах лопнула и растеклась огромная красная ягода. Произносить первый тост решили поручить Дмитрию. Когда он вернулся, Ирина с затвердевшим на лице умилением слушала быстро лопотавшую поповну Аллу, кивая в паузах.

– Хм, наверное, я счастлив похвастаться, что знаю Иру большую часть её жизни, – коренасто возвышаясь над сидящими, начал Дмитрий. – Я знаю её так, как не знает никто, и для меня это однозначно большая честь. Можно сказать, что весь сегодняшний день был для меня днём воспоминаний. Возможно, с моей стороны это прозвучит эгоистично, ведь сегодня всё-таки день рождения, а не годовщина свадьбы, но все мои воспоминания связаны непосредственно с нашей совместной жизнью. Поскольку Ира вне зависимости от меня успешно состоялась в профессии, вряд ли кто-то воспринимает нас как единое целое. Тем не менее, меня это чувство единства не покидает уже двадцать четыре года. И оно очень помогает и греет, когда посторонние источники тепла работают, так сказать, с перебоями. Поэтому любое моё поздравление будет не просто поздравлением, а выражением огромной благодарности. Ирочка, спасибо тебе. Ты нисколько не стареешь, и я не старею вместе с тобой.

За быстрым и сухим поцелуем последовали долгие чоканья. Словно насекомые, бокалы сталкивались в воздухе. Эликс и отец Николай, наугад касаясь бокалов, чокнулись аж четыре раза.

– От любимого человека – лучший тост! – приторно пропела Алла.

Кроме единственного холостяка, все сидели парами. Разговаривали перекрёстно, нестройно, перебивая. Все друг друга давно знали, но кого-то знали лучше остальных – на основании этого пары соединились в группы. Увлёкшись беседой, не забывали перевести взгляд на сидящего по другую руку – не остался ли тот без собеседника – и привлекали к разговору. Услужливо пододвигали, подносили друг другу тарелки с канапе, икрой и сырокопчёными колбасами. Недолгие часы праздника, ради которых четырнадцать человек приехали на заросший хвоей рыбацкий истринский берег, воспринимались как законные часы доброты.

Словоохотливый Эликс, оказавшись за столом рядом с однокурсником Дмитрия, до седин сохранившим меломанские пристрастия, быстро увидел в нём слушателя:

– Все сейчас ругают попсу. А по мне, так как раз в попсе меньше всего угрозы для душевного здоровья. Красивая, ритмичная, расслабляющая музыка, красивые девушки в клипах. Кому она мешает, эта попса? Худшая музыка, я считаю, это музыка, призывающая к насилию. И именно рок для такой музыки предоставил почву. Не стесняюсь говорить это всем любителям рока. Пусть кинут в меня камень, я сам вырос на рок-классике. Deep Purple, Black Sabbath – вечное для меня. А современные направления, извините, даже краем уха слушать не в силах…

– Валерка тут в Интернете программу нашёл. Фамильное древо. – Отец Николай потерял в бороде сгусток красной икры, потянулся за салфеткой. Алла и Ирина, улыбаясь, слушали его. – Такое дерево в обычном семейном альбоме не нарисуешь, а в компьютере сколько хочешь веток, сколько хочешь ячеек – вообще не ограничено. Стал я у Настюши Валеркиной про её родственников выпытывать. Никогда бы не сказал по ней, что её дед – видный советский баскетболист, даже за сборную играл!

– Новый человек в семье – это всегда замечательно, – поперхнулась в кончики пальцев Ирина.

– Не такой уж и новый, Кристинке скоро два годика стукнет, – сказала Алла, – а всё равно смотрим на них и не нарадуемся, да.

Дмитрий сперва активно участвовал в их разговоре, но, всё чаще скатываясь в свои мысли, теперь лишь кивал, улыбался и вставлял одобрительные реплики. Он обожал главенствовать в застольях и, безусловно, именно себя считал центром притяжения, вокруг которого все эти люди неизменно, хотя с годами всё реже, продолжали соединяться в тесный кружок, в общество любителей бильярда или просто в подвыпившую компанию. Сегодня после веского поздравительного слова его желание быть первым иссякло. Кого не видел давно, с теми он по очереди душевно поговорил, стоя у камина, до начала пиршества, а сейчас с нетерпением ждал, когда самые близкие и нужные станут сыты общением, едой и праздничной атмосферой.

– Чё Тёмка-то не приехал? – кряхтящим голосом спросил у невестки Сергей Трофимович Казанцев.

– Мы его звали, но он никуда с нами не ездит, – отмахнулась Ирина.

Старик разговаривал так же мало, как Дмитрий, лишь смотрел на всех добрыми пустыми глазами.

Перед тем, как приступить к основным блюдам, Эликс с женой Людмилой вышли на обдуваемое ветром открытое пространство террасы.

– Ирка… сорок пять лет, – с влажными глазами произнесла Людмила.

Эликс по привычке взглянул на машину. Даже с балкона было видно, что по низу ветрового стекла белой «Тойоты», как в «Золотых полянах», осели опавшие сосновые иглы.

– Прям порыбачить сразу захотелось, – признался Эликс, – хотя на осенней рыбалке уже, наверное, года три не был.

– Обещают, послезавтра бабье лето закончится, – сказала жена.

Заметив, что, несмотря на выпитые бокалы, Людмиле зябко, он обнял её широким рукавом ветровки, точно крылом аиста. Даже запах её духов, который он всегда считал старушечьим ароматом, показался ему приятным в нынешнем слегка хмельном состоянии. Хотелось долго стоять с закрытыми глазами, не возвращаясь в гостиную, чувствуя, как сквозь деревья дышит Истринское водохранилище. Вчера он был с любовницей в пасмурном пекле центра города, в тусовке, сегодня он с женой в прохладной полутьме сосновой террасы. Эликс знал: это и есть полноценное существование человека, не потерявшего вкус к жизни, удержавшегося на ногах к шестому десятку. В понедельник у него абсолютно свободный вечер, он останется в офисе один с выключенным светом, забрав у курьера горячий шоколад под сливочной короной или кофе с ликёром, и будет пересматривать старые любимые фильмы, быть может, «Сталкера» Тарковского, а может, и «Джеймса Бонда».

– Ты не помнишь, в каком году они по Восточной Европе на машине ездили? – спросила Людмила. Она была повыше Эликса и грела ему висок тонкой, словно из носика чайника, струйкой дыхания.

– Вот чего не помню, того не помню, – сказал Эликс. – Начальником Департамента Димка точно ещё не был.

– Нас ещё с собой звали, а ты не мог из-за работы, – вздохнула Людмила. – Давно они нас никуда с собой не зовут.

Официанты ставили перед гостями горячие блюда. Людмила и Эликс сели на свои места.

Когда среди друзей и родственников появились первые пьяные, а кто-то стал всё чаще выходить покурить на террасу или вниз на крыльцо, Дмитрий поманил на свежий воздух отца Николая. Наевшийся Сергей Трофимович выбрался из-за стола и утонул, как в шоколадном торте, в коричневом кожаном кресле. Рядом в таком же кресле уже сидел человек и сразу завёл с ним ленивый разговор о футболе. Над их головами на стене висели цветные и чёрно-белые фотокадры зимней рыбалки, огромные, в рамках красного дерева.

«Если бы у людей в самом деле могли в темноте блестеть глаза, как это описано, кажется, у Толстого, ох, у батюшки бы заблестели! Он ведь жил мечтой об этой новой часовне. И прекрасно знал, что только с моей подачи ему это дело могут проспонсировать».

Прогулочных аллей на территории базы было мало, половина не освещалась. Еле светлеющее небо закрывали кроны. Дмитрий со священником, удалившись от пустыря с фонарями, с трудом видели друг друга.

– Канунников, идейный взяточник, предостерегает меня. – Выпитое вино помогало Дмитрию говорить беспечно. – Я и сам ночами не сплю. Есть риск, что мне это дорого будет стоить. Да и Канунников не такой уж неуязвимый. Он из Арбитражного к нам перешёл, в команду прочно не врос. Но ты знаешь… вот не могу. Может, это привычка уже, чёрт знает. Когда такие суммы в руки плывут… Деньги – это ведь не для личного блага. Не могут деньги в таком количестве быть только для личного блага. Кто-то считает, что деньги – это свобода. Для меня деньги – это движение. Возможность воздействовать на окружающее своими собственными рычагами.

– Ты удивишься, Дим, но мне сложно считать взятку каким-то выдающимся грехом, – сказал в темноте отец Николай. – Заметь, не просто грехом, а выдающимся грехом. Вся экономика далека от благочестия. У вас взятки – просто правила игры. Даже честно организованные аукционы – это грязная игра, в которой побеждают хищники. В любом случае браться за такое нужно, перекрестившись.

Они спустились с крутого берега по трём маршам деревянной лестницы. В мокром свете низких фонарей катера и лодки, толкаемые ветром, тёрлись друг об друга бортами, качались на рябой воде. Пахло глинистой землёй.

– Ты надеешься, что я тебя тоже стану предостерегать. – Отец Николай вздрогнул оттого, что Дмитрий случайно задел его плечом. – Я могу предостеречь. Но я точно не буду тебя отговаривать. Такой ты человек. Тебе лучше что-нибудь совершить, следуя своей воле, на свой страх, чем не сделать этого, поддавшись уговорам некоего человека, который, вероятнее всего, слабее тебя.

Дмитрий пристально взглянул на опустившего голову священника:

– А согласись, бывает такое, что человеку, который не нуждается ни в каких советах, всё равно нужен совет?

– Хорошо понимаю, – мягко откликнулся отец Николай. – Это касается не только советов, но и общения в целом. Зрелые, состоявшиеся личности вообще, говоря без лукавства, не нуждаются друг в друге. Они общаются, потому что это потребность, но уже почти никак друг на друга не влияют. Каждый в итоге остаётся наедине со своей мыслью, со своей совестью. А общаться всё равно надо.

На обратном пути им попались на аллее четверо гостей, гулявших парами на расстоянии – женщина с женщиной, мужчина с мужчиной.

– Дим, куда ты ушёл! Все вообще куда-то разбредаются! – пьяно крикнула вслед одна из женщин.

Немногие оставшиеся в гостиной продолжали разного уровня накала разговоры. Женщины и здесь кучковались отдельно от мужчин, чего-то обсуждали, над чем-то смеялись. Именинница смеялась всех громче, и Дмитрий не в первый раз с тоской и лёгким отвращением подумал, какой же фальшивый смех у его жены.

– Человечество до сих не знает, как надо питаться, – степенно вещал Эликс. – Если человеческие испражнения использовать в качестве удобрения, догадываетесь, что будет? Процент содержащейся в них поваренной соли просто угробит все посевы. Люди мрут не от старости, а от болезней, потому что, ещё не дожив до седых волос, становятся инвалидами. И причина не только в фастфудах, но и в так называемой здоровой пище, которая лежит у каждого из нас в холодильнике.

Отец Николай вернулся на своё место напротив Эликса, приготовившись слушать с привычной улыбкой снисхождения. Дмитрий, будто в нерешительности примериваясь, прошёлся туда и обратно вдоль стола, замер возле кресла, в котором сидел отец.

– На работе как?! – рявкнул старик.

– Стабильно плохо, – зачем-то сказал Дмитрий.

– Знаете, батюшка, почему я никогда не смогу терпимо относиться к вашей деятельности? – Эликс атаковал священника. – Вы не даёте людям возможности полюбить свою жизнь, полюбить себя. Вы туманите людям мозги. Вы даёте своим прихожанам иллюзию вместо реальной жизни, реальных эмоций, реальных радостей. А иллюзия – это страсть. Вы вот учите бороться со страстями, в то время как ваша вера – это точно такая же страсть. Слабых людей с нестабильной психикой и без ваших гипнотических проповедей хватает. Кто-то становится фанатиком, попадает в секту. Кто-то несчастную любовь себе придумает. Кто-то возомнит себя Наполеоном. Все эти страсти, они как наркотики. Однажды подсевший человек уже никогда не сможет свободно дышать, свободно любить, наслаждаться. А ведь есть люди, которые прекрасно без всего этого обходятся. Эти люди открыты миру. Они путешествуют, спускаются в Большой Каньон, слушают симфоническую музыку под открытым небом, не задумываясь, а не пора ли прочитать молитву. Они не мучают себя чувством вины, поскольку в них нет вживлённой церковниками специальной программы, которая регламентирует их поступки. Они тратят деньги, любят себя и своё тело, не дают ему состариться. Для вас это пропащие люди, у них уже стойкий иммунитет от ваших ядовитых мифов.

– Вольному воля, Александр, – сказал отец Николай. – Я очень рад за ваших счастливых, самодостаточных людей.

– Правда, что ли? – театрально удивился Эликс. – А вот кроме шуток? Вы в самом деле способны порадоваться за людей, состоявшихся без вашей веры?

– Я сам не всю жизнь провёл во служении. Я выбрал веру ещё в юности, но до тридцати лет был научным работником.

– И в какой же области? Давайте угадаю…

– Не надо гадать. Я работал в Институте микробиологии.

– Что ж ты, Дим, от меня скрывал? – Эликс перевёл нетрезвый взгляд на друга.

Дмитрий безжизненно ухмыльнулся.

– Да, Саш, ты не знал? – повернулась к ним Ирина. – Батюшку у нас в девяностые в США работать приглашали!

Дмитрий пересел подальше от стола, в освободившееся кожаное кресло у стены. Стал издалека наблюдать за беседующими, за Эликсом, сегодня собравшим в хвост свои длинные седые волосы. Дмитрий всегда знал, что возраст по-разному обходится с внешностью мужчин и женщин – мужчины в годах могут оставаться внешне привлекательными, старухи же страшные все без исключения. Эликс напоминал ему пожилую некрасивую женщину.

 

БАБЬЕ ЛЕТО

– Мне кажется, к тридцати годам люди так или иначе умнеют. – Ринатик бросил за борт скорлупу от фисташкового ореха. – Сейчас, куда ни посмотри, каждый второй – либо фотограф, либо видеоблоггер. И ржут над теми, кто встаёт на работу в половине восьмого. А потом взрослеют и сами начинают вставать. И очень легко в такую жизнь вливаются. И всем ясно, что и не было никакого музыканта, никакого видеоблоггера, один пустой звук. Тёмыч, дай таблетку запить.

Артём протянул ему через плечо запотевшую бутылку «Бон-Аквы»:

– Это тебя работа в «Юнайте» на такие мысли натолкнула? Ты же там бездельничаешь, в основном.

– Я не бездельничаю. – Ринатик сделал глоток. – Я просто пока изучаю, как у вас всё устроено. Я же не могу, как слепой щенок, тыкаться. Я о чём говорю, ведь и фотографией, и блогами тоже можно большие деньги сделать, но зачем? Недавно подходит ко мне после стендапа какой-то пацан и начинает говорить, вот, типа, тебе надо видеоблоггером стать. Будешь круче Хованского. У тебя нестандартная внешность, своеобразный юмор. Станешь звездой со своей фичей. А я, говорит, тебе раскрутиться помогу. Я знаю, как правильно раскручивать блог. Я спросил, ты, типа, моим менеджером будешь, что ли? А он меня поправил: пиар-менеджером. Я говорю: не-не. Деньги мне, конечно, нужны, но без такой сомнительной известности.

– Не, но некоторые видеоблоггеры прикольные. – Сидящий рядом с Ринатиком Валера погладил колени в светло-голубых, уходящих в белизну джинсах. – Я люблю иногда Эльдара Бродвея посмотреть.

– Надеюсь, ты его не вместе с женой смотришь? – спросил Артём.

– Да нет, конечно.

– А, Олег, я у тебя чё спросить хотел, – обратился к Валере Ринатик, – у тебя же своя служба такси?

– Я Валера.

– Я Олег, – снисходительно глянул на Ринатика Олег.

Они сидели вчетвером в двух вагонетках у перрона американских горок. Артём и Олег впереди, Ринатик и Валера сзади. Сидели почти в хвосте, перед ними ёрзала длинная беспокойная гусеница из детских затылков. В сложном переплетении алых металлических зигзагов и эллипсов горела осенняя Москва.

– Простите, парни, не запомнил с первого раза

– Да, я такси занимаюсь, – сказал Валера, – иностранцев возим.

– Круто, и платите хорошо, наверное? – изучал его глазами Ринатик. – У меня просто знакомый один – виртуоз в вождении. И сейчас как раз работу ищет. Понимаешь, он зарабатывать именно этим хочет, а идти в обычные таксисты, шофёры или дальнобойщики – ему совсем не по уровню. Он и тремя языками свободно владеет.

– Ну, пусть приходит, посмотрим.

Артём косился на невозмутимый профиль Олега. Несмотря на фамилию, тот нисколько не походил на армянина – красивое темнобровое русское лицо с тонким прямым носом.

«Это был обыкновенный жулик. Моему уроду он был нужен как посредник».

Ринатик достал заголосивший смартфон:

– Алина звонит… Алло, Алин!.. Мы на американских горках… Ну, а чё нам ещё делать, никуда мы не ушли, вам дойти пять минут… Ну, а что, подходите. Как раз пока вы подойдёте, мы круг успеем сделать.

Служащий зашёл в будку, состав заскрежетал и подался назад.

– Э, какого хуя мы назад поехали? – замотал головой Артём.

– Да не ори, щас нормально поедет! – прикрикнул на него Валера.

Они разогнались, стали взлетать и падать, повторяя в воздухе серпантинные узоры, очерченные рельсами. Дети почти не визжали, на крутых виражах больше охали и дёргались их родители. Артём смотрел в устремлявшееся ему навстречу московское небо и думал о сидящем позади него Валере. Он пригласил поповского сына не потому, что тот был молодой успешный предприниматель, не затем, чтобы Олег увидел, какого калибра люди его, Артёма, окружают. И уж точно не потому, что Валера тепло и сочувственно к нему относился и кидал песенки из Comedy Club. С недавних пор Артём не мог без умственных судорог думать о Валере и его юной некрасивой Насте, которую видел лишь на фотографии. А думал он о них отчего-то постоянно, и это было мучением.

Вереница вагонеток описывала петли и круги. Не ощущая ни грамма детского возбуждения, Артём понимал, что перестал держать себя, что голова его неуклюже мотается, когда они с разлёту входят в вираж. Дети неслись впереди и словно тянули четырёх парней за собой на верёвке. В последний раз выйдя из крена, состав замер у платформы, и Артём сразу разглядел в толпе у входа на аттракцион красную футболку с серпом и молотом, в которой щеголял Гриша-Алонзо.

– Ну, вообще уже! – почти хором воскликнули девушки, когда Артём, Ринатик, Олег и Валера сошли со ступеней.

– Вы же всегда на час опаздываете. – Ринатик убрал Алине волосы за ухо. – Чё мы будем на одном месте стоять, как чмошники.

– О! Молодые люди, а с вами мы ещё незнакомы! – Шустрый взгляд Наты перебегал с Валеры на Олега.

Парни назвали себя. Компанейский Валера уже был готов к разговору и дружбе. Олег вяло и будто с брезгливостью пожал руку подскочившему Алонзо, исподлобья оглядывая девушек. Он был долговязый, немного сутулый, на лице то появлялась, то пропадала кривоватая улыбка, а с шеи никогда не исчезали проводки наушников. Сейчас он покачивался на месте и притоптывал, словно ему сильно не терпелось пойти дальше.

Единой компанией, миновав выставочные павильоны, они пошли по просторам ВДНХ сквозь бесконечные потоки гуляющих. День был тёплый. Их обгоняли скейтеры и похожие на Золушкины тыквенные кареты велотакси. Артём держался Валеры, молча вслушиваясь в его оживлённый разговор с девушками и Ринатиком. Последнего Артём был готов сегодня боготворить. Как ни крути, раскованный и бестактный Ринатик, к которому никто, на первый взгляд, не был особо привязан, в отсутствии Эликса оставался единственным стержнем компании. Без него Артём не собрал бы вокруг себя эту легкомысленную стаю, тем более в один день – кое-кто, например, Алонзо, не найдя других собутыльников, подтянулся бы только к вечеру, кто-то не приехал бы вовсе. Впрочем, в первые минуты встречи вниманием девушек со своим простодушным обаянием безраздельно владел Валера, и оттеснённый на периферию Ринатик, не показывая ревности, участвовал в их беседе постольку поскольку – то малоосмысленной фразой заполнит случайную паузу, то обронит язвительную реплику в своём духе.

Олег семенил по правую руку от Артёма на трёхметровой дистанции, глядя то себе под ноги, то куда-то в сторону. Он слушал музыку и не стремился к сближению с кем-то из появившихся пять минут назад в его жизни людей. Казалось, он мог в любой миг двинуться в сторону по своей траектории, не пожалев о потере компании и не сразу эту потерю заметив.

Они совершили короткий подземный пробег по оранжевой ветке метро до центра. В набитом вагоне Артём впервые потерял Олега из виду. Помотав головой в оглушающем шуме, он устремил обречённый взгляд на Валеру – тут его вкрадчиво потыкали пальцем ниже шеи. Олег стоял прямо за спиной, всё так же криво улыбаясь.

«Я здесь, приятель», – говорил его ироничный взгляд.

Засесть решили в полуподвальном кафе с узорчатыми вешалками, подвесными лампами в восьмиугольных колпаках над столами и подчёркнуто славянской внешности брутальными официантами. Ни Валера с Артёмом, ни изучившие лучшие места города девушки-тусовщицы не знали это заведение, зато его хорошо знал Ринатик. С Ринатиком не спорили.

– Алонзо, слышь! Сегодня с нами за столом сидят два коммерсанта! – Едва все расселись, тролль Ринатик сделал первый провокационный вброс.

Алонзо ответил дёргающейся улыбкой, не разогнавшей вечной грусти в глазах.

– Ринат, хорош, а? – неожиданно железным голосом осадила Ринатика Ната.

– Эх… из чего же ты теперь будешь стрелять по коленным чашечкам буржуазной власти? – Ринатик, привстав, попробовал дотянуться до салфетницы в середине стола и стукнулся макушкой о подвесной фонарь.

Все жалели Алонзо. Последствия памятной попойки в доме Эликса хуже всех были у него. Уговорив ЧОПовцев не сообщать о ночной стрельбе в полицию, Эликс в подробностях доложил обо всём отцу Алонзо, генералу МВД. Протрезвевший Эликс, по собственным словам, «просто офонарел» оттого, что круглые сутки выпивающий Алонзо таскает с собой «макаров». Для отца-генерала, изначального хозяина ствола, это тоже было новостью. После крупной домашней ссоры ствол навсегда перешёл обратно к нему. Дескать, он давал оружие взрослому мужчине, а не «выёбистому пацану, спившемуся в пятнадцать лет и в этом возрасте застрявшему».

С той августовской ночи уже прошли недели, но Алонзо только сегодня увиделся с Ринатиком и компанией. Долгое время он не хотел ни с кем из них разговаривать даже по телефону, а на Эликса как на доносчика обиделся наглухо. Пообещал никогда больше не появляться на его пати. Выпить же с Артёмом и Ринатиком он снова был не прочь.

Ната и Алина искали в меню ликёры – в ресторане русской кухни было много нерусского, даже «Ирландские сливки» были. Алонзо сразу же потребовал водку. Ринатик, как обычно, хамил официанту. Похожий на Алёшу Поповича из отечественного мультика дородный официант поджимал губы и отрывисто грубил в ответ, но Ринатик не обижался – просто отворачивался и, забывая об официанте, возвращался к прерванному диалогу.

Артёму принесли его любимый янтарный лонг-айленд. Он пил и одновременно строчил на телефоне анонимное письмо очередной девушке:

«Крошка моя, я бы на твоём месте постыдилась такие фотки выкладывать, да ещё ставить на аву. Что за прикид? Сразу видно, что у твоего парня предки на заводе работают, а сам он сидит в колл-центре. На каком рынке ты себе шмотки покупаешь? Мой мужчина оплачивает мне стилиста премиум-класса. Ты бы умерла от зависти, если бы знала, сколько крутых, состоявшихся парней за мной увиваются. Вчера из института меня подвозили на бентли-купе и готовы были Луну мне подарить. А на какой тачке отечественного производства ездит твой парень? Извини, канешн, за прямоту, девочка моя, но твои фотографии говорят о тебе как о птице очень невысокого полёта».

Отправленное письмо подняло Артёму настроение. Ему захотелось развеселить Алонзо:

– Как там твой Сэм?

После трёх выпитых залпом стопок в больших глазах Алонзо стаяла грусть:

– О-о-о! Сэм решает!

– А Сэм – это кто? – взмахнула волосами Ната

– Кто? – воскликнул Алонзо. – Наташ, ты извини, конечно, я тебя очень люблю… Я вас всех очень люблю, ребят. Но и я, и все вы… все мы в подмётки не годимся Сэму Нилу! Сэм Нил – это активист Коммунистической партии Великобритании!

– Понятно?! – рявкнул Артём на Нату.

– И чё он, этот твой активист? – спросил Валера.

– Это чувак, у которого есть семья, дети, – рассказывал Алонзо. – Он у себя в Англии очень уважаемый человек на самом деле, его вся политическая тусовка в Лондоне знает. А он постоянно торчит здесь. Поддерживает нас. Тусуется с левыми художниками, помогает устраивать акции.

– И самое главное, бухает с тобой, – заключил Ринатик.

– Слышь, ты его вообще не знаешь! – Алонзо приготовился защищаться от подколок.

– Сколько ему лет? – не глядя на Алонзо, спросила Ната.

– Расскажи, как вы с ним ко мне домой завалиться пытались. – Артём толкал соломинкой ледышки в остатках коктейля.

Алонзо погрустнел, вспомнив давнюю обиду:

– Этот козёл наебал нас. Мы пошли пить после концерта. Сэм должен был улетать в тот день, но проспал свой рейс и пошёл со мной на концерт. Переночевать тоже надеялся у меня, но родаки не пустили его. Мы пошли дальше бухать. У Сэма кончились деньги на карточке, он последние на самолёт потратил, и у меня ни гроша не было. Мы не могли пойти в круглосуточное кафе, а на улице зима стояла, мороз около минус пятнадцати. Я стал обзванивать всех, к кому можно было бы вписаться. Все говорили, что либо нельзя, либо их нет дома. Мы выпили по чекушке сначала, потом в какой-то подъезд зашли. Я дозвонился Тёмычу, так и так, говорю, ты же, сука, один в квартире в своей живёшь – Яна тогда ещё с ним не жила. А у них же там Большая Якиманка, элитный дом, охрана, консьержки. Тёмыч сначала ломался, потом говорит – ладно, приезжайте, парни, я предупрежу и консьержку, и охрану. Ну, мы приехали, нас пропустили, поднялись к нему на этаж, а на звонки в дверь никто не откликается.

– Красавчик! – хохотнул Валера.

– Красавчик, бля! Он вообще притворился, что его дома нет! Мы вышли на лестницу, решили, что лучше уж тут переночуем, чем на мороз обратно идти. Там на верхнем этаже мажоры какие-то тусовались, постоянно на лестничную площадку выбегали. Они вынесли нам какой-то матрас, сука, и мы с Сэмом на этом матрасе просидели до утра. А утром поднялся охранник и нас вышвырнул, но уже метро, к счастью, было открыто. Вы можете представить Сэма! Это такой лысый мужик, тридцать пять лет, интеллигентный, он у себя в Лондоне с трибуны выступает, за права индусов и пакистанцев борется! И мы из-за одного говнюка – вот этого – сидели всю ночь, свернувшись на лестнице на каком-то старом матрасе.

– Мажоры, Большая Якиманка, у них же квартира, наверное, такая новая, почему у них матрас-то старый? – усмехнулась Алина.

– Тёмыч, урод, нас, оказывается, так пожалел. Он не стал пускать нас домой, но пустил в подъезд. Для того и предупредил охрану. Потом он раскололся, что ещё и сам попросил соседей сверху подстелить нам что-нибудь, если мы устроимся ночевать на лестнице.

Артём смотрел на Алонзо, скривившись – раньше, впрочем, ему нравилось слушать воспоминания об этой истории.

– Я не мог вас совсем не пустить, потому что ты меня заебал по телефону. Да и холодно реально было. Только вот к тому, что вас охранник утром выгнал, я уже не имею отношения, – сказал он. – А почему я вас в хату не хотел пускать. Ты подумай. Тебя достаточно один раз пустить – и ты у меня поселишься. Никакой охранник мне уже не поможет. Постоянно был бы загажен толчок, вся кухня была бы в стеклотаре…

Артём вдруг начал опасаться, что Олег, наслушавшись подобных историй, перестанет воспринимать его как надёжного человека. Но Олег конец рассказа уже не слышал. Он потихоньку разворковался с Натой.

– Ты же совсем мальчик ещё, – приговаривала Ната. – Иметь свой бизнес в таком возрасте – это так круто!

– Я никогда не хотел быть бизнесменом. – Олег говорил забавным высоким голосом и слегка картавил. – Я хочу уехать в Новую Зеландию. Купить там хороший дом, а работать хоть на бензоколонке. На какой-нибудь пустынной дороге, среди лугов, где пасутся овцы. Представь точку А и точку В. Точка А – это мой дом, а точка В – это бензозаправка. А между ними километра два-три дороги. Вот если я когда-нибудь буду ходить пешком из пункта А в пункт В – утром туда, вечером обратно – по обочине дороги, по которой пролетают лишь редкие машины, а вокруг луга, холмы и горы, я буду счастлив. Мне уже ничего не будет нужно.

Артём сидел с краю, Олег был единственным его соседом, и с определённого момента он вслушивался в каждое слово их с Натой еле слышного разговора. Лонг-айленд неожиданно разбудил аппетит – Артём заказал себе пиццу «Маргарита», предложив Алине, большой пиццеманке, разделить её на двоих.

– А как ты к анальному сексу относишься? – едва не дотронувшись губами до скулы Олега, спросила Ната.

– Мне не нравится постановка вопроса.

Валера с уже налившимся кровью лицом раскатисто захохотал над чем-то, сказанным то ли Ринатиком, то ли им самим.

– Никакой он не бизнесмен, а обыкновенный аферист, – сказал Артём Нате, когда Олег ушёл в туалет.

– Зато у него нос красивый! – обиделась Ната.

– Бизнесмен – вот. – Артём кивнул на Валеру.

Они вышли на воздух, в сизо-голубую сумеречную Москву. Компания стихийно следовала за Ринатиком. Они проходили от начала до конца оживлённые, словно в праздник, переулки, не останавливаясь ни у одной витрины и ни у одной скамьи, и могли надолго замереть на перекрёстке шумных улиц, возле звездопада фар, чтобы просто покурить или, тесно сгруппировавшись, закончить особенно их возбудивший разговор. Девушки были сильно пьяны. Пьянее был только Алонзо, но для него это было настолько привычное состояние, что он казался самым трезвым. Ринатик держал шатающуюся Алину удивительной для его хлипкого телосложения полицейской хваткой. Алина вырывалась и, посмеиваясь, пыталась ухватиться за бицепс Валеры. Ната шла между Олегом и Артёмом. Она была в коротком чёрном платье без какой-либо курточки и будто совсем не чувствовала напавшего вечером холода. Курившие у ресторанов мужики щурились на её ноги, на колыхавшуюся между лопаток рыжую волну волос. Некоторые пытались увиться за ней, опасливо поглядывая на богатырский профиль Валеры. Высокий Олег поверх макушки Наты бросал весёлые взгляды на Артёма, говорившие всё то же самое: «Я здесь, приятель!»

– Только селфи, ангел мой! – Стриженый ёжиком пивной мужичок сграбастал-таки Нату в объятия и тщетно пытался зафиксировать свой айпад с болтающейся внизу обложкой в нетвёрдой руке, чтобы их лица попали в кадр. Ната не сопротивлялась, лишь пьяно фыркала и билась подбородком о голову мужика.

Понаблюдав, Олег выхватил у него планшет, быстро повозил указательным пальцем по экрану, и на нём во множестве заметались мелкие зелёные звёзды, сталкиваясь друг с другом и исчезая, подобно искрам вокруг палочки бенгальского огня.

Артём не сразу нагнал остальных. Зелёный огонь словно продолжил тлеть у него на сетчатке. Показалось, что за Олегом на плиточном тротуаре тянется шлейф из трилистников.

Возле входа в торговый центр «Патриций», к которому сходились дельтой лучи пешеходных дорожек, Ната с Алиной принялись фотографироваться на бортике фонтана, работающего последний месяц. Алина быстро устала кривляться и встала на ноги. Ната хотела как можно больше разнообразных кадров. Позировала, изгибалась, отклонялась назад – в итоге стоявший к ней ближе всех Ринатик не сумел удержать её, и она с коротким визгом опрокинулась в воду вместе с сумочкой от Hermes.

– Какие здесь все мужчины – молодцы! – сказала Алина, в то же время посмеиваясь в голос над Натой, зажмурившейся от холодной воды и хватавшейся за тонкие, словно ивовые ветви, руки Ринатика.

– А чего эти стояли, как чмошники?! – оправдывался Ринатик.

– В тепло её срочно ведите! – крикнул кто-то из проходившей мимо компании загорелых молодых парней. Они оглядывались до самых дверей торгового центра.

Выбравшись из воды, Ната перебежала босиком с асфальта на газон. Мокрое платье блестело на ней, как кожа дельфина. Стоя возле ёлки, она стащила его и осталась в светло-голубых трусиках и лифчике. Алонзо стонал от восторга: ель не закрывала Нату от людских глаз. Платье, похожее теперь на отяжелевшую от воды половую тряпку, отжимали, смеясь, Валера и Артём. Каждый тянул на себя, словно хотел порвать надвое, вода со жгута лилась на асфальт – они отжимали прямо посреди аллеи. Прохожие обходили их с любопытными или злыми лицами.

Возвращая продрогшей Нате платье и сумочку, Артём слегка толкнул её плечом, и ледяное полуголое тело упало Валере на грудь. Ната обняла его. Алина поднесла подруге сброшенные туфли, но едва компания дошла до вертушки дверей «Патриция», Ната сняла их и понесла в руках, чтобы не натирали ноги. На футболке Валеры от столкновения с Натой осталась россыпь пятен, словно потоптался мокрыми лапами воробей.

Первый этаж был просторный. Галерею пунктиром с точкой разделяли на две широкие полосы скамейки и деревья в горшках, делая её похожей на тенистый бульвар. Из стеклянных дверей бутиков лилась электронная танцевальная музыка. Скупо мерцали витрины с часами. Наверх, к далёкой стеклянной крыше, подхваченной железом, словно огородный парник, уходили зигзаги эскалаторов, ползли по стеклу лифты. Впереди что-то ярко сияло – похоже, галерея первого этажа упиралась в необозримый маркет.

Облепившее Нату платье начинало медленно сохнуть. Ринатик предложил ей здесь же купить новое, только не выбирая долго. Развесёлая Ната сказала, что перетерпит. Они не делали шопинг, они гуляли. Лишь на две минуты зашли по просьбе Олега в серую, как гараж, лавочку MTC – он хотел посмотреть беспроводную веб-камеру.

А потом их ноги ступили на брусчатку. Они вышли на Красную площадь.

Несмотря на лившийся с потолка голубой полуденный свет и не изменившуюся температуру воздуха, Артём не сразу понял, что они в большом зале. Красная площадь была намного меньше настоящей Красной площади. Кремлёвская стена по правую руку была не красного, но сливового цвета, и вдоль неё росли не ели, а карликовые берёзы. Подойдя ближе к зиккурату мавзолея, Артём разглядел, что он сделан из Lego. Всё было искривлено и искажено. Клетчатое поле из брусчатки вздымалось высоким горбом ближе к Лобному месту. На месте Собора Василия Блаженного стояла приземистая бревенчатая церковь с голубыми узорчатыми куполами, похожими на взбитые сливки.

– Чем-то покрасивее будет, чем реальная, тебе не кажется? – спросил Олег, когда они миновали холм и спустились к церкви.

– Сенатского дворца нет, – сказал Артём. – Всё правильно. Зачем иностранцу ехать две остановки на метро до Красной площади?

– Или на Валерином такси.

– Ага, можно посетить её, не выходя из торгового центра. Ринатик вон уже в храм ломится! Изыдь, нечистый!

Ринатик рассматривал табличку возле декоративных дверей церкви. Артём, Олег и Алина обошли её кругом. Спасская башня напоминала протестантскую часовню. Над Васильевским спуском нависла стена зала, и сам Спуск превращался в крытый коридор с наклонным полом.

– Никогда такого не видел, – прежде скупой на эмоции, изумлялся Олег.

– И не увидишь. – Ринатик подошёл и обнял Алину. – Послезавтра начнётся демонтаж.

– Это на табличке было написано? – спросила Алина.

– В Интернете прочитал, – сказал Ринатик. – Это инсталляция каких-то художников. Полгода тут стоит. Это выставочный зал.

Сзади зазвенел смех Наты. С туфлями в руках она босиком сбегала с холма. Валера спешил следом. Добежав до компании, Ната опёрлась о плечо Ринатика и встала на одной ноге, поджав другую, пораненную о брусчатку. Валера отцепил её от Ринатика и стиснул во влажных объятиях.

Боковой выход вывел их в узенький переулок. Пройдя его наполовину, они свернули в ещё один, гораздо хуже освещённый. Было уже темно и ещё холоднее, по переулкам рыскал загнанный осенний ветер. Валера накинул на Нату свою ветровку. Он не протрезвел, но сильно посерьёзнел и говорил, что Ната теперь точно сляжет, что нужно вызывать такси. Ната не хотела в такси, она верила в свой стойкий иммунитет. Ринатик её поддерживал, и Валера ругался с обоими, настаивал на халявной машине из собственного таксопарка.

Они пришли к ночному клубу «Кузьма» и дружно заухмылялись. Это был ЛГБТ-клуб.

– Ринатик, твоя станция!

– Да пошёл ты! Слушай, Валер, а твоё такси потом, ближе к вечеру, не может нас всех по домам задаром отвезти?

– Уже вечер, – мрачно ответил Валера. – Тебе прямо сейчас вызову. Подъезжайте, скажу, к гей-клубу.

Артём, Алонзо и девушки остановились покурить возле входа. Некурящие Ринатик, Валера и Олег топтались на месте, с вопросительной усмешкой поглядывая то друг на друга, то на двух тощих парней в накинутых поверх маек кожанках, куривший по другую сторону от входа. Мимо быстрым шагом прошёл плечистый амбал в красно-белом шарфе и, задержав подозрительный взгляд на Ринатике, юркнул в клуб.

– Вот знаете, народ, вот почему-то… вот почему-то у всех такое устойчивое представление… – Перед этим долго молчавший, Алонзо заговорил. Заговорил витиевато, но с трудом, словно вытягивал, выуживал каждое слово из омута залитого алкоголем мозга. – Такой устойчивый стереотип, что дно – это что-то тёмное. А на самом деле дно – всегда светлое! Освещённое! Город – это колодец с подсвеченным дном!

– Это у тебя скорее аквариум получается. – Алина ласковым, материнским движением потрепала его по затылку.

– Серпентарий, – сказал Артём. – Днище.

Они добрались до сквера, озарённого, как аэродром, множеством фонарей. Валера держал за руку Нату, другой рукой цеплявшуюся за Ринатика. Ловко стащив с руки девушки сумочку, Ринатик переворошил её залитое водой содержимое и с триумфальным возгласом вытащил на свет паспорт:

– Все видят?! Главное достижение вечера!

– Дай сюда! Бля-я-я! – Ната выхватила паспорт, едва не порвав его, как трамвайный билет. В нём сморщились страницы, вода размыла печать и подпись.

– Наташ, как можно быть такой неудачницей? – Алина гладила подругу.

– Встали посреди, наркоманы хреновы! – Проходивший по тротуару бедно одетый старик ощутимо толкнул Артёма плечом в грудь.

Кровь бросилась Артёму в голову. Олег почесал подбородок и, усмехаясь, подошёл к нему.

– Слышь, а ну стоять, пидор! – заорал Артём.

Старик резко, будто с охотой и готовностью развернулся.

– Хули ты толкаешься, мразь?!

– Артём! Артём! – хором закричали Ната и Алина.

– Чё, поговорить захотел? – На плоском, будто безносом лице старика сверкнули крошечные злые глазки. – Ну, иди сюда, давай!

Артём пошёл на него:

– Я тебя щас в жопу выебу, старая обезьяна!

Артём приближался – лицо старика делалось каменным. Его руки, в последние секунду поднятые для защиты, подрагивали и не успели сжаться в кулаки.

– Я вот те, блядь, щас… – неуверенно просипел он, и Артём дважды ударил его по лицу, обхватил руками, повалил на асфальт:

– Я тебя. Сука. В жопу выебу.

Валера и Алонзо бросились к ним, но спьяну долго не могли сориентироваться, как им вдвоём надёжнее схватиться за Артёма – только сталкивались и мешали друг другу. С возрастающим наслаждением Артём месил кулаками лицо старика, чаще всего метя в рот, где из потёкших кровью дёсен торчали редкие прокуренные зубы. Когда Валера и Алонзо, наконец, стащили парня со старика, возле свалки уже скопились люди. Двое звонили в полицию. Отползший в сторону на коленях плюющийся кровью старик тоже замигал мобильником.

Машина с тремя пэпээсниками прибыла через семь минут. Прежде чем сесть внутрь, Артём оглядел приятелей. Валера придерживал впавшего в истерику старика, а на Артёма смотрел отстранённо и ошарашенно. Ринатик и Алонзо не посмеивались в унисон, как обычно, и не сыпали желчными комментариями. Они оба растерянно молчали и, подобно Нате и Алине, выглядели перепуганными. Лишь Олег смотрел на происходящее беспечно. Когда Артём скрылся в машине, он улыбнулся и поднял кулак в знак прощания.

– Вы будете писать заявление? – спросил полицейский старика, у которого не переставая сочилась кровь из губ.

– Я буду! – воинственно ответил старик.

– Тогда поедемте с нами.

Старик ехал на переднем сиденье, повернувшись к Артёму сморщенным плешивым затылком. От него пахло не то нафталином, не то собаками.

– Нехуёвенько от тебя разит, – заметил сидевший рядом с Артёмом полицейский. – Эти дружки твои тоже все в стельку? Сдержать тебя не смогли.

– Наркоманы они! – Старик звучно шмыгал носом, прижимая к лицу огромный, как семейные трусы, клетчатый платок.

– Можно позвонить? – спросил Артём.

– Звони, нам-то хули.

Артём набрал отцу:

– Пап, не разбудил? Меня тут в полицию везут – я с человеком подрался.

– Ёб твою мать! – откликнулся Дмитрий.

Отделение полиции показалось Артёму светлым и уютным после пьяной осенней улицы, уютнее ресторана и торгового центра. На его глазах отвели в обезьянник несколько узбеков с тупыми безучастными взглядами. Артём последовательно отвечал на вопросы, напряжённо глядя то в грустное лошадиное лицо оперативника, то в поставленный домиком календарь на столе – напрягала не перспектива обезьянника, напрягала забрезжившая в горле лёгкая тошнота. Лампы в кабинете источали белый фарфоровый свет, а за окном кабинета продолжалась ночь, из которой его, Артёма, забрали.

До обезьянника не дошло – через полчаса приехал отец. Клюющего носом Артёма выпроводили, оставили сидеть в коридоре, а Дмитрий завёл неслышный разговор за дверью. Почувствовав облегчение от его приезда – даже тошноту как рукой сняло, – Артём стал разглядывать выполненные в стиле советского плаката рисунки на стендах, транслирующие нехитрую полицейскую дидактику, и развеселился им, как в детстве веселился над картинками в журнале «Ералаш». Когда вышел Дмитрий, Артём продолжил усмехаться и фыркать, умилившись грязным стоптанным кроссовкам, в которых тот пригнал в отделение. Ещё на Дмитрии был потрёпанный бордовый свитер – в этом свитере Артём в последний раз видел его в зимнем доме отдыха лет шесть назад, в те времена, когда ещё отмечал Новый год с родителями.

Дмитрий стеснительным жестом передал потерпевшему ровно сложенные купюры. Только что отозвавший своё заявление старик, придерживаемый за руку, рвался к Артёму, тараща оскорблённые серые глаза:

– Стоит, вылупился! Папа приехал, и всё хорошо, да? А вот как бы встретил ещё раз, да как бы дал в ебло!..

– Пожалуйста, успокойтесь! – Дмитрий обнял старика за плечи и хмурым кивком велел Артёму идти к выходу.

На улице отец и сын шли бок о бок, не разговаривая, глядя в разные концы ночного города. Дмитрий шёл уверенной спортивной походкой, белые кроссовки мелькали на почерневшем от измороси асфальте. Артём с трудом удерживался от нетрезвых шатаний из стороны в сторону.

Усевшись за руль, Дмитрий набрал в рот воздуха и с шумом выпустил.

– Мать поздравил с Днём рождения? – коротко спросил он.

– Блин! Вчера же было! – Артём отвернулся к окну.

Дмитрий немного посидел, понурившись, затем завёл машину. Моросящий дождь посеребрил ветровое стекло, город оранжево и туманно светил сквозь завесу водяной пыли, пока с запозданием включённые дворники не убрали её раздражённым жестом. Улицы успокаивались и пустели. Дорога домой была свободна, словно взлётная-посадочная полоса.

 

ИГРА ПО-ВЗРОСЛОМУ

Олегу Оганесяну было двадцать пять лет. Когда-то он приехал в Москву из родного Смоленска учиться на программиста, а стал владельцем собственного бизнеса.

Он не был амбициозен, никто не замечал в нём необходимого для молодого предпринимателя азарта, уравновешенного расчётливостью. Расчётливость, всеобъемлющая, заменяла Олегу и азарт, и амбициозность, и все прочие свойства. Ему не была знакома никакая страсть. Он не умел мечтать, но превосходно умел изобретать и продумывать. Незаурядный мозг работал потаённо и резво, как высокотехнологичное цифровое устройство, и любая мысль мгновенно претворялась в действие.

В детстве лучшим другом Олега Оганесяна была мать. Благодаря ей в одиннадцать лет он увидел Амстердам, в двенадцать – Стокгольм и Копенгаген. В тринадцать получил первый в жизни компьютер. Кроме матери, друзей у подростка Олега было мало, но ему прекрасно удавалось развивать социальные навыки. В Интернете он был известен большому количеству людей неопределённого возраста и рода занятий под ником lego-on. Сначала постоянными местами его обитания были форум 2ch и виртуальная вселенная World of Warcraft, затем социальные сети. Погружённость в виртуальную реальность парадоксальным образом не мешала ему не отставать не только в умственном, но и в физическом развитии от сверстников. До одиннадцатого класса Олег оставался идеальным товарищем для одноклассников по игре в футбол на любой позиции в школьном дворе. Он выигрывал все школьные олимпиады по математике и иногда по гуманитарным наукам. В Московский институт электроники и математики он поступил без экзаменов.

Но настоящий кайф ему приносили победы иного рода. Олегу нравилось вместе с группой сетевых соратников, которых он знал только по никнеймам, взломать страницу фанатов группы «Tokio Hotel» «ВКонтакте», залить её фотографиями Анатолия Вассермана и бессвязным текстом из мутировавших матерных слов. Сентиментальные фанатки группы, в основном, ровесницы Олега, плаксиво матерились, администраторы интернет-сообщества грозили судом или физической расправой, а виртуальные налётчики радовались получившемуся приколу, или, как они сами выражались, «ловили лулзы».

В Интернете Олег изъяснялся бессвязно и коротко, без запятых и заглавных букв, а в реальной жизни был красноречив и имел нерядовые способности к убеждению. Он запросто мог внушить кем-то оскорблённому приятелю, что наилучший способ отмстить обидчику – взломать его страницу «ВКонтакте». До 2011 года аккаунты и сообщества «ВКонтакте» были слабо защищены, и Олег без труда вскрывал их и «уводил» пароли, взымая за это с приятеля денежное вознаграждение.

Тогда же «ВКонтакте» во множестве плодились игры-приложения, написанные любителями. Олег пробовал себя и в этом. Созданную им простейшую игру с простейшей графикой он незатейливо назвал «Приключения грузовика». Медово-жёлтый самосвал ездил в ней по зелёному полю среди редких сосен, собирал в кузов пухлые подберёзовики, стройные зонты мухоморов, разноцветные ягоды и давил гигантских хищных муравьёв, которые могли нанести урон самому самосвалу, если подбирались сбоку. За собранные ягоды и грибы и за раздавленных муравьёв начислялись очки. Приложение имело успех в школе, с особым умилением в него играли девочки, с удовольствием устанавливали его и многие незнакомые пользователи. И всё же Олег определил, что большие деньги ему будут приносить иные дела.

Когда пришла пора уезжать учиться в Москву, мать Олега, всё меньше интересовавшаяся увлечениями сына, не в шутку беспокоилась за его выживание в самом благополучном и самом жестоком городе России. Однако все мучения первокурсника-провинциала Олега миновали. Поселившись в снятой на деньги матери квартире, регулярно получая от неё внушительные переводы на карточку, он, ещё будучи несовершеннолетним, стал продавать спайс. Не запрещённая тогда курительная смесь приносила солидный доход.

Так Олег Оганесян впервые приобщился к сумрачной московской реальности, и с тех он всегда находил в ней себе место.

Он играючи осваивал всё более сложные этапы программирования, одно время считая это делом жизни, но мог взвешенно и без сожаления, исходя из своей природной расчётливости, поменять призвание на любое другое. Когда он учился на четвёртом курсе, друг-аспирант, бородатый айтишник разработал новаторский алгоритм составления спортивных прогнозов и открыл интернет-сайт капперских услуг. Ему был нужен толковый, дальновидный менеджер. Он пригласил Олега в долю.

Футбол и многие другие, менее популярные спортивные состязания Олег всегда уважал, правда, ставками не баловался. Бородатый друг тоже не играл, считая это делом таким же глупым и вредным, как любые азартные игры, но он был математиком с превосходным аналитическим умом и передал свои навыки программе. Перспектива зарабатывать на азартных людях Олегу понравилась. Он согласился и очень скоро бросил учёбу в МИЭМ так же, как бородатый друг бросил аспирантуру.

На polisbet.ru не работало ни одного профессионального спортивного аналитика. Прогнозы для игроков делал искусственный интеллект.

Помимо управления своей конторой, Олег и его друг занимались и другими вещами, куда более серьёзными и не менее прибыльными. Наступил день, когда Олегу случилось свидеться с неким лицом, благодаря которому они занимались этими серьёзными вещами совершенно безнаказанно. Свидание происходило в мрачном полупустом ресторане. Стриженый бобриком седой человек с тёплыми карими глазами произнёс главные в жизни Олега слова:

– Ты мне нравишься больше.

После этой встречи бородатый друг сговорчиво растворился, оставив Олега единственным владельцем бюро спортивных прогнозов «Полис-Бет» и, разумеется, доверив ему протоколы, на которых строился принцип работы их сайта.

Приносимые бюро деньги Олег на что-то откладывал, и даже его смоленская родня не знала, на что. С тех пор, как он стал единовластным начальником, прошло два года, и жил он всё в той же съёмной двухкомнатной квартире в районе Бибирево, которую начал снимать студентом-первокурсником. По утрам он выходил из серого панельного дома и одним из многих обитателей «спальника» – неровная походка, кейс на руке – двигался к метро мимо акаций и машин. Полученные в восемнадцать лет водительские права лежали в ящике стола рядом со старой медкартой из детской поликлиники.

Меньше всего Олег был похож на человека, которого интересовали деньги. В то же время все знали о его врождённой способности их притягивать. Охотно и с шутливым пренебрежением к самому себе он рассказывал Артёму о тех временах, когда продавал спайс – так солидные коммерсанты вспоминают, как в начале пути торговали матрёшками на Арбате.

Офис «Полис-Бет» занимал похожий на чердак кусок верхнего этажа приземистого дома на одной из центральных улиц города. В пропахших кофе и едой кабинетах с грязными тканевыми жалюзи сидели работники Олега – все, как на подбор, молодые, сонные, пыльные, в мешковатой одежде, с безразличием на лицах. Так выглядят вчерашние студенты, не видящие никаких перспектив, готовые поселиться на первом месте работы. Даже девушка-экономист, выпускница престижного РЭУ имени Плеханова, не отличалась внешне от других. Тем не менее, все они резво щёлкали в компьютерах – знали своё дело. Процесс двигался. Олег никогда не бывал недоволен своими подчинёнными.

Сам он приезжал в офис по настроению или по необходимости. Нередко оставался дома, управлял заочно, сидя на кухне с пиццей и музыкой, а иногда и с девушкой. Все дела он вёл на одном ноутбуке, который возил из дома на работу, с работы – в кафе и обратно домой. Крышка ноутбука пестрила стикерами из мультиков – Ледяной Король из «Времени приключений» и Гомер Симпсон были наклеены лицом друг к другу. Король хитро щурил глаза-чёрточки.

Домой к новому приятелю Артём приехал через две недели после знакомства. В квартире была девушка на вид лет шестнадцати. Артёму она не понравилась – полноватая в области талии. День оказался не самый удачный, Олега вызвали на работу – он договорился с Артёмом на завтра.

Приехав к Олегу на следующий день, Артём застал у него уже другую девушку. Эта ему понравилась больше – смоляная чёлка, много пирсинга на курносом лице и такой же, как у Олега, хитрый взгляд. Ростом маленькая женщина, открывшая Артёму дверь, едва доходила ему до груди. Опешивший, он не удержался от неделикатного вопроса.

– Четырнадцать, – не стала скрывать девушка. – Олег в душе.

– Куда бы сумку поставить? – Артём смущённо оглядывал захламлённую прихожую.

– Ты не Вадик случайно? – Глядя Артёму куда-то ниже пояса, спросила девушка.

– Не Вадик! Я деловой партнёр Олега.

– Партнё-ёр! – Ради округления рта девушка смешно и дерзко скривила всё лицо.

– Партнёр. – Разозлившийся Артём отвернулся и увидел наклейки из «Симпсонов» на входной двери. – Квартира-то не своя. – Он ковырнул ногтем одну наклейку.

– Всем насрать, – просто сказала девушка.

Она была в футболке и джинсах. В футболке теснилась грудь впечатляющего для четырнадцати лет размера.

Артём дожидался Олега в комнате, заставленной раритетной аудиоаппаратурой. Включённый в стенную розетку раскрытый ноутбук стоял на усилителе в углу. Через пять минут в дверном проёме на секунду появился Олег, приветливо улыбнулся сквозь пену для бритья и попросил подождать ещё чуть-чуть. Артём продолжил разглядывать застеленный газетой стол, на котором лежали вразброс пинцеты, паяльник, бокорезы и разной толщины отвёртки. Он вышел, когда умывшийся и закрывший ванную Олег стал прощаться с подругой.

– Не буду вам мешать. – Девушка махнула перед лицом гостя пахнущей парфюмом кожаной курточкой, маленькой и невесомой, как вуаль.

– Можешь приехать четвёртого. Если, конечно, с братом на Русский марш не пойдёшь. И если сестра тебя опять к гинекологу не потащит. – Олег протянул руку поправить девушке воротник, но она увернулась и легонько заехала ему тыльной стороной ладони по щеке:

– Придурок!

Олег закрыл дверь за своей пассией и вместе с Артёмом прошёл в комнату.

– Не подумай, что я фанат этого дела, просто люблю иногда поковыряться. – Он отодвинул газету с инструментами и вернул на положенное место ноутбук. – Ты подписи подделывать умеешь?

Артём помотал головой.

– Нужен человек, который умеет идеально. Или сам научись.

– Девчонке правда четырнадцать лет?

– Правда. Она хорошая. Хотя и повзрослее многих взрослых. Мы на концерте познакомились.

– Круто. – Артём сел. – Учти, в нашем деле я абсолютный новичок. Поэтому всем тонкостям, какие ты знаешь, я буду у тебя учиться. Надеюсь, ты не станешь этим злоупотреблять.

– Я тоже учился, – сказал Олег.

– И ещё предупреждаю, – Артём расслабленно ссутулил плечи, – я не из сирот, не из нищебродов, не из каких-то там пассионарных отчаянных провинциалов. Я не выбираюсь со дна. У меня всегда всё было. Я вырос в любящей семье, причём воспитывался женщинами. Поэтому не удивляйся, если увидишь соответствующее поведение. И соответствующие реакции.

– Что ты не сирота, я как бы знаю, – улыбнулся Олег. – И не заморачивайся. Я тоже маменькин сынок. У твоих пассионарных нищебродов нет на самом деле никаких преимуществ. Они сами придумали этот миф из комплекса неполноценности. И из-за него же называют нас маменькиными сынками. Они ничем не хуже нас, но и ничем не лучше. И шансы у всех в самом начале, как правило, равны.

Он говорил выразительно, но очень тихим, словно осипшим от простуды голосом, неизменно картавя – такой речи можно было поддаться, как гипнозу.

– Ты не дорассказал, что случилось с тем твоим партнёром.

– Ничего не случилось. – Олег погладил только что выбритую щёку. – Он уехал, далеко уехал, но я точно знаю, что с ним всё норм.

– А могло случиться?

– Могло, если бы он был дурачком. Но он был не дурачок, а один из умнейших людей, которых я знал. Он был моим учителем. Дурачка я бы никогда не стал считать своим учителем. Он не смог просчитать наперёд, это не всем удаётся, даже самым умным, но он прекрасно смог просчитать назад. И понять, почему он проиграл.

Олег сидел лицом к Артёму, при этом то и дело отворачивался к монитору, как будто следил за непрерывной работой, хотя на экране была только заставка с яркими силуэтами героев аниме. Присмотревшись, Артём различил похожего на морского конька глазастого ежа из легендарной игры Sonic the Hedgehog.

– Никогда не думал об этом качестве в человеке, – серьёзно сказал Артём. – Уметь просчитывать назад… Слушай, хотел бы я им обладать. Больше, наверное, чем всеми остальными. Только ты смотри! – Он опомнился. – Умею я считать вперёд или назад или не умею, со мной такая тема не прокатит. Я серьёзно. Я тебе говорил, кто мой отец.

– Да, ты говорил. – Олег кивнул экрану ноутбука. – Ты пододвинься.

Артём остался на месте и, просидев минуту в молчании, выругал себя: флегматичного Олега вряд ли впечатлила бы показная независимость. Артём не знал, что делать с паническим чувством незащищённости, иногда обострявшимся, особенно в тишине и особенно сейчас, когда он остался с Олегом один на один и впервые увидел, насколько тот на самом деле нагл и уверен в себе.

– Знаешь, что я предлагаю? – избавил от тяжёлой тишины Олег. – Я предлагаю поиграть. Дела я люблю начинать с игры. Как тебе пятые «Герои»?

– Какие «герои»? – спросил Артём, прекрасно поняв, о каких «Героях» идёт речь.

– «Герои Меча и Магии». Херос. Ты садись поближе.

– Слушай, мы с тобой десятиклассники разве? – зло сказал Артём, придвигаясь вместе со стулом. – Мы вроде как по-взрослому собираемся играть.

– Зачем, по-твоему, детям дают игрушки, настольные игры? Для того, чтобы ум тренировался. Ум должен тренироваться всю жизнь, а не только в детстве. Чем компьютерные игры отличаются от детских развивающих игр? Только тем, что они технологичнее, богаче, интереснее. А «Герои» – это чистые шахматы, только с большей фантазией сделанные и с большими возможностями.

На экране распахнулась заставка пятых «Героев», похожая на иллюстрацию к богато оформленной книге сказок. Бывший геймер Артём медленно поплыл вместе с Олегом в заново открывшийся для него позабытый мир.

 

ГОД

Той осенью начался новый год. От обещанного Эликсом отпуска в октябре Артём отказался.

Он слышал много разных теорий о том, как по подписи человека можно определить его характер. Свою подпись он придумал в пятом классе и с тех пор ни разу не менял. Эликс выводил росчерки со вкусом: высокие петли, длинная строка завитушек, похожих на женские ресницы. Наверное, смеялся про себя Артём, молодой музыкант Эликс воображал, как его автограф будет смотреться у поклонниц на задних обложках пластинок, начертанный тушью.

Зимой Артём по-настоящему влюбился в деловые контракты и подписи под ними.

С Эликсом, начальником и другом, он держался, как никогда, раскованно и жизнерадостно. Они гораздо меньше стали беседовать о вере и безверии, фанатизме и скепсисе, неизбежном прогрессе и ущербном ретроградстве, о женщинах, о любви иллюзорной, любви тиранической и любви подлинной. Прекратились и споры о политике – Эликс больше не доказывал, что настоящими революционерами были Махатма Ганди и Джон Леннон, а Артём не утверждал, что свободу нужно добывать в силовом противостоянии с такими людьми, как его отец. Не отстаивал Эликс перед Артёмом и рок-классику шестидесятых и семидесятых, Артём же не упорствовал во мнении, что классика, разумеется, основа всему, но пост-панк намного круче. Когда у обоих находилось время друг для друга, они говорили только о работе.

Артём ненавязчиво посоветовал боссу уволить обоих сотрудников планово-экономического отдела и взять на их место подругу Яны Карину, в прошлом году закончившую экономический, отрекомендовав её как «блестящую, работящую девчонку, способную пахать за двоих». Экономистами «Юнайта» Эликс и сам возмущался, но увольнял кого-то крайне редко. В этот же раз он на удивление скоро изменил своему милосердному стилю и сделал всё в полном соответствии с советами Артёма.

Той зимой у Эликса в «Золотых полянах» были вечеринки – многолюдные, жаркие, искристые, разве что без фейерверков, ведь искусственные звёзды могли запутаться в соснах, спалить их. Артём не посетил ни одну. Он теперь игнорировал тусовки, зато получал небывалое удовлетворение от рутинного общения в офисе. Он больше не отдыхал по пятнадцать минут в курилке со смартфоном, читая блоги и ленты в Facebook, а обязательно манил за собой в лифт коллегу, чтобы внизу, хватая снежинки отороченным мехом капюшоном, ещё раз уточнить, расспросить, перетереть о текущем деле между быстрыми затяжками. Эти разговоры были движением.

Большинство окружающих его людей Артём по-прежнему не любил, но нелюбовь уже не содержала былых оттенков разочарования. Он никем не очаровывался, ни от кого ничего не ждал. В отношении Артёма к людям, разговоры с которыми насыщали его с утра до вечера, не было ни толики душевности, сочувствия, но он научился быть с ними блистательно вежливым. Порой даже более вежливым, чем того требовала восхваляемая родителями, особенно матерью, корпоративная этика, прежде Артёмом презираемая как лицемерная условность враждебного буржуазного общества. Выяснилось, что именно в ней, в дежурной вежливости, был выход для отчуждённого человека – она позволяла устанавливать контакт с кем угодно, всегда подразумевая границу.

Не меньше, чем этикет и корпоративные каноны, Артём стал уважать время. В свою квартиру с четырьмя комнатами на Большой Якиманке он приезжал после работы каждый день почти в один и тот же вечерний час. Раньше он мог зависнуть на скамейке в просторном сквере возле памятника Димитрову, а в морозное время года – за столиком дорогой сумрачной пекарни, утонув в Интернете над остывшим чаем, если, конечно, смартфон не тревожили звонки Яны, просившей приезжать быстрее домой. Теперь он приставал к подчинённым, чтобы те добросили его до Якиманки на машине – так времени тратилось ещё меньше. Вписывать все свои дела, все перемещения в ячейки графика – вот что стало ещё одним каждодневным смыслом.

Артём становился всё более продвинутым в вопросах рекламы, управления и стратегического планирования. Он читал скачанные из Интернета труды западных специалистов по менеджменту, чаще в русском переводе, но иные ухитрялся одолевать и по-английски. Обладая феноменальной памятью, он поражал Эликса свежими познаниями. У него появились собственные неглупые идеи, как развивать фирму. Эликс не мог не укрепиться в своей любви к Артёму и при встречах с Дмитрием и Ириной не мог удержаться и начинал его расхваливать. Более проницательный, чем его жена, Дмитрий радовался сдержанно – юношеских порывов у Артёма было много, но ни один не выливался во что-либо долгоиграющее. Зато Ирина очень скоро позвала Артёма радостным голосом посидеть с ней в обед в якитории – она работала недалеко от офиса «Юнайта». Со сложенными циркулем деревянными палочками промеж пальцев она предложила ему через годик отправиться учиться за границу либо же, как вариант, записаться на заочные англоязычные курсы. Сердобольная мать, она легко и с отрадой поверила, что Артём взялся за современное прибыльное дело. Он сказал, что о заочных курсах можно подумать, но от дальнейшего разговора на эту тему старательно увиливал.

Артём понимал, что остаётся дилетантом – не будь хотя бы дистанционной связи с Эликсом, он не сможет удержать руль фирмы. Измениться коренным образом за какие-то три месяца человек может лишь внешне. Впрочем, у него и не было задачи стать эффективным и опытным. Ловкость и опыт требовались для другого дела. Олег сказал, что им нужен приблизительно год. Может, полтора. От силы – два.

Олег Оганесян был не просто айтишник и бизнесмен, но и в высшей степени креативный парень. Помимо бюро спортивных прогнозов, он владел фирмами ООО «Маркер», ООО «Мытищинские ИТ-консультации» и ООО «Лахезис», и для каждой Олег самостоятельно, в программе CorelDRAW, нарисовал логотип. Все три названия тоже придумал он сам.

У каждой фирмы были номер ИНН и генеральный директор с фамилией, именем и отчеством. ООО «Маркер» согласно уставу было поставщиком канцелярских товаров, возглавлял его Джалилов Нуриддин Амирбекович. ООО «Мытищинские ИТ-консультации» (Олег дал ему ласковое сокращённое название «Мы») занималось консалтингом в области информационных технологий, директором значился Ташматов Вахид Искандарович. ООО «Лахезис» было агентством управленческого консалтинга под руководством Ятимова Фатхулло Самаджоновича.

Фирмы, как бабочки, жили недолго. Все три очень скоро растворились в небытие банкротства, на их месте одна за другой возникли новые – кадровая служба ООО «Персона» (генеральный директор: Мустафаев Фарход Саидрахимович), агентство правового консалтинга ООО «Сед-Лекс» (генеральный директор: Касымов Бобир Ибрагимович) и поставщик офисной мебели ООО «Конструкт» (генеральный директор: Хусниддинов Салим Куанышбекович).

– У этих контор есть утро, день и ночь, – говорил Олег Артёму. – Как и любого другого предприятия. Разве не так?

Новый знакомый обучил Артёма сверхважному искусству – общению с подрядчиками. Когда агентство получало очередной хороший контракт, замдиректора встречался с владельцами типографий, рекламных мест и другими партнёрами. Теперь Артём знал, как на первой же встрече по психотипу человека определить, согласится ли тот на большое взаимовыгодное дело и стоит ли ему вообще такое предлагать. Молодых и наивных бизнесменов с горящими глазами и робкими движениями надо отшивать, наставлял Олег, лучше всего подходят умные и зрелые. На самых первых встречах Артёма, назвавшись работником «Юнайта» и даже сделав себе визитку, Олег присутствовал сам. С принявшими соблазнительные предложения подрядчиками «Юнайт» заключал договор. Те, в свою очередь, заключали договор с продавцами типографской краски или установщиками билбордов. Продавцы типографской краски – с кем-нибудь ещё. Деньги «Юнайта» скользили по этой цепи и, в конце концов, оседали в одной из фирм Олега.

Заключая с подрядчиками договоры на суммы, как минимум, вдвое превышавшие реальную стоимость услуг, Артём приносил бумаги секретарше Эликса или самому Эликсу в руки. Эликс их подписывал, соглашаясь на услуги типографий или держателей рекламных мест, как и прежде, бросая лишь короткий взгляд на поле для подписи – ему было достаточно того, что документ согласован с экономистом, юристом, бухгалтером и замом. Кладя ручку на место, он говорил Артёму что-нибудь о погоде, улыбаясь бирюзовой, словно дно детского бассейна, заставке на своём компьютере. Артём уходил от начальника на позитиве. На прощание даже слегка заигрывал с секретаршей, правда, злопамятная Марго на заигрывания не отвечала и иногда с холодной иронией чеканно называла его Артёмом Дмитриевичем.

Если означенная в договоре сумма была слишком увесистой, Артём старательно выводил Эликсовы каракули своей рукой. Этому он тоже научился у Олега.

Заместитель имел доверенность, позволявшую самостоятельно подписывать бумаги, но когда Эликс улетал в Малайский архипелаг с одной из подружек – в этом сезоне с Алиной, девушкой Ринатика – или же поправлял здоровье, Артём всякий раз говорил сотрудникам, что не распишется за такое серьёзное дело, и требовал, чтобы документы печатались за подписью генерального директора А.И. Шустилова. Всю кипу документов, говорил Артём, Эликс подпишет сразу, как вернётся. Иногда он убеждал коллег, что лично отвозит документы начальнику в «Золотые поляны».

Сам Артём тоже съездил отдохнуть. Эликс порекомендовал Сейшельские острова, а Яна, всегда принимавшая в таких случаях окончательное решение, утвердила этот выбор. Большую часть денег на самолёт, на отель и на десятидневное существование посреди Индийского океана дала мать Артёма. Они улетели в конце декабря и русский Новый год встретили сырой тропической ночью на прибрежном мелководье.

Здесь у Артёма была возможность вдоволь натренировать умение подавлять в себе ревнивую подозрительность и ревность как таковую. По утрам он отпускал Яну одну в полупрозрачной кружевной тунике и ядовито-красном купальнике бродить и плавать на глазах у трансконтинентального мужского сообщества, а сам мог до обеда пролежать в номере. Никогда не включавший дома телевизор, он смотрел на английском канал CNN, накачиваясь алкоголем. Или читал книгу, опять же под виски или джин.

Яна была счастлива. Просыпаясь с истомой на лице, утопленном в подушке и спутанных чёрных волосах, она нечленораздельно мурлыкала и привлекала к себе Артёма. Здесь она позволяла ему то, что не всегда позволяла раньше. Он входил в неё стоя в душевой кабине – вода расплёскивалась по ванной, и ноги колол осевший на поддоне песок, принесённый с берега. Они совокуплялись на балконе в разных позах на виду у близких окон соседнего корпуса отеля – Яна была в солнечных очках и смотрела на окна, высоко подняв голову. Ближе к ночи они напивались коктейлей в прибрежных барах, в номере приканчивали ещё по бутылке и принимались друг за друга, лёжа на ковролине с логотипом отеля между кроватью и телевизором.

Оранжерейный воздух вместе с атмосферой умиротворения, безделья и любви так подействовали на Артёма, что за несколько дней до отъезда, в очередной раз вдохнув влажного ветра за раздвинувшимися стеклянными дверями отеля, он подумал, а стоит ли продолжать всё, что делается в Москве, не забыть ли всё случившееся, как прошедшую от края до края экрана ранящую полосу помех. Тем не менее, именно здесь, на острове, он рассказал Яне о том, что он предпринял, во что ввязался и подробно разъяснил, что его и её ждёт в будущем. Для Артёма это означало в последний раз отвергнуть соблазн повернуть назад или даже просто приостановиться. Карина сдержала обещание и не стала ни о чём заранее рассказывать подруге.

Он уже начал разбираться в характере Яны. Хлопающие глаза, испуганные взгляды, как на чужого и страшного, выкуренные одна за одной сигареты, неуверенные упрёки – Артём предвидел, что такой будет первая реакция. Всё это вылилось затем в спокойные расспросы, уточнения, а ещё позже – в рассудительное принятие и чуть ли не в солидарность.

На обратном пути в самолёте ему казалось, что она стала разговаривать с ним иначе и совсем иначе смотреть. Почти так, как в первые сказочные месяцы их отношений. Возможно, ему мерещилось. Так или иначе, в зале выдачи багажа терминала F аэропорта «Шереметьево», когда она капризно требовала быстрее толкаться сквозь толпу и хватать с конвейера её фиалковый чемодан, отношение девушки к нему сделалось привычным.

Вокруг снова вырос город, где Артём не ждал встреч и воссоединения ни с одним из сотни друзей во «ВКонтакте». Как друга ждал его один только Эликс. Попович Валера после драки со стариком перестал присылать ему песенки из Comedy Club. Для самого Артёма единственным, кроме Яны, нужным человеком был Олег.

Вокруг Олега бесшумно клокотало большое дело. Но подобно всякому, кто способен быстро, за полдня расправляться с непосильными для большинства объёмами работы, Олег имел ещё и много свободного времени. Он ковырялся потихоньку с аудиоаппаратурой, курил ганджубас – сварочный аромат паяльника сменялся в его комнате соломенным запашком конопли. Он приводил в квартиру всё новых девочек, нередко пубертатного возраста, включал им Joy Division в собственноручно собранных или отремонтированных колонках. Помимо всего прочего, Олег ненавязчиво присматривался к жизни Артёма, иногда давал советы:

– Главное – общайся. Если говорить не о чем, говори о погоде. Как можно с большим количеством людей. Не сближайся с кем-то конкретным, если нет особой необходимости. Поддерживай отношения сразу со всеми. Мир не делится на людей, нужных тебе и не нужных. Ты ещё поймёшь, что абсолютно любой, кто оказался в поле зрения, может стать нужным тебе. Создай вокруг себя пирамиду коммуникаций. Они даже не будут понимать, что на её вершине – ты, потому что среди них мало тех, кто общается сразу со всеми и видит всю картину сразу. Большинство людей легко внушаемы. Им можно внушить, что угодно, и для этого не нужно быть рекламщиком или пиар-менеджером.

Артём не досадовал на то, что невольно сделался учеником. Наставничество Олега было договорным, контрактным, взаимовыгодным. Без личного покровительства и восхищённого взгляда Артёма снизу вверх – такими были раньше отношения Артёма с Эликсом. Но и с Эликсом всё стало совсем иначе.

Изменилось многое. С отцом они практически перестали видеться. Единичные встречи проходили бесконфликтно. Деятельность органа, к которому принадлежал отец, была как на ладони – Артём читал в новостных лентах, чем занимается, что строит мэрия. Мог щёлкнуть на заголовок, прочитать подробнее. Из этих обрывков он знал, что самая актуальная задача у них – завершить в ближайшие полгода реконструкцию старой кольцевой железной дороги, превращаемой в нечто вроде наземного метро. До выборов мэра – самой серьёзной для них запарки – было далеко, впрочем, Артёму и не хотелось уже издеваться над отцом, показывая, как он поддерживает на видео с митингов оппозиционного кандидата, враждебного к отцовскому начальству. Совсем другие вещи приносили теперь Артёму удовольствие. Он хоть и поздно, но повзрослел.

Экономический кризис, новый виток которого начался в 2014 году, в 2015 году усилил давление. Курс доллара возносился, как на лифте. Дела у агентства не шли в гору, заказов становилось всё меньше. В мае Эликсу пришлось пойти на первое сокращение штата копирайтеров – немыслимо стало выплачивать им деньги за работу, которой не было. Артём лично беседовал с уволенными, говорил этим парням и девушкам ненамного старше его, что, дескать, им, специалистам высокой квалификации, долго сидеть без дела не придётся, надо только переждать бурю. Это капитализм. И ещё Россия с её политикой. Да и Запад с его политикой тоже. В глазах у сокращаемых стоял туман.

Решив однажды после долгого перерыва понежиться в брутальной и радушной атмосфере бара «Ленивый лось», Артём просидел с Эликсом над кружками пива целый вечер. Сказал много утешительного и ему. Эликс был подавлен, хотя в дружеской обстановке пока ещё скрывал это так же, как скрывал на работе. Артём напомнил, что «Юнайт», шлюпка вертлявая и живучая, пережил кризис 2008 года, тоже растянувшийся, без серьёзной качки. Переживёт и сейчас. Эликс монотонно кивал, расплываясь в кислых благодарных улыбках, а когда количество выпитого чешского светлого превысило ватерлинию, впервые с осени прошлого года заговорил с Артёмом о религии и политике.

 

НОВОЕ ЛЕТО

Мишень – разноцветная, как детский мяч, диаграмма – висела впереди на бревенчатой стене. Невесомые дротики с намагниченными носами устремлялись в полёт, медленно, изящно и прямо летели, возле мишени необъяснимо резко отклоняясь от траектории, утыкаясь в широкие периферийные лепестки или стуча о бревно и падая. Артём гнул запястье. Сдвигал взгляд с сердца мишени на острие дротика. Продолжал хаотичные попадания. Как между точками в созвездии, между воткнутыми дротиками можно было проводить долгие линии.

– Нужно стремиться к кучности, а не к попаданию в центр, – невозмутимо объяснял Олег.

Они сменяли друг друга перед мишенью в просторной восьмиугольной беседке. Недолго примериваясь, Олег метнул darts один за другим. Дротики почти касались друг друга пластиковым оперением, окружив яблочко диаметром с монету. Мишень будто выставила птичий хвост.

– Я зато чаще в яблочко попадаю. – Артём собирал дротики с поля мишени, глядя, как Олег снисходительно качает головой.

Красный, салатовый, розовый, синий. Два бессильных удара магнитных клювиков о стену. Единственный дротик воткнулся в миллиметровой близи от сердцевины. Остальные снова рассеялись.

– Нужна кучность, запомни. – Олег перебирал в руке приятно хрустящие лопастями палочки. – В первую очередь, нужна кучность. Ты должен научиться кидать не в центр, а в одно место. Потом ты уже сможешь попадать ближе к центру не от случая к случаю, а при каждом броске.

Беседку окружала живая изгородь из стриженого кустарника. Пахло жареными орехами. Музыка из бара – попсовые хиты этого лета – почти заглушала крики с волейбольной площадки.

Когда дартс наскучил, они прошлись по аллее, вылившуюся в проезжую дорогу, и упёрлись в выезд с территории со шлагбаумом. При виде секьюрити Артём проворно метнул сигарету в дупло опрятной, идеально выкрашенной урны.

– Пойдём-ка туда, где живая природа, – предложил он, проверяя пропуск в нагрудном кармане.

За шлагбаумом начинались пыльные обочины и неровные прогалины с чахлыми деревьями и канавами по обе стороны от дороги. Артём и Олег пошли по тропинке вдоль каменного забора с похожими на перфорацию круглыми дырками и серпантином колючей проволоки. Внутри, за проволокой, остался элитный дом отдыха, где отдыхала, в основном, молодёжь – попытка воспроизвести Ибицу среди елей и холодных ветров, рядом с мелководной серебряной Рузой.

– Ты, значит, тоже считаешь, что выживает сильнейший? – спросил Артём.

– Выживают все, кто не померли, – сказал Олег. – Сильнейший побеждает.

Артём смаковал мысленно ответ Олега, словно жевательную конфету во рту:

– Побеждает сильнейший. Вот к этому всё в мире и сводится. Мой отец уверен, что сила в правде. Что он праведник и борется за добро против зла. А победить зло для него означает сломать кого-то. Затоптать ногами в землю. Само существование зла – для него повод поиграть мускулами. Дело вообще не в добре и зле. Главное, что он авторитет, определяющий, кто враг, кто мерзавец и кого можно подмять под себя. Наибольшая радость для него – упиваться своей силой, своей активной позицией.

– Я бы сказал, что в разные времена и в разных цивилизациях понятие силы подразумевало разные вещи, – сказал Олег. – В наше время сильнейший – это умнейший. С твоим отцом я не знаком. Думаю, ты и сам его не очень хорошо знаешь. Ты сейчас описал человека наивного и не очень умного. Реально сильные люди, имеющие реальную власть, не заморачиваются темой добра и зла. И не могут быть помешаны на том, чтобы затаптывать кого-то ногами. Тем более, физически. Они если и идут на это, то по крайней необходимости и без удовольствия. Серьёзные люди просто делают свои дела.

– Я прекрасно знаю отца, – отрезал Артём, – лучше, чем он сам себя знает.

– Тогда он просто недалёкий и не такой сильный, как ему кажется. И, скорее всего, очень уязвимый. Рано или поздно его ждёт крах.

Забор вошёл в лес. По сандалиям на ногах Артёма замельтешили муравьи. Садящееся солнце светило со стороны дома отдыха, и казалось, что по ту сторону забора лес купается в свете, на ничейной же территории собирался и густел мрак чащобы. Из сваленной ураганом берёзы Олег затеял развести костёр, найдя поблизости застарелую пепельную проплешину, обломал с лежачего ствола сухие ветки.

– Понарушаем противопожарную безопасность, – усмехнулся он.

– Зачем это?

– Ну, тогда пошли назад. Раз уж мы здесь, чё ещё делать-то.

Артём, балуясь, попытался зажечь тонкую, как нитка паутины, веточку с бурыми листьями горящим концом сигареты. Не сумев, достал зажигалку. Собранный из веток вигвам в середине кострища охватил хилый огонь. Артём пристал к продолжавшему ломать новые ветки Олегу:

– Ты реально думаешь, что для серьёзных людей не существует добра и зла?

– К этому так или иначе приходит каждый, – без сожаления сказал Олег. – Знаешь, что такое двойная мотивация?

Он неловким движением подложил в костёр веток, и дистрофичная конструкция потеряла высоту и форму.

– Нет ни одного доброго поступка в нашем привычном понимании, – сказал Олег, – у которого не было бы двойной мотивации. Мотивов у человека, совершающего хороший, добрый, правильный поступок, как минимум, два, причём они полярные. Один реально связан с желанием сделать доброе дело. Второй связан с корыстью, с самоутверждением или чем-то ещё в этом роде. Ты должен знать, как часто добрый поступок в отношении одного человека бывает одновременно местью другому. Но даже когда нет никакой мести, когда от доброго поступка никто не страдает, всё равно под ним двойное дно. Человек всегда подсознательно рассчитывает на кое-что для себя лично. Невозможно чистое милосердие, чистый альтруизм, чистое подвижничество.

– Ну, это очевидно, мне кажется, – будто из детского мальчишеского любопытства, Артём приподнял берёзу.

– И поэтому, – сказал Олег, – добро в любом случае проигрывает. А если смотреть более углублённо, то его просто не существует.

– А это почему? – Артём жадно уставился на Олега.

– Потому что добро в его исконном понимании не терпит примесей зла, не может быть половинчатым. Если есть хоть малая примесь – значит, это уже зло. А злу всё равно, есть примеси, нет примесей, оно даже любит маскироваться. Я сейчас основываюсь на понимании добра в нашей христианской культуре, которая мне самому по барабану, просто другого понимания на самом деле нет и никогда не было. Добро – это тупо идея. А зло – это реальность, практика. Но это, наверное, второе и не самое главное объяснение. А первое, главное – и его достаточно – то, что добрых поступков не бывает без двойной мотивации, а злые бывают.

– Злые тоже могут быть с двойной мотивацией, – сказал Артём. – Человек может убить кого-то, с одной стороны, удовлетворяя животный инстинкт насилия, но при этом веря, что он убил гада или что он отмстил за честь семьи или что-то в этом роде.

– Конечно, но по факту это чистое зло, – убеждённо произнёс Олег. – И убийца гада ничем не отличается от убийцы невинного ребёнка.

– Вау.

– Но и поступков с чисто отрицательной мотивацией хватает. И чисто злых людей много, хотя психологи и будут это отрицать.

– Психологи – мудаки. Эликс тоже себя крутым психологом считает.

– Нас всегда будут воспитывать так, будто добро существует и будто оно в конечном итоге побеждает зло, – сказал Олег. – И я даже за то, чтобы глупым людям продолжали это внушать. Это нужно для порядка. Но человек, способный самостоятельно мыслить, способный многого добиться в жизни, должен избавиться от этой иллюзии в самом начале пути.

Артём вытянулся на тощей берёзе, как спортсмен на гимнастической скамье, но свалился, выставив локоть:

– А почему маленькая корыстная подоплёка – это обязательно зло? Хотя с этим я согласен.

– Это опять же христианское представление о добре, – ответил Олег. – Другого не существует.

– То есть получается, что ты додумался до двойной мотивации и решил встать на сторону зла?

– Я просто отказался от этих понятий, добра и зла, – пояснил Олег. – Раз добра не существует, значит, и дилемма эта лишняя. Умные люди не верят в высшие идеи, а живут, располагая тем, что есть. Тема добра и зла, она из традиционного христианского мировоззрения, которое всегда приводит к диким противоречиям. Я эти противоречия никак для себя не разрешаю, я от них просто избавлен.

– Значит, жизнь без идеалов, – сказал Артём. – А на что опираются те, кого ты называешь серьёзными людьми? Те, кто сегодня выигрывает?

– Да ни на что… на знание, на опыт. Надо изучать мир и его законы. И реализовывать себя в соответствии с этими законами.

Возвращаясь, они наблюдали издалека, как три машины, выпущенные шлагбаумом, по очереди разогнались в облаках пыли и ревущими чёрными стрелами с красными светящимися хвостами пронзили дикую окрестность. Отдыхающие тусовщики к вечеру входили во вкус, им стало тесно на территории. За забором послышалось и удалилось гитарное бренчание вместо с смехом и весёлой руганью. Утробно прогудела насосная станция. Животворящий холодок сумерек вытеснял загустевшую дневную жару июля. Артём и Олег несли на ладонях древесную пыль от берёзовых веток, запахи земли и леса.

Показали пропуска. Обогнули одноэтажную гостиницу, где поселились два дня назад. Окна их номеров выходили на невыгорающую, точно выкрашенную зелёным лужайку, в которую английской булавкой была воткнута оранжевая водоразборная колонка. Смех и музыка были по-прежнему далеко, большие компании селились в таунхаусах и коттеджах, бары и танцплощадки располагались ближе к ним. Олег заметил незакрытую балконную дверь в своём номере. Уже закинул ногу на перила, но по дорожке через лужайку двигалась молочно-белая, как у гольфиста, кепка служащего, и Олег попросил его передать в гостиницу, чтобы закрыли дверь. Шустрый служащий направился в обратную сторону. Артём перегнулся через перила, взял со столика на своём балконе недопитое днём виски с колой.

По бокам аллеи, ведущей к главному входу в гостиницу, тянулись скамейки, на одной из них разговаривали две пожилые женщины, нашедшие друг друга в этом комплексе, где нечасто встречались отдыхающие старше тридцати пяти.

– Погуляй пока без меня, – сказал Артём Олегу и медленно приблизился к женщинам с бокалом в руке.

– …а мой Серёжка как раз в армии был в это время. Я просто не знала, как ему это сказать. У него планы были, у него в нашем городе всё было схвачено, один знакомый обещал его на работу устроить, как он вернётся, ну, я написала ему, сын, прости, меня вынудили, я переезжаю в другой город, все твои самые ценные вещи забрала, квартиру будем продавать…

– Как отдыхается, Надежда Ивановна? – Артём присел рядом.

– Артём! Напугал-то как! Господи!

– А я всегда так внезапно появляюсь. – Артём запрокинул голову и допил остатки виски.

– Ты не представляешь! Здесь просто чудесно! Вот Зинаида Владиславовна, моя соседка, врач. Она вместе с семьёй сына приехала. Ты был в бассейне? Артём, сходи обязательно в бассейн. Бассейн тут шикарный. – Бухгалтерша Эликса с крашеными в блонд короткими волосами и нарисованными бровями выглядела неподдельно счастливой. – Это Олег там с тобой был? Он меня стесняется, что ли? Пьёте, небось, целыми днями, молодёжь!

– Мы не только пьём, но и едим, – сказал Артём. – Спасибо вам ещё раз за то, что познакомили меня с Олегом.

– А ты не представляешь, как я тебе благодарна за всё! – ахала Надежда Ивановна.

Когда Артём вернулся к Олегу, тот стоял, расслабленно ссутулившись, и ритмично качал головой в такт игравшей в наушниках группе Kraftwerk.

– Только что Яна звонила, – сказал он. – Зовёт нас к боулингу.

За два дня не успевшие полностью изучить территорию, они подошли к навигационному щиту, в вечерние часы озарённому подсветкой. Отыскали боулинг. Дорожки находились в похожем на оранжерею стеклянном павильоне с соцветиями разноцветных огней внутри. У входа подвижно кучковалась молодая компания. Были знакомые Артёму лица, было и много незнакомцев, возможно, только сегодня приехавших и с ходу влившихся в жизнерадостный коллектив.

Яна расширила глаза навстречу Артёму:

– Ты с нами? Вспоминали тут, к в школе писали смски английскими буквами. Моё имя все писали как Jna. Блин, так это по-идиотски было! Жна… Ребята в клуб сейчас собираются.

Артём растерянно глянул на Олега. Тот улыбкой выразил своё всегдашнее беззвучное: «Я здесь, приятель!»

– Он же в девять открывается, – сказал Артём.

– Так уже почти девять, ау!

– Я точно не пойду.

– Меня вполне устраивает бар, где мы вчера были, – поддержал Олег.

– Ну, чё вы такие! – воскликнула Яна. – Ладно, давайте я тоже пойду, с вами посижу. А к ребятам потом присоединюсь.

Пропустив вереницу велосипедистов, компания пошла вдоль пруда по направлению к клубу. Парни с сожалением оглянулись на Яну. Она что-то показала им жестом, и загорелые атлеты отвернулись, как будто сразу легко забыли о её существовании. Яна шла между Артёмом и Олегом, держа обоих за руки – шли в метре друг от друга, и руки у всех троих были вытянуты и ритуально приподняты. Из-за угла СПА-центра выбилось съежившееся солнце цвета хурмы.

– Этот высокий парень, вы его видели, с татухой который, он немец, – рассказывала Яна. – Он приехал к нам учиться по обмену. Зовёт меня к себе в гости в Бон. Я и не знала, что это раньше их столица была. Он мне показывал фотки с вечеринок. Они точно так же там коттеджи снимают и зависают. Там на половине фоток все их девушки сидят голые. Даже когда на улице. Он говорит, они сразу раздеваются, как напьются. Блин, ребят, стойте! Тём, расстегни мне туфлю, пожалуйста, забилось что-то.

Артём наклонился, одолел крохотный замок. Выпустив руку Олега, прижав оголившуюся ступню с фиолетовыми ногтями к коленке, Яна сняла, потрясла туфлю. Она была в джинсах и чёрной майке. Из-под чёрных лямок на плечах высовывались алые бретельки бюстгальтера.

– Давайте нажрёмся, – сказала Яна.

Бар находился рядом с беседкой, где парни играли в дартс. Пока бармен возился, наливал, Олег показал Яне тайком снятое им видео, на котором Артём метал дротики с сосредоточенностью снайпера на лице. Яна ласково ухмылялась.

– Имеем паука. – Артём указал взглядом на поверхность стойки.

Олег переключил камеру смартфона на режим фотосъёмки и трижды поймал в кадр крупного паука – восьминогую чёрную восьмёрку, на панической скорости пересекавшую столешницу. Яна поставила вертикально ладонь, выгнув тонкие пальцы. Паук замер, точно объяснял себе мысленно резко поменявшуюся обстановку. Затем ринулся вверх, за секунды миновав колечко с сапфиром, сморщенные костяшки пальцев и запястье.

– Ты их разве не боишься? – Артёма передёрнуло.

– Никогда в жизни, – хихикнула Яна и подняла руку высоко вверх.

Паук деловито выписывал спирали вокруг загорелого предплечья. На мгновение исчез в подмышечной впадине. Показался снова уже сзади, заметался по майке на спине. Яна вздрогнула лицом и закрутилась, выгибая то одно, то другое плечо, перестав чувствовать щекочущие передвижения. Артём с Олегом паука из виду не теряли – следили, посмеиваясь. Олегу первому приготовили коктейль, он протянул руку за стаканом, а повернувшись опять к девушке, без предупреждения снял паука с её шеи двумя пальцами.

«Когда я приехал на Якиманку, эти две мрази сидели на полу, счастливые, и пересчитывали нал. Эта шлюха была в одном купальнике. Они даже не заметили, как я вошёл – у меня были ключи. Я хотел убить их на месте. В лучшем случае, с балкона выкинуть. А этот Стив Джобс встал в позу и так нагло мне прокартавил: «Тебя Хвостов разве не предупредил обо всём? Возвращайся, откуда приехал».

– Станцуй нам на барной стойке, Ян, – попросил Артём.

– Иди ты в жопу! – Яна обхватила губами соломинку. – Вот мы с вами сейчас так отрываемся, ребят, а ведь пройдёт время – год, может, два года, – и будет казаться, что ничего и не было. Я почему-то очень этого боюсь.

– Зайчик, я сейчас всё делаю для того, чтобы всё оставалось с тобой. Даже когда меня рядом уже не будет, – сказал Артём.

Олег хмыкнул, украдкой от Яны посмотрев на Артёма с саркастичным одобрением.

– А у тебя уже было когда-нибудь что-то, чего сейчас нет и как будто и не было?

– Было и не раз. – Яна полоснула ногтями по предплечью, словно места, где бегал паук, у неё теперь зудели.

– Молодость у тебя не завтра кончается, правильно ведь? – рассудил Олег.

– Я не молодость имею в виду. – На лбу у Яны, словно короткие синусоиды, застыли печальные морщинки. – Молодость ещё долго будет и у меня, и у вас обоих. А чего-то такого уже не будет.

– Давайте, ребят, знаете, о чём здесь и сейчас условимся? – воскликнул Артём, выпив половину своего шоколадного ликёра. – Что если когда-нибудь нам будет плохо, мы не будем пить! Человек должен пить, когда он счастлив. Тогда и приходит высший кайф. И такой человек никогда не станет алкоголиком, что самое главное.

– По-моему, ты давно стал алкашом. – Лицо Яны повеселело – Не пойду я сегодня в клуб к этим придуркам.

– Правильно!

Артём погладил её по предплечью, белеющему следами от комариных укусов и старых прививок. Отвернувшись, стал смотреть туда, где освещённый дощатый пол бара заканчивался и начинались лиственные сумерки. Артём, Олег и Яна сидели, поставив ноги на хромированные проножки, словно на уютной светлой сцене, недалеко от края, за которым был провал в темноту.

 

НЕПУБЛИЧНЫЕ ЛЮДИ

Пока в серо-красные вагоны, посылая друг другу сдержанные улыбки, вместе с жёнами и детьми заходили сотрудники мэрии, Дмитрий разговаривал на платформе с железнодорожным топ-менеджером, когда-то подарившим ему Россию в миниатюре с бегающим от Балтики до Камчатки поездом-червячком.

– Оно свершилось? И при нашей жизни? – спросил железнодорожник.

– Ещё полгода назад не верилось, – после красноречивой паузы сказал Дмитрий. – Но если на нас, как на эту кнопочку, как следует нажать, мы становимся почти волшебниками.

– На эту кнопочку не нужно как следует нажимать. – Железнодорожный управленец дыхнул мятой. – Она очень легко нажимается.

Он шагнул к закрытым дверям, нажал на очерченную зелёным кнопку, и створки мягко расползлись в стороны, открыв комфортабельные внутренности вагона, уже заполненные мужскими и женскими коленями в дорогих брюках и платьях.

Подошёл Канунников, воровато оглядываясь, сохраняя при этом сановитость.

– Идут. Снимают. – Он махнул рукой в сторону вестибюля. – Через турникеты проходят.

На платформе появились главные лица. Канунников резко подался назад, Дмитрий на секунду уткнулся носом в его тёмно-серый, в полосочку пиджак, пахнущий гладильной доской. Началась немногословная презентация. Ослепляемый фотовспышками, быстрыми световыми язычками, прыгавшими и пропадавшими, как кузнечики, Дмитрий отстоял положенное время на своём месте на периферии журналистского фокуса. Канунникову места в кругу избранных не полагалось, он замер, широко расставив ноги, за спинами операторов. Едва главные лица отвернулись от камер, он состроил Дмитрию рожу.

Первый поезд, первая багряная «Филомела» должна была стартовать в десять ноль-ноль по часовой стрелке по Московскому окружному кольцу со станции «Международная». Восторженные дети прилипли изнутри к окнам вагонов, наблюдая, как главные лица и их охранники приближаются к дверям с кнопкой. За прозрачными стенами сводчатого наземного павильона, похожего на стеклянный ангар или трубу аквапарка, виднелся высотный оазис делового центра. Внизу, у входа на станцию, плотную стену гвардейцев уже обступили желающие проехаться на втором поезде, дожидавшемся своей очереди на путях, в километре отсюда.

Канунников убежал в конец – его жена и дочь сидели в одном из последних вагонов. Пропустив вперёд охранника Славу, Дмитрий подошёл к дверям, за которыми несколько секунд назад скрылись главные лица. Ирина не поехала с мужем на открытие. Она сторонилась светских мероприятий, а общественный транспорт, даже модернизированный, даже нашпигованный чиновничьей элитой, вызывал у неё брезгливость.

Кондиционеры холодили, перекручивали воздух, разгоняли удушающую смесь тяжёлых парфюмерных ароматов. Довольный, что журналисты быстро потеряли к нему интерес, Дмитрий сел на пустое сиденье, покрытое мягкой синей обивкой. Поезд поехал с крохотным опозданием на две минуты. Коллега из градостроительного департамента нагнулся к Дмитрию, чтобы шепнуть что-то, когда в динамиках раздался голос знаменитого телеведущего с Первого канала, предупредившего о закрытии дверей и объявившего следующую станцию. Девушка-репортёрша, представлявшая тот же канал, взвизгнула от удовольствия. Все двери, что стояли открытыми, закрылись.

В голове назойливо воспроизводился припев из песни Uriah Heep, услышанной в машине. Дмитрию не сиделось. Он встал и пошёл по широкому проходу между сиденьями, когда поезд набрал скорость, а операторы в очередной раз прекратили видеосъёмку. Проходя мимо них, Дмитрий расслышал байку, что телеведущий присутствует в поезде вживую – едет в кабине машиниста и оттуда объявляет станции. Невыспавшийся мозг породил шальную мысль процедить в лицо оператору, что открытие Кольцевого пути – праздник для державных людей и что какому-то ТВ-экранному педерасту тут не место. Допустим только его голос.

Дмитрий прошёл насквозь один вагон и попал на фуршет. Большинство людей здесь ехали стоя, а в проходе высился стол с шампанским и закусками. Канунников был уже тут как тут. По правую руку от него, изящно приподняв бокал, стояла его жена в просторном тёмно-синем платье, грузная, зато с неплохо сохранившимся аристократическим лицом. В этой же компании тусовался чиновник-железнодорожник.

– А вот и Дмитрий Сергеич! – воскликнул Канунников. – Теперь вся команда в сборе!

За окнами обозначилась вторая станция. Она была попроще – платформы по бокам, обычные открытые навесы, подпираемые очередью колонн. От остального мира станцию ограждали неказистые заборы, зато никуда не делся вид на деловой центр «Москва-Сити», а снаружи собралась такая же толпа москвичей, что и на «Международной», точно так же оттесняемая гвардейцами. Ещё одна группа гвардейцев невозмутимо дожидалась прибытия поезда на платформе – здесь должны были сойти главные лица, сделавшие свою работу для СМИ. Прочим чиновникам было дозволено проехать полный круг.

Из-за громких разговоров из вагона, где пили шампанское, не было слышно, как вдалеке открылись и закрылись двери. Но атмосфера поменялась. Канунников стал ещё развязнее:

– Вот, может, ты мне объяснишь? Почему нельзя сделать, чтоб такой VIP-поезд каждый день ходил? Два раза, больше не надо. Часиков в половине девятого утра и в семь вечера. Время бы в пробках не убивал, и ни о каких мигалках мечтать не надо было бы. Если станция как раз возле «Сити». Вообще офигенно, что открытие приурочили аккурат к нашему переезду в «Око», а доехать до него по Кольцу один только раз дали.

– Вы же за городом живёте, – сказал железнодорожник. – Может, вам ещё и личную электричку? Такой один отцепленный головной вагон с машинистом специально для Дмитрия Михайловича!

– Он и на вертолёт губки раскатает, – усмехнулась жена Канунникова Анна.

– Будь ближе к народу. – Дмитрий зажевал глоток длинным ломтем хлеба с чёрной икрой. – Зачем тебе отдельный поезд? Нанимай себе ещё парочку охранников – денег у тебя хватит – и катайся, сколько влезет.

– Народ меня не знает, – закатил глаза Канунников. – Я человек непубличный. И с чего ты взял, что я далёк от народа? Это народ от нас далёк. Если сказать им, кто мы, сразу начнут вопросы задавать. И не как приличные люди, а как зэки. Выяснять, кто ты, фраер, есть по жизни.

Дмитрия вежливо, но настойчиво потрогали за рукав пиджака – подошёл Слава:

– Дмитрий Сергеевич, вас там очень сильно увидеть хотят.

Направляясь к серединному вагону, где были опустевшие места главных лиц и самого Дмитрия, он остановил Славу возле тамбура и засмотрелся в окно – на смену россыпям гаражей приплыли близкие кирпичные фасады улицы Панфилова.

– Слав, вот ты бы хотел работать в Гвардии? – спросил Дмитрий.

– Заманчиво. – Слава сложил руки вдоль боков. – Это тема, конечно. Дача у меня тогда была бы совсем в другом месте, не в Овражках. Но боюсь, что за строителями у меня совсем не было бы времени наблюдать. Так что Бог с вами, Дмитрий Сергеевич.

– Пойдём, – сказал Дмитрий. – Так кто меня там домогается-то?

– Да девка какая-то, журналистка. Неаккредитованная. Ей нельзя в наш вагон, а она ломится. Говорит, вы ей сами пропуск выписывали.

– А-а! Блин! – Дмитрий увидел в противоположном тамбуре знакомое лицо. Это была Ната, подружка Эликса. Дмитрий про неё забыл.

Долгое время лишь прожигавшая жизнь и на родительские деньги купившая диплом в коммерческом вузе, Ната вдруг загорелась мечтой о журналистской карьере и стартовать решила ни больше ни меньше, как взяв интервью у важного лица. Когда Эликс попросил старого друга пригласить её на открытие МОК, Дмитрию сперва много хотелось наговорить в лицо Эликсу – и что делать ему больше нехер, и что не надо совать ему своих профурсеток, и что дружба дружбой (хотя уже многие годы её с трудом можно было назвать дружбой), а лезть туда, где он работает, не надо, тем более туда, где присутствуют главные лица. Не тот уровень. Запретная территория для бывшего хиппанутого музыканта и нынешнего торговца красивым рекламным враньём. Даже четверть века назад в жизни студента МГУ технической специальности было много запретного для музицирующего повесы, хоть повеса и был старше его на целых шесть лет.

Но Дмитрий одёрнул себя и смягчился, как смягчался очень часто. Если бы в мэрии знали, как руководитель ДФП способен смягчаться, его давно бы уже не было в этом кресле.

– Наталья, правильно? Здравствуйте. – Увидев рыжие волосы начинающей журналистки, Дмитрий начал припоминать недавний разговор с отцом Николаем о Валере, но Ната отвлекла его от мыслей:

– Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. Извините, пожалуйста, если оторвала вас от чего-то. Охрана не разрешала мне с вами увидеться. – Девушка говорила без подобострастия, но всё же робко.

– Нормально всё. А Саша разве не дал вам мой номер?

– Он дал, но сказал, что вы очень занятой человек и чтобы без крайней нужды я не звонила. И обращайтесь ко мне на ты.

– Где ты будешь меня снимать? – Дмитрий перевёл взгляд на сопровождавшего Нату тощего бритоголового парня в красных джинсах и модных очках. Это был оператор с цифровой камерой на груди.

– Э-э, Дмитрий Сергеевич, у нас к вам маленькое предложение, – гораздо смелее заговорила Ната. – Мы хотим попросить вас сойти с поезда. Мы снимем вас на фоне рельс и на фоне того, как поезд будет уезжать. Погода отличная для такой съёмки.

Дмитрий ещё раз внимательно оглядел легкомысленно одетую девушку с лежащим поверх оголённой ключицы рыжим локоном и её спутника-хипстера. Ради этих двоих он выпрашивал у вышестоящего начальства разрешение на интервью интернет-телеканалу, делал им пропуска. Дмитрий снова смягчился – как ни крути, с точки зрения видеосъёмки, это правильное решение.

Подъезжая к станциям, поезд замедлял ход, на секунду останавливался, но никто не выходил и не заходил. Дмитрия ничего здесь не удерживало – никому не возбранялось покинуть праздник на любой станции, – он готов был сойти на ближайшей, но Нате нужен был ландшафт, причём неясно, какой конкретно – Ботанический сад и одноимённую станцию она забраковала. Оператор в красных джинсах, предпочитавший урбанистический фон, не стал с ней долго спорить. Дмитрию было всё равно. Ему уже хотелось на работу.

Многие в вагоне ушли пить шампанское, и он усадил на освободившиеся места свою маленькую съёмочную группу. Когда поезд приехал на станцию «Белокаменная», Ната вытянула шею, мотая длинной бисерной серёжкой перед глазами Дмитрия, рассмотрела пейзаж и радостно хлопнула оператора по животу. Дмитрий и Слава покорно проследовали за ними к дверям.

«Я почти не сомневался, что они выберут именно это место».

Здесь был подземный ход. Выводившую наружу лестницу накрывал сводчатый козырёк с табличкой, сообщавшей название платформы и её одновременную принадлежность к структурам московского метро и железных дорог. Местность была дикая. Выход утопал в лютиках. Вдоль жёлтой поляны тянулись узкая дорога и приземистые постройки за высокими заборами, а дальше продолжался прерванный ЖД-линией зелёный массив «Лосиного острова».

– Это вы хотите, чтобы я вам на фоне жёлтеньких цветочков про МОК рассказывал? – Дмитрий закрутил головой, переглянулся со Славой.

– Не спорьте с ней, – вздохнул оператор, закрепляя камеру на штативе.

– Артур нас найдёт, – сказал Слава.

Дмитрий снова заворчал мысленно на молодёжь, на её радикализм и эскапистские замашки, но быстро вспомнил, насколько ему, далеко не самому публичному в мэрии человеку, всё это по барабану.

«VIP-поезд», как его назвал Канунников, уехал, ещё когда они спускались в переход. Чтобы получить желаемый Натой фон, надо было дождаться следующего. Подъехавший спустя десять минут состав был переполнен народом, сама же «Белокаменная», расположенная вдали от жилых кварталов, выглядела совсем безлюдной, и никакой массовки не должно было оказаться в фокусе.

– Скажите, в чём была сверхидея проекта «Московское окружное кольцо»? – поспешила задать вопрос Ната.

Дмитрий часто заморгал. Сверхидея! Набрались словечек! Ладно, подумал он, в конце концов, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не… Он вспомнил, как подарил Артёму тяжёлую аналоговую видеокамеру, когда тому было восемь лет. Артём любил направить камеру на отца и задавать идиотские вопросы. Нередко Дмитрий приходил в бешенство и бранился в объектив – Артём ликовал и считал это самым ценным отснятым материалом.

– Это реконструкция старой Московской окружной железной дороги, которая была проложена ещё в начале двадцатого века, в императорской России, по инициативе министра Витте. Мы вернули к жизни кусочек старой России, кусочек истории, хоть и в современном обличье, – без запинок говорил Дмитрий. Поезд почти бесшумно разгонялся за его спиной. – Для тех времён это был такой же масштабный проект, как МКАД в современной Москве. К сожалению, в советские годы сильно недооценивали его значимость. Кольцо превратилось в блёклую линию для грузовых перевозок, почти никому неизвестную. Строительство железных дорог в былые времена было каторжным, жертвенным трудом, о котором писали русские поэты. Сегодня мы повторно воплотили в жизнь проект наших дореволюционных предшественников. Это и дань уважения прошлому, и прорыв в будущее одновременно. Как начальник финансового подразделения городской администрации могу сказать, что все затраты на данный проект полностью оправданы, поскольку это не просто новая ветка метро или железнодорожная линия, а совершенно уникальный, новаторский проект. Мы имеем дело с новыми технологиями, с новыми принципами работы с пассажирами…

Дмитрию показалось, что он перестарался. Ната и её спутник выглядели более чем довольными. Когда оператор сложил штатив, Слава, поняв Дмитрия с полувзгляда, набрал номер водителя Артура и вызвал его к «Белокаменной».

– Вас подвезти? – спросил Дмитрий молодых журналистов.

В машине, пережив прилив позитивной энергии, он расщедрился на комплименты Нате. Она сидела вплотную к Дмитрию, поглаживала свои коленки длинными пальцами с розовым маникюром, пересматривала монолог на встроенном экране камеры.

– А ты ещё дашь фору этим журналисткам с официальных каналов, – улыбнулся Дмитрий. – Скажи, Слав?

– Спасибо. – Ната крутила в руках камеру, словно кубик Рубика. – Я на самом деле очень волновалась. Эликс говорил, что с вами, возможно, будет очень тяжело общаться. Что вы человек своенравный. И на работе у себя железной рукой правите. Я когда вас увидела, сразу поняла, что, наверное, это правда. Вы там смотрелись намного внушительнее остальных.

– А тебе не кажется, что это очень удобно, когда друзья о тебе так думают? Розовые ногти – это стильно.

Оператор, сидевший, прижавшись к двери, за водителем, улыбался комплиментам Дмитрия. Водитель Артур и охранник Слава замерли глухими, непроницаемыми сидящими статуями. Дмитрий в кои-то веки наслаждался интересом к своей персоне.

Отвращение от мысли, что он заигрывает с любовницей Эликса, пришло не сразу, но всё же пришло.

– Где тебя будет удобнее высадить? – спросил он с улыбкой, на этот раз отстранённой. – А то Сашка ещё приревнует тебя ко мне.

– Мы с Эликсом уже давно не вместе, – ледяным тоном сказала Ната. – Мы просто друзья.

Она попросила остановить машину возле первого же метро. Дмитрий высказал полусерьёзное пожелание, чтобы его речь не слишком обрезали, и попрощался с журналистами сухим кивком. Оператор выскользнул, как освобождённая ящерица. Оказавшись снаружи, Ната напоследок посмотрела на Дмитрия, поджав губы.

 

СОЮЗНИК

Когда утробный молитвенный хор замолчал, отец Николай в золотой ризе отделился от высоких фигур в стихарях, и в безветрии зазвучал его ясный бодрый голос:

– Братья и сёстры. Я хочу поблагодарить вас за то, что вы все пришли сегодня. Сегодня радостный день. Сегодня здесь, в этом живописном месте, где вы привыкли отдыхать от спешки, от быстрых скоростей, от суетных забот, появился маленький островок благодати. Каждый сможет прийти сюда намеренно или случайно, чтобы, возможно, сделать один маленький шаг по дороге к Богу, по дороге к себе. Чтобы отчитаться перед самим собой и перед Богом за уже проделанный путь. Для кого-то, может быть, эта постройка станет просто приятным дополнением к ландшафту. Будет оказывать умиротворяющее влияние. Но я всё же хочу, чтобы вы не забывали: умиротворение – это из области эмоционального. Подлинная духовная жизнь лишь в малой части состоит из умиротворения, а в большей части это изнурительная борьба. И чем ближе человек к Богу, тем отчаяннее в нём эта борьба. Борьба с главным и единственным врагом – гордыней. Врагом, зачастую предстающим в маскарадных одеждах. Гордыня может представиться любовью, которая покажется нам светлым, искренним чувством. Гордыня может представиться фанатичной увлечённостью каким-либо делом, и мы слепо будем верить, что это дело благое, праведное. И, наконец, гордыня может представиться верой. Рьяной, неистовой. Задача любого верующего человека – научиться различать веру истинную, глубинную, и фанатичное убеждение, которое основано на гордыне.

– Отец Николай самым скромным выглядит, – шепнул Дмитрий Славе.

– Ну! – сказал Слава. – Хозяин всегда самый скромный.

Ближе всех к церковнослужителям стояли люди в серых и чёрных пиджаках. За пиджаками начиналась пёстрая толпа простых обитателей района – девушки в косынках и без косынок, мужчины всех возрастов, одетые и бедно, и богато, и просто по-летнему, в шорты и шлёпанцы, и городские старушки, похожие на вышедших на пенсию учительниц средней школы. Людское собрание плавно спускалось по склону зелёного холма, стоявшие сзади теснились на парковой дорожке. Кто-то устал стоять и наблюдал, сидя вполоборота на скамье.

В гладкий лужок на вершине холма прочно вросла часовня, новая, белоснежная, словно покрытая сахарной глазурью, с золотой ягодой купола. Сегодня она открылась. Новый пункт, новый объект, сторожевая башня, обозначающая территорию прихода отца Николая.

Дмитрий смотрел на Славу. Такой судорожной сосредоточенности на лице охранника не бывало даже во время самых ответственных и небезопасных появлений шефа на публике. Дмитрий сам был скован чувством небывалой сопричастности. Он не верил и ничего не мог поделать с этим, но бесконечно уважал обряды.

– Хочу выразить отдельную благодарность нашему замечательному Антону Дмитриевичу Егорову, без его участия не было бы возможно наше строительство, – продолжал священник.

К людям в церковных одеяниях подошёл один из серых пиджаков – предприниматель Егоров, один в один похожий на Дмитрия телосложением, но с маленькой, как орех, головой. Дмитрий пристально наблюдал за каждым его шагом. С чрезвычайной осторожностью в движениях и во взгляде предприниматель получил от священника благословение и наградной лист.

Когда церемониальная часть закончилась, Дмитрий поспешил отойти вместе с отцом Николаем в сторонку.

– Ты знаешь, мне как-то даже по кайфу, что я передал эти деньги через подставное лицо, – признался Дмитрий. – Хоть тут смотрят не на меня. Сделал доброе дело по-тихому. По-библейски.

– Какая разница, Дим, кто официальный меценат, – сдержанно махнул рукой отец Николай. – Ты для меня самый дорогой гость здесь.

Предприниматель тем временем, понурившись и прижав руки к бокам, что-то бормотал в телекамеры.

– У меня третий день очень светло на душе, – сказал Дмитрий. – Жалко, что это быстро проходит. Чувствую прям, что готов до ночи не уходить отсюда.

– Была бы в тебе вера, была бы и настоящая радость, и она бы тебя не покидала. А твоё нынешнее благостное душевное состояние можно объяснить простой химией мозга.

Дмитрий кивнул с грустной ухмылкой. Священник был единственным другом, единственным в мире человеком, кто мог читать ему из года в год одни и те же нотации, не рискуя нарваться на вспышку раздражения.

– Как самойловский объект? – спросил отец Николай.

– В четвёртом квартале начнётся стройка. Всё, в принципе, готово. Только хоккейного комплекса на верхушке не будет. Не дали.

– Люди сейчас начнут расходиться, – заметил священник. – Меня там у выхода машина ждёт. Пойдём не спеша. Совсем что-то мы перестали видеться.

Парк вокруг холма с золотым куполом расходился во все стороны, зелёный с бледными прожилками дорожек, похожий на страницу атласа. Панельных домов спального района из-за деревьев не было видно. Широкая аллея заползала на соседний холм, прохожие исчезали за его гребнем.

Отец Николай простился с причетниками в светлых стихарях – каждый поцеловал ему руку в полупоклоне. Обогнав людскую вереницу, служители быстрым деловым шагом пошли вверх по аллее. Дмитрий терпеливо подождал в стороне, пока отец Николай выслушает каждую пожилую женщину из небольшой очереди, уже успевшей к нему выстроиться.

– Иногда кажется, лучше б я был деревенским дьячком, – проворчал священник, когда они с Дмитрием перешли с лужайки на асфальт. – Был бы с ними на одном уровне. А так, находить каждый раз общий язык – целый труд. Так и не научился до конца за все годы.

Народ уходил налево и направо, быстро и медленно, рассеивался. Дмитрий со священником не торопились. Дмитрий соскучился по отцу Николаю не меньше, чем тот по нему.

– Совсем дела замучили, Дим? Даже ни разу не приехал ко мне этим летом.

– Слушай, я бы с удовольствием, но с домом твоим что-то у меня воспоминания такие, сам понимаешь… Ты ни при чём, не подумай, – быстро сказал Дмитрий. – И поверь, я всегда был человек материалистичный, от всяких фантазий и въедливых ассоциаций никогда не страдал. Но в тот раз выдающийся случай был. Просто вот не тянет теперь туда – и всё. Хотя Тёмка с нами уже вообще никуда не ездит.

Они отошли на приличное расстояние от часовни, и здешние встречные задерживали удивлённые взгляды на праздничном одеянии отца Николая.

– Раз ты принципиально не исповедуешься, может, так расскажешь, как это случилось? Уж год прошёл.

– А что тут рассказывать? – Дмитрий чуть виновато посмотрел на священника. – Сама ко мне полезла. Я футбол смотрел, а она рядом пристроилась с голыми ногами.

– Может, тоже футбол посмотреть хотела, – вымученно пошутил отец Николай. – Ладно тебе, Дим. Всё ещё раньше началось, я знаю. И с твоей стороны тоже был интерес. Чем примечателен блуд? Тем, что в нём всегда – за очень-очень редким исключением – виноваты обе стороны.

– Раз ты всё сам знаешь, зачем я тебе рассказываю? – беззлобно огрызнулся Дмитрий. – И вообще, я никогда не был озабоченным бабником, ты это тоже прекрасно знаешь. Но и монашеством никогда не страдал. А рассказываю почему-то как о единственном грехе в своей жизни.

– Дим, ну, понятно же, чем он отличается от остальных.

Дмитрий щурился на безоблачное небо:

– Я знаю, чего ты хочешь сказать. Родной сын. Да, родной сын.

Он нашарил в кармане пиджака скатанный в шарик случайный фантик, выкинул в урну.

– Ты знаешь, что после сорока я не позволял интрижкам на стороне затягиваться дольше, чем на полгода. Я рассказывал тебе про ту модельку из Башкирии. Как вспомню сейчас… Анорексичная, вечно прокопчённая солярием. Очень мечтала в Москву перебраться, хотя в Уфе её сделали чуть ли не лицом города. Инночка. Вот она и была последней. Вернее, предпоследней.

Аллея углубилась в перелесок. Слева за деревьями была тенистая поляна с турниками и штангами, где упражнялись голые по пояс мужики с татуированными мощными торсами, похожие на расписных матрёшек.

– В последние годы я ждал, когда жизнь, наконец, огреет Артёма палкой по голове. А вместо этого на него продолжали сыпаться с небес халявные гостинцы.

Отец Николай слушал с таким лицом, словно Дмитрий прервал мучивший батюшку обет молчания.

– В вопросах личной жизни он всегда темнил, особенно со мной и матерью. Я сначала думал, что ему кто-то перепал из свиты Шустилова. Сашка – известный сводник. Эта шлюха была очень похожа на его подружек-однодневок, которые ни с кем надолго не задерживаются. Но прошёл год, а они всё ещё были вместе. Потом Тёмка рассказал, что они в Интернете познакомились. Я знаю, что ты думаешь. – Дмитрий задержал шаг. – Все мы считаем их шлюхами. Но сами именно на таких распущенных девиц и западаем. Не каюсь, но признаю. Такая слабость есть и у меня. Я не в том возрасте, чтобы стенать о несправедливости устройства мира, но я не мог спокойно смотреть на то, как желторотый хам, презирающий мать, презирающий меня, изнеженный слабак с невероятным апломбом, мнящий себя пупом земли, гребёт все блага жизни, получает кресло зама, в котором ни хрена не делает, и модельного вида девицу. А я первокурсником вагоны разгружал. Кто я в этой истории? Пятидесятилетний дедок, который мешается под ногами. Это я, благодаря которому у него есть свой холодильник, свои четыре комнаты в центре Москвы и такие друзья, как Шустилов.

Они пришли к подъёму на поросший кривыми берёзами холм, наверх вела деревянная лестница без перилл. Дмитрий обошёл лестницу слева, взобрался по земле, ставя ботинки на змеистые корни, и на площадке дождался отца Николая, чинно поднявшегося по ступеням. Священник положил руки Дмитрию на предплечья и ласково похлопал.

– Всё это, конечно, очень глупо получилось. – Дмитрий развернулся. – Лучше бы мы с Тёмкой существовали в параллельных мирах. А если кто-то из нас двоих сексуальный маньяк, так это он. Я просто здоровый и не совсем старый мужчина, а вот он извращенец. Когда мы ещё могли нормально общаться, он постоянно советовал мне тот или иной фильм. Что-то я пытался смотреть. Наверное, это так называемый артхаус. Либо муть несусветная, либо половые извращения, смакуемые в каждом кадре. Вот и сам он такой же извращенец, по сути, психический урод. Не будь у меня такого сына, я бы однозначно был за то, чтобы не давать этим людям размножаться, чтобы у них не было доступа к женщинам. Но у меня родной сын такой, и это наводит на грустные мысли.

– Не переживай, у тебя прекрасная семья. – Отец Николай жестом попросил Дмитрия посмотреть время на телефоне. – А конфликты, несовпадения бывают у всех.

– Я не переживаю, я больше о делах думаю, – сказал Дмитрий. – Многие в моём возрасте уже устают от жизни. У меня такого нет. Я постоянно чувствую, что какого-то очень важного дела в своей жизни ещё не сделал. Что мне ещё предстоит сделать что-то. Возможно, самое главное. Это не связано с семьёй, для которой я уже сделал всё, что мог. И с работой не связано. От работы мне уже ждать нечего. Если так посмотреть, мы впереди планеты всей. Наша мэрия – самый успешный госорган в России. Возьми провинциальные городские управы и думы. Сборища мелких криминальных феодалов, которые ездят на меринах по голодному средневековому городу, и все их ненавидят. А Кремль? На него все грехи провинции валятся. А мы всегда в шоколаде и делаем больше всех. Каждый квартал – новые станции метро. Или вон МОК. Реставрация центра, тротуары, дорожки велосипедные. Москва превращается в Амстердам. Здесь я, можно сказать, удовлетворён.

Парк закончился. Впереди был забор, вдоль которого девушки в кроссовках катали детвору на серых и игреневых пони.

– Хочется чего-то принципиально нового. – Дмитрий приложил руку к вспотевшему от солнца выбритому темени.

– Сделать московский Амстердам без проституток и наркоты? – с кроткой улыбкой спросил отец Николай. – Очистить Россию от всякой мрази?

Дмитрий с подозрением посмотрел на него.

– Просто в прошлом году у нас был один скромный фуршетик, и твой бизнесмен, которому я сегодня награду вручил, рассказал мне – строго конфиденциально, конечно, – что ты через него передавал деньги молодёжной «Лиге против наркотиков», – пояснил отец Николай.

– Много болтает наш бизнесмен. Да, это тоже туда входит. Но многое мне и самому не до конца ясно. А бизнесмены – это плохие союзники. Это купленные союзники.

Дмитрий замер на месте, бросив на священника взгляд, умоляющий тоже остановиться:

– Единственный мой союзник – это ты.

– Очень льстишь, – отвернулся отец Николай.

– А кто у меня союзники? Хапуги из мэрии? Ирка с Артёмом? Или, может, Шустилов с Тимофеем? Ни фигулечки. А Ирка с Артёмом – это даже не тыл.

– Да брось ты так про семью, особенно про Ирку…

– А кто она мне? – с горечью сказал Дмитрий. – Всё давно кончилось. Вот знаешь, казалось бы, совсем не домашняя женщина, не как твоя Аллка. Вся из себя образованная, продвинутая, карьеристка. А иногда общаешься с ней – удавиться хочется. Не видит дальше своего носа, дальше кухонной плиты. Ей лишь бы всё было стабильно. Ни одной мечтой с ней поделиться не могу.

Дмитрию захотелось купить в киоске фисташковое мороженое, но, вспомнив про дефицит времени, он набрал номер водителя.

– Почешу. Не подумай, что я жалуюсь. Я сейчас, наоборот, на подъёме. Сегодня очень счастливый день. – Он обернулся, посмотрел туда, где в просвете между деревьями, на далёком холме, будто окошко, отразившее золотой солнечный блик, светился крошечный купол. – Хочется, чтобы таких дней было побольше.

 

МОСКВА

Дмитрий стоял на высоте трёхсот двадцати метров и смотрел сквозь стекло на свой город, защищаясь от громадного солнца чёрными очками. Очерченная лесами на горизонте Москва просматривалась до окраин. Фигурки домов разной формы соединялись в необозримый тетрис. Линии дорог были усыпаны движущимися точками машин, Третье кольцо напоминало пояс в драгоценных камнях.

Ботинки Дмитрия стояли в полуметре от края бездны, этот полуметр был схвачен двойным стеклом. Он прошагал к окну, едва войдя, забыв даже секундным взглядом окинуть свой новый кабинет. Казалось, большую его часть занимало ослепительное голое небо. Вместо привычных окон было сплошное стекло вместо стены, оставляющее функцию разграничения концу пола, началу воздуха. Длинный переговорный стол был далеко, будто специально отодвинутый подальше с глаз, в неприметный угол, там же сгрудились диваны и кресла. Во главе необитаемого стола одиноко стоял на плоской изогнутой ножке монитор iMac. Дмитрий прошёлся по ковролину, оценивая убранство стеклянной полости. От стола до торцовой стены, закрытой деревьями в горшках, кабинет ничем не был заставлен – здесь можно было ходить, размышляя, с закрытыми глазами или играть с мячом. На застеклённых полках стояли знакомые сувенирные статуэтки и награды, перевезённые из старого кабинета на Тверской чужими руками.

Пока Дмитрий осматривался, сотрудники административно-хозяйственного отдела никак не давали о себе знать, застыв возле двери. Два блондина одинакового возраста и с одинаковыми залысинами, очень простые люди очень простой профессии, из-за принадлежности к обслуживающему персоналу «Москва-Сити» были одеты вельможами. Выдавали их лишь неестественно прямая, лакейская осанка и смиренно-каменная лакейская невозмутимость на лицах.

– Нам есть, что вам показать отдельно, Дмитрий Сергеевич, – произнёс один из них, когда въехавший хозяин дал понять, что осмотр закончен, и он всем доволен. Сотрудник подвёл Дмитрия к горшку с остролистной пальмой, набрал в ладонь камешков. – Попробуйте. Там нет земли, Дмитрий Сергеевич, не беспокойтесь, это искусственное дерево.

Дмитрий взял камешек в рот. Он оказался шоколадной конфетой с начинкой из изюма.

– Да, фишка, что называется. Сейчас без фишек нигде не обойтись.

– Там у всех разные начинки, – пояснил сотрудник. – Главное, помните, Дмитрий Сергеевич, что остальные деревья живые, и в горшках там обычные камни. Хотя перепутать их невозможно.

«Поднимаясь на том лифте, поднимался на новый уровень. Конечно, самые главные люди в стране не сидят и никогда не сидели на такой высоте. А куча мелких офисных бездельников сидит ещё выше. И все считают себя такими же крутыми. Но не мог не порадоваться за себя в кои-то веки. Мелочь, а всё равно. Не мог я врать самому себе, что не думал весь последний год об этом. Хотя бы на один день почувствовать себя цезарем. Я тогда на полке увидел фотографию, где мы с Иркой. Намного моложе, чем сейчас. Я про неё забыл совсем, в старом кабинете стояла у самой стенки вместе со всяким хламом. Никогда не был сентиментальным, но многие же ставят такие фотки. Наверное, из-за переезда адреналин кипел, нервы шатались. Чуть не прослезился. За окном была вся Москва. Высоко забрался начальник».

Свою первую начальственную должность Дмитрий получил, работая специалистом по инвестициям в маленьком частном банке. Тогда же он купил первую квартиру в многоэтажном новом доме и в первый раз свозил семью за границу. В финансиста из инженера-технолога он переквалифицировался ради жены и сына – это были девяностые. Утром и вечером Дмитрий гнал по Москве на стареньком угловатом «вольво», давил протяжные гудки на перекрёстках и в пробках, домой возвращался поздно. Работал по субботам, а иногда и семь дней в неделю. На совещаниях в банке он матерился не хуже, чем в пробках – наматерился на всю оставшуюся жизнь. Впоследствии, вкалывая в таком трудном органе, как мэрия, почти не позволял себе обсценной лексики.

Работать на государство он начал благодаря старым связям отца. Молодой максималист Дмитрий не видел причин любить тогдашнее государство, но, несмотря на весь наблюдаемый мрак, он поверил, что сильная личность в госконторе сможет не только заработать денег для семьи, но и что-то изменить к лучшему в масштабах города. Мэрия не выглядела, как другие госорганы, беспомощной – она построила МКАД, – а жизнь к тому времени уже убедила Дмитрия, что подобные шансы, возможно, даются один раз.

Через несколько месяцев после его перехода на новую работу случился дефолт. Банк, из которого он только что ушёл, лопнул, а его генерального директора нашли удавившимся.

Несмотря на то, что отец Дмитрия большую часть жизни был советским чиновником, и благодаря ему он многое знал заранее, в нём поначалу ещё держались наивные народные представления о том, что работать в мэрии – значит, быть мэром. Точно так же, как работать в Правительстве – значит, быть премьером, в крайнем случае, министром, и неважно, хорошим или плохим. Заседающие в величественных домах с гербами и триколорами виделись кастой избранных, жречеством, и каждый в эту касту вступивший должен был, как минимум, передвигать материки. Среди своих тогдашних друзей Дмитрий обнаружил немало чеховских персонажей – ментальных копий Порфирия из «Толстого и тонкого». Никому из них было невдомёк, что мэрия наполнена безвестными менеджерами, вроде тех, что работают в простых офисных зданиях, с той лишь разницей, что их называют не менеджерами, а госслужащими, и ежедневно в коридорах и на совещаниях они здороваются с головами из телевизора. Сами же в телевизор попадают крайне редко.

Уверенность в том, что он, несмотря на высокомерные взгляды начальства, такой же царь горы, спустя какое-то время развеялась. Гордость же от работы на государство не пропадала никогда. Всё, что происходило в Москве и с Москвой, было главными страницами российской истории от Ивана Грозного до Петра Великого и от Революции до наших дней. Он считал себя вовлечённым в исторический процесс.

Мэр Москвы был суперзвездой, по степени популярности из государственных начальников уступая лишь Примакову и Черномырдину. Он постоянно лез в политику, на выборах 1999 года соперничал с будущим президентом, что неоднозначно отражалось на его имидже. Москвичи ненавидели и любили мэра, и Дмитрий его тоже ненавидел и любил. Все эмоции, положительные и отрицательные, изливаемые на него журналистами и чиновниками из других органов, Дмитрий пропускал через себя, ведь мэр был лишь координатором работ, которыми Дмитрий со товарищи были заняты с утра до ночи. Он чуть ли не до драки поссорился с бывшим коллегой из банка, когда тот, увидев аварию-паровозик из пяти машин, сказал, что мэру надо «яйца оторвать». В сложные периоды Дмитрий сам материл его бессонными ночами, и это уживалось в нём с безграничным уважением. Он считал, что мэрию и мэра есть за что ненавидеть, но лишь работающие в стенах мэрии, причастные к её делам имеют право на эту ненависть – никак не городское офисное быдло, не ведающее всех её задач, планов и геморроев.

В тридцать девять лет Дмитрий стал исполняющим обязанности руководителя ДФП, а в сорок – собственно, руководителем.

И вскоре после этого страна в едином порыве возненавидела человека, непосредственным подчинённым которого теперь был Дмитрий. Ненависть к мэру объединила власть и оппозицию, бизнесменов и экологов, чиновников, пенсионеров и правозащитников. Критиковали за коррупцию и некрасивые московские дома, за кумовство и мафиозность, за плагиат в научных работах, за пробки и запрет гей-парадов. Почти каждый день появлялся всезнающий информатор, доносивший, что его эпоха закончилась, что он не переживёт травли, что решение об отставке, можно сказать, уже принято на высшем уровне. В то же время Дмитрию казалось, что все выпущенные снаряды пролетают сквозь мэра, как сквозь бестелесное существо, и врезаются в него, в руководителя ДФП. Длившаяся не один год травля закончилась отставкой мэра, а заодно и всей его команды.

Дмитрий тоже должен был уйти, но он остался.

Большие люди делают большие дела не в одиночку, а слаженными группами. Дмитрий знал этот принцип, но желание продолжать работать на Москву пересилило здравый смысл и страх оказаться чужим среди чужих. Возможно, новые люди, пришедшие на место старых, увидели в его глазах это врождённое пассионарное упрямство. Известно было, что работа Дмитрия нравится людям из вышестоящих органов – ещё в старой команде это было причиной нелюбви к нему и зависти. Может быть, свою роль сыграло и то, что он совсем недолго находился на столь высокой должности и попросту не успел никому замылить глаз.

Уже пять лет Дмитрий работал с новым руководством. Кое-как прижился. Иногда чувствовал, что седалище под ним пошатывается. Нервно вылавливал сплетни о своей персоне, слышал недвусмысленные намёки и предупреждения от ненадёжных новых товарищей, вроде Канунникова, но пока держался.

Несмотря на радикальные поступки и порывы, иногда крайне странные для зрелого карьериста – поддержка молодых борцов с наркотиками, избиение криминального ничтожества, обидевшего священника, – Дмитрий видел свой путь ровным и рациональным. Он сам удивлялся его математической соразмерности, оглядываясь на прожитые этапы жизни. От школьной золотой медали до красного диплома МГУ он двигался так же уверенно, как позже от кресла начальника отдела до кресла руководителя Департамента. Когда в подростковые годы кипела юная кровь, он не попадал, как его товарищи, в калечащие жизнь передряги, а ошибок совершал ровно столько, сколько позволено совершить безупречно успешному в будущем человеку. При этом он не был хорошим, правильным мальчиком по меркам дряхлых учителей и занудливых, несозревших девочек. И тем более, не был образцовым пионером и комсомольцем. Он дрался, играл футбол, читал статьи о музыке в журнале «Ровесник», лишал одноклассниц невинности. Подобно большинству сверстников, он не воспринимал всерьёз коммунистические идеи, которыми его поколение ещё продолжали пичкать по инерции. Не любил фильмов про войну. Его кумирами были не Александр Матросов или Павка Корчагин, а блистательная сборная Франции по футболу с Мишелем Платини и Аленом Жирессом, чьи трюки они с парнями пытались повторить на школьных, а затем и университетских стадионах. Кто-то любил французов, кто-то чёрно-белых тевтонцев из ФРГ под руководством волевого Франца Беккенбауэра – они могли часами спорить, кто лучше, но и те, и другие побеждали, и никто не оставался разочарован. Героями их поколения были победители, при этом зарубежные идолы нисколько не отвлекали Дмитрия от рано поставленной цели – созидать во благо людей, живущих с ним в одной стране.

Своим трезвым умом прирождённого технаря, после школы легко поступившего на мехмат, он понимал, что социалистическая система, как минимум, не самая идеальная в мире, но рушить веру своих родителей не собирался. Он хотел работать инженером в НИИ и делать всё для того, чтобы Советский Союз даже с его неправильной идеологией был хозяином планеты.

Теперь, дожив почти что до пятидесяти лет, Дмитрий был уверен, что примерно столько же, сколько он мечтал сделать для всей страны, он сделал для одной её столицы. Могло быть лучше, но и этот результат неплох. Он заслужил кабинет в поднебесье.

Дмитрий отпустил, поблагодарив, работников административно-хозяйственного отдела. Сел на своё императорское место во главе стола, включил iMac. В новой обстановке компьютер тоже казался новым – цифровым младенцем с чистой памятью. Но он был с Тверской, забитый документами, письмами, проблемами. Дмитрий провёл курсором по линейке иконок внизу экрана – по иконкам пробежала волна.

Кто-то рванул ручку двери. Одну микросекунду Дмитрий думал, что только террористы или высочайшее начальство могли зайти к нему сейчас без стука, но вломившийся обозначил себя голосом, и он понял, что об одном человеке забыл – о Канунникове.

– С новосельем, Митрь Сергеич! – бросился к нему гость.

– Взаимно, ненаглядный ты мой! – Дмитрий положил солнечные очки рядом с клавиатурой.

Их департаменты – ДФП Дмитрия и Комитет по защите конкуренции Канунникова – в числе очень немногих подразделений-счастливчиков переехали из старого здания мэрии в башню «Око».

Канунников швырнул пиджак на спинку одного из кресел, а сам, обогнув Дмитрия, уселся с другого края стола, напротив своего пиджака.

– Позовём миледи? – Он раньше Дмитрия нашёл под столом на тумбочке с ящиками золотой звонок, шлёпнул его в середину стола, дважды нажал. – Красавица, налей нам с Митрьсергеичем текилы! – крикнул он вошедшей секретарше Дмитрия. – М-да-а!

Дмитрий хотел было по привычке отказаться от предложенной Канунниковым выпивки, но не смог в такой день.

– Теперь не работа будет, а сплошное удовольствие, скажи, Димк? – Гость встал, подошёл к окну. – Вид у тебя такой же, как у меня. Я двумя этажами выше сижу. Обязательно зайдёшь сегодня ко мне, окей? Я акустическую систему поставил. Как въехал сегодня, сразу Криса Нормана врубил. Лепота! И зимний сад у меня там прямо по соседству. Думаю, все неофициальные беседы тет-а-тет я буду там проводить. Да, заживём теперь! Ты хоть рад, дружище?

– А по мне разве не видно? – спросил Дмитрий.

– Да по тебе никогда ничего не видно! Спасибо, спасибо, дорогая! – Канунников вернулся за стол, взял принесённую текилу. – Ну! Выпьем за событие!

Делая глоток, Канунников зажмурился. На его лице – так показалось Дмитрию – вдруг проступила многолетняя усталость от жизни, горькая старческая тоска, но через мгновение лицо разгладилось, и иллюзия пропала. Перед Дмитрием снова сидел сытый высокопоставленный очкарик средних лет, украшенный благородной сединой, бесконечно самому себе нравящийся.

– Не знаю, – заключил Канунников, – лично я доволен. Я считаю, мы это заслужили. Какие ещё могут быть радости от нашего места? От всех этих мучений? Только вот такие, материальные, которые создают комфорт. Это не та работа, на которой работаешь ради самого процесса. Это не моё призвание, ты же знаешь, я доктор наук.

– Скоро ты привыкнешь к своему кабинету и к этой высоте, – сказал Дмитрий, – и продолжишь мучиться.

– Вот тебе обязательно надо настроение испортить. Как тебя родня твоя терпит? Надо уметь ценить мгновение! – Канунников прикрыл глаза и раздул ноздри.

Шутливые перепалки с Канунниковым навевали на Дмитрия лёгкую грусть, поэтому он никогда не бился в них за последнее слово. Несколько лет назад, когда Канунников только-только перешёл на работу в мэрию, с ним было интереснее. У него даже была маленькая личная философия. Мужчина без семьи, говорил Канунников Дмитрию, это не мужчина. Мужчина, у которого есть жена, но нет любовницы, не мужчина вдвойне. Дмитрий хоть и потешался над рассуждениями коллеги, иные из них признавал довольно хлёсткими.

– Знаешь, – сказал Канунников, покачиваясь в хрустящем кожей новом кресле, – иногда так жалею, что у меня нет сына. Хотя бы неродного. Лучше бы у Аньки сын был. Я бы из него футболиста сделал.

– Когда мы уже, наконец, перестанем о чём-либо жалеть? – сказал в пустоту Дмитрий.

– Ты бы себя начал жалеть, – посерьёзнел Канунников. – Вот ты моложе меня на восемь лет. Выглядишь тоже вроде бы моложе. А в душе ты давно старик. И с каждым днём стареешь всё больше.

– Дмитрия Михалыча понесло?

– А знаешь, почему ты старик? Почему я, например, не старик? Это из-за твоего отношения к работе. Ты всё время приносишь себя в жертву. Тебе это приносит кайф, адреналин, но душа твоя умирает. Тебе кажется, ты делаешь это ради государства или ради семьи, а на самом деле – в угоду собственному самолюбию. Тебе в кайф уничтожать себя, тратить, расщеплять. Даже сейчас вон, когда у всего Департамента праздник, когда тёлки твои не вылезают из лифтов и сортиров, делая селфи в зеркала, ты уже сидишь тут с загробным видом. Уже готовишься к очередной жертве, к закланию прямо на этом столе.

– Меня уже поздно переделывать, – с полным безразличием произнёс Дмитрий. – Как и тебя.

– Скажешь, наверное, что рад бы не работать, рад бы развалиться на вечном отдыхе где-нибудь среди швейцарских лугов. Не-е, дружище. Там ты сдохнешь. Ни в каком раю ты не выживешь, если тебе не дадут работать и властвовать.

Канунников сидел на фоне неба. Дмитрий ощущал себя счастливым и умиротворённым впервые за много месяцев, не сомневаясь, что это обоснованно, прочно, стабильно, надолго – ни разу не минутный всплеск адреналина. Он смотрел мимо лица Канунникова. Он никогда не рассказал бы ему о том, что он счастлив. В таком состоянии люди, подобные Канунникову, не бывают нужными, не замечаются.

– Очнись ты, наконец, – с жалостью посоветовал коллега. – Я вот, например, многому у своих подчинённых учусь. Они умеют наслаждаться своим успехом, как мы, боссы, не умеем. Выйди, зайди в лифт, посмотри на себя в зеркало. Скажи себе: «Ну, разве я не прелесть?» Не то, что в компьютере твоём сраном, а ты сам.

Дмитрий встал и снова подошёл к окну.

– Вот это – прелесть. – Он распахнул руки, обозначив видную ему панораму города.

Город мигал отражениями солнца. В желобке железнодорожной долины МОКа змейкой двигалась «Филомела».

Дмитрий оглянулся – Канунников опорожнил стакан текилы, затем сразу же налил ещё и опять выпил:

– Вот в молодости все мы думаем о своём будущем, представляем его таким или сяким. Сейчас я о будущем не думаю совершенно. Зато постоянно думаю, каким могло бы быть настоящее, если б я в жизни сворачивал не там, где сворачивал. Если бы в науке остался. Если бы дети были родные. Если бы не на Аньке женился в итоге, а на другой бабе, или бы с первой остался. И ты знаешь, ничего не могу толком представить. Наверное, фантазии маловато. Знаешь, говорят некоторые, что существуют альтернативные реальности. В которых живём всё те же мы. Только какие-то другие поступки совершившие. А какие-то, наоборот, не совершившие. Говорят, эти реальности могут появляться во снах, в каких-то видениях. Вот я и хочу, чтобы хоть раз мне какая-то другая жизнь приснилась. Просто любопытно. Какие бы ошибки в прошлом ни совершал, не могу себе представить жизни лучше, чем моя нынешняя. А сны, как назло, либо не снятся, либо я их сразу забываю. Может, оно и к лучшему. Может, это будет кошмар какой-нибудь, после которого я проснусь и пойму, как же мне охеренно повезло. Надо радоваться, слышишь меня? Уж мы-то с тобой точно проживаем лучшие из наших возможных жизней!

Канунников выбрался из кресла, танцующей походкой направился к Дмитрию, глядя сквозь очки осоловелыми глазами. Дмитрий отвернулся к окну.

– Эх, Димка!..

Дмитрий напрягся и на секунду чуть не запаниковал – Канунников обхватил его сзади, стиснул. Упитанное тело неожиданно оказалось невесомым, один рывок куда-то назад – и ноги повисли в воздухе, а кряхтящий Канунников, приняв вес Дмитрия на живот и грудную клетку, крутанул его вокруг себя. Небо перед глазами сменилось офисным потолком, затем снова возникло небо. Шумно дыша в ухо и обдавая алкогольными парами, Канунников поставил Дмитрия на место, на пол. Дмитрий не выдержал и облегчённо рассмеялся, торжествующе ударил костяшками пальцев по стеклу, за которым горели небо и Москва.

 

НЕКРЕДИТОСПОСОБНЫЕ

Когда после бизнес-ланча в «Шоколаднице» Эликс вернулся в свой кабинет, там сидела одна только бухгалтерша Надежда Ивановна. Отодвинувшись подальше от стола, она жалась к стенке возле кулера, передвигала шарики на экране смартфона. Часы показывали пять минут второго.

– Не торопится народ, – сказал Эликс. – Ты никому ещё не говорила?

Надежда Ивановна покачала головой.

Зная демократичность директора, сотрудники «Юнайта» всегда опаздывали на совещания на пять, на десять минут. Эликс относился к этому снисходительно – он и сам был не из торопливых, – но сегодня, посидев две минуты в тихом кабинете один на один бухгалтером, он будто почувствовал удар тока.

– Арам, мне сколько раз напоминать нужно?! – почти гаркнул он в телефон. – Давай порезвей! И зайди ко всем, поторопи!

Один за другим вызванные на совещание стали появляться в дверях. Начальники отдела продаж, контрактно-договорного отдела, творческого отдела, экономист. Не было только Артёма – он отпросился накануне. Молодые подчинённые расселились за длинным языком переговорного стола. Карина-экономист, хулигански посмотрев на Эликса, быстро набрала воды из сапфировой бочки кулера, прежде чем занять своё место.

– Мы в скверной ситуации. Нам в очередной раз отказали в кредитовании. «Демос-Кредит» отказал. Вы все знаете, что это может значить в нашем крайне затруднительном финансовом положении. Которое, собственно, и стало причиной отказа.

Армянин Арам, начальник контрактно-договорного отдела, на глазах превращался в тучу. Начальница отдела продаж сдавила пальцами бусы на шее:

– Из-за налоговой?

– Да, основная причина – задолженность перед налоговой, – сказал Эликс.

– Нужны контракты. – Арам притаптывал носом узкого, как гондола, ботинка.

– Значит, первый вопрос, который у нас на повестке дня, – отчуждённо произнёс Эликс, – это почему при таком, в общем-то, немаленьком количестве контрактов за последний год у нас так плохо с деньгами. Кроме этого, нам срочно нужно искать нового кредитора. По всей вероятности, искать придётся среди мелких, несолидных банков, это лучше, чем ничего. Возможно, я буду встречаться лично с их представителями – Карина, тут я надеюсь на твою поддержку и твоё личное присутствие. И, наконец, нам позарез нужны новые контракты. С кем угодно, хоть с сетью биотуалетов, понятна ситуация, да?

– С контрактами туго, – сказал креативный директор. – У нас упал рейтинг.

– Про упавший рейтинг я ещё полгода назад слышал и от тебя, и от Артёма, когда с контрактами был полный порядок. – Эликс положил руку на мышь компьютера. – Я не понимаю, почему за это время не было ничего предпринято. Не надо так смотреть на меня, Кирилл! Я знаю ситуацию в твоём отделе. Ребята сидят без работы, в игрушки играют. Это последствия проблемы, ради которой я собрал вас здесь сегодня. Да, мы стали зарплаты задерживать. Последний раз такое было, ещё когда ни один из вас, кроме Надежды Ивановны, здесь не работал.

Эликс переводил взгляд с одних опущенных глаз на другие. Им не страшно, думал он с тоской, они сразу разбегутся, как только по-настоящему повеет жареным, они молодые, они из обеспеченных семей – такие никогда не держались за место. Лишь пожилая бухгалтерша да Артём более-менее связаны с ним круговой порукой.

– Надежда Ивановна. Карина. Я на вас очень рассчитываю. Поднимите все бумаги за последние полгода. Лучше даже за год. Проверьте там всё. О результатах доложите мне лично. Срок – две недели. Надеюсь, мне не придётся приглашать аудиторов и выкинуть ещё кучу денег. Теперь обращаюсь ко всем. К каждому, кто планирует здесь оставаться, кто хочет, чтобы «Юнайт» выжил, у меня просьба сделать что-то для спасения агентства. Повторюсь, нам нужен хороший контракт. У вас у всех, я уверен, есть знакомые, работающие в компаниях, которые нуждаются в рекламных услугах. Говорите о нас. Необязательно ограничиваться кругом знакомств. Есть социальные сети, пишите объявления, просите друзей делать репосты. Пришло время делать рекламу самой рекламе. Если сложившаяся ситуация требует от нас быть попрошайками, значит, мы будем попрошайками. Мы делали так в начале пути, а сейчас, когда есть множество возможностей рекламировать себя совершенно бесплатно, это тем более не зазорно. Я честно скажу, я никому не обещаю вознаграждений и прибавок к зарплате за это дело. Я просто обращаюсь с просьбой к тем, кому нравилась работа здесь и кто не хочет её терять. Всё, друзья, пока вы все свободны. Только тебя, Арам, я попрошу задержаться на несколько минут.

Креативный директор Кирилл вскоре прибежал обратно с листами бумаги.

– Что это?!

– Два заявления о добровольном, – как-то стыдливо произнёс запыхавшийся Кирилл, почти отталкивая Арама от Эликса плечом. – Панфилова и Мимбулатова уходят. Мимбулатова вчера просила передать тебе, но я забыл. Панфилова только сейчас решила.

– Можешь позвать их? – убито спросил Эликс.

– Мимбулатовой нет на месте. Она же взяла отпуск за свой счёт на две недели. Я приносил тебе её заявление, ты подписывал, не помнишь?

Он ушёл с работы раньше своих огорошенных подчинённых, но никуда не уехал, а вновь зашёл в стеклянную дверь «Шоколадницы», где обедал несколько часов назад. Взял красное вино, один за другим осушал бокалы, разбавляя невроз паралитическим алкогольным трансом. Сидел он возле окна, из которого было видно офисное здание всё целиком и даже окна его кабинета. Эликс смотрел туда с отвращением и испугом, словно это был дымящийся подбитый танк, из которого его только что вытащили. За спиной на крючке вешалки висел вымокший зонт – шёл чугунный июльский ливень. На сером дождливом фоне многоэтажное здание выглядело уродливо и в самом деле напоминало замерший навеки передвижной агрегат.

Эликс боялся будущего. Фирма могла погибнуть, а он мог потерять статус свободного успешного предпринимателя. Эликс гордился своим бизнесом, считал его не таким, как остальные. Он возглавлял креативную молодую команду. «Юнайт» делал и продавал рекламные тексты, рекламные презентации и рекламные ролики – почти кино, почти искусство. В его агентстве работали творцы. Он и сам был творец, в отличие от банкиров и торговцев – бывших математиков или бандитов. Этих последних, какими бы успешными они ни были, он считал нереализовавшимися людьми.

Когда-то он даже помыслить не мог, что будет одним из тех, кого советские газеты называли «мелкой буржуазией». В восьмидесятые годы, вернувшись из армии, кое-как проглотив тяжёлые уроки юности, Эликс стал музыкантом. Профессиональным, как ему казалось в полуподпольных советских условиях. На уровень своих кумиров Deep Purple он благоразумно не замахивался, но верил, что со столичными знакомствами запросто сможет влиться в русло, проложенное аргонавтами советского рока. Его отечественными образцами для подражания были Александр Градский, Андрей Макаревич и Крис Кельми.

В те годы он полюбил джинсы и джинсовые куртки, которые покупал у фарцовщиков, и тогда же к нему привязалось сокращённое имя Эликс.

Из музыкальных хитов модных московских рокеров сильнее прочих его трогала и воодушевляла песня «Замыкая круг». Любимая Эликсом тусовка провожала под неё счастливое десятилетие своей молодости, на которое пришлась вторая Оттепель.

«Открывались в утро двери,

И тянулись ввысь деревья,

Обещал прогноз то снег, то зной.

Но в садах, рожденных песней,

Ветер легок был и весел,

И в дорогу звал нас за собой»**.

Эти простые звучные слова напоминали Эликсу его собственные стихи, которые он писал до армии. Он поверил, что напиши он ещё с десяток подобных песенных текстов – и станет близок по силе воздействия к обожаемым звёздам. Куплеты звучали гимном поколения, умеющего наслаждаться, в противовес безрадостному существованию их интеллигентных серых родителей, в противовес сломанным жизням ровесников, попавших в Афган, в противовес сумасшедшим панкам и отравившим себя алкоголем, наркотиками и декадансом воспитанникам Ленинградского рок-клуба.

Эликс и его друзья не могли предвидеть реальную смену власти, но каждый из них точно знал, что будет жить в совершенно другой стране и что именно они, молодые, в джинсовых куртках, с гитарными ремешками на плечах, будут идти в авангарде нового общества. Кто-то из них должен был стать новым Лениным, кто-то Че Геварой, а кто-то русским Джоном Ленноном. Никто не знал, что это будет – коммунизм без советской власти и цензуры или же Советский Союз, в котором есть секс, а может, и вовсе не будет ничего советского, а будут вторые США с небоскрёбами, казино, молодым, красивым президентом и несмолкаемым рок-н-роллом.

Восьмидесятые годы проходили один за другим, Эликс писал песни и музыку. Когда по стране пошла лихорадка кооперативов, он получил немало предложений от предприимчивых московских приятелей заняться невиданным ранее прибыльным делом. Эликс был уверен, что как бы ни менялись времена, он всю жизнь будет далёк от торгашества, и предложения отвергал. Не гасла вера и в то, что совсем скоро – не в этом, так в следующем году – он соберёт, наконец, группу или запишет пластинку.

Собрать группу не получилось – все хотели быть фронтменами. Эликс не умел подчинять себе. Лишь безыскусные музыканты, ленивые, пьющие, отчаявшиеся, старше Эликса лет на десять, соглашались исполнять написанное им, признавая его бесспорным лидером.

В девяносто первом году ненавистная, всеми осмеиваемая система рухнула, а Эликсу, который так и не стал популярен даже в узких кругах, исполнилось тридцать лет. В переименованном Ленинграде убили Игоря Талькова. Ходили слухи, что это было заранее спланированное убийство, а причина – остросоциальные песни. Озлобленный неудачами Эликс не знал, что хуже – быть убитым на пике славы или жить в безвестности. На всякий случай он написал пару социальных песен, в одной из которых называл большевиков бесами. Нашёлся друг-слушатель, увидевший в песне потайной смысл: большевики – это сегодняшние демократы. Испуганный Эликс ни разу больше её не исполнял – он был в августе возле Белого дома, и демократы во главе с Ельциным ему пока нравились.

С воцарением в России рынка стало значительно больше возможностей записываться – частные студии появлялись, как полынь на заброшенной пашне. Больше стало и шансов зарабатывать музыкальным трудом. С годами научившийся быть юрким, Эликс проникал в ночные заведения Москвы и делал фон для отдыха денежной публики, состоявшей, в основном, из коммерсантов, братков и их женщин. Братки уважали не только безвкусный блатняк и танцевальную попсу ушедших восьмидесятых – среди преступных главарей, зачастую ровесников Эликса, попадались и ценители старого британского хард-рока. Они улыбались, когда музыкант возвращал их, подвыпивших, в юность, а Эликсу так льстили снисходительные улыбки этих сильных злых людей, что он стал нахваливать их в разговорах с товарищами по ремеслу – дескать, вот они, новые люди, что строят новую жизнь, пока остальные сидят в кустах в обнимку с гитарными грифами.

Эликс отчаянно тёрся в прежних кругах. Кое-какие знакомцы из тусовки уже были звёздами, кто-то спился, а кто-то вместо музыки занялся бизнесом или чем-то ещё. Он стоял на своём.

Приговор вынес продюсер, с которым благодаря постоянному мельканию перед глазами Эликс всё же оказался почти на дружеской ноге. Он дал послушать все свои записи и сыграл вживую все песни, сочинённые за последние десять лет.

– Саша, это что-то вроде текстов Маргариты Пушкиной, положенных на шансон, – необычайно холодным тоном резюмировал именитый продюсер.

– Он имел в виду, что ты средний поэт и бездарный композитор, – сказала первая жена, умная злоязыкая еврейка.

Продюсер ещё добавил, что, в принципе, из этого можно сделать продающийся музыкальный продукт, но надо пригласить в проект мужчину или женщину с хорошими вокальными данными. Пение самого Эликса он без обиняков назвал «руладами ослика Иа».

С женой Эликс вскоре развёлся. Также он прекратил дружбу с продюсером, а заодно и общение со всеми до единого коллегами-музыкантами – как более удачливыми, так и подобными себе.

Новое призвание он нашёл в профессии дизайнера одежды. Заняться этим без нужного опыта Эликсу кое-как помогли связи его уже весьма пожилых родителей в богемной среде. Почти одновременно с новой работой он нашёл вторую жену, Людмилу, робко влюблённую в него разведёнку с маленькой дочерью.

Профессия дизайнера была модная, конкуренция в ней была чудовищная. Молодые парни и женщины, гомосексуалисты и натуралы, с образованиями художников, архитекторов, учителей, инженеров связи или без образования вовсе, лезли напролом с садистской готовностью перекрыть кислород каждому, кто попытается их потеснить. У Эликса конкурировать получалось плохо. Он кое-как держался, но стремиться к особым карьерным достижениям очень скоро перестал. Он довольно рано начал седеть и однажды обнаружил, что не сразу вспоминает простейшие аккорды, в полуночном приступе ностальгии взяв в руки гитару.

Звёздным часом дизайнерского периода в жизни Эликса стал конкурс красоты для девушек с физическими дефектами. Организовал его экстравагантный бизнесмен, затем застреленный в год миллениума. Собранные со всей России участницы имели первую группу инвалидности. Несмотря на красивые мордашки, многие стеснялись фотографироваться даже для семейных альбомов, а теперь им предстояло очутиться в фокусе внимания светской толпы и глянцевых журналов. К каждой девушке был приставлен стилист-имиджмейкер, обязанный разработать ей образ, и Эликс был одним из таких стилистов. Его девушка победила. Он заработал множество денег, на некоторое время обрёл своеобразную популярность в гламурной тусовке. Для девушек-участниц выход на подиум особых последствий не имел, даже для победительницы – про них просто забыли.

Спустя годы Эликс встретился с доверенной ему девушкой, и у них случился секс. Она была в самом деле красавицей, несмотря на протезы вместо рук. Эликс очень хотел помочь ей снова подняться в московском обществе, но спонсора и автора идеи уже не было в живых, другие организаторы были заняты новыми проектами, а у гламурных журналистов оказалась короткая память.

С той встречи у Эликса появилось особое вожделение к инвалидам.

Вступая во второй в своей жизни брак, он уже твёрдо знал, что никогда не сможет свернуть с привычной траектории и удовлетворяться одной единственной женщиной. Он сквозь пальцы смотрел на отсутствие сексуальных параметров у новой невесты, делая ей предложение, поскольку для постоянной спутницы жизни это было уже неважно. О том, какой образ жизни Эликс будет вести, они договорились сразу. Он посмеивался над приятелями, говорившими, что для секса можно иметь множество женщин, но настоящая любовь возможна только с одной. Эликс был уверен, что любит по-своему всех, с кем встречается, гуляет и спит.

Чего-то в жизни всё равно не хватало. Эликс впадал в уныние, чувствуя, что в какой-то момент они перестают его ценить как мужчину. Он проницательно подмечал, что причиной тому иногда становится его судьба несостоявшегося музыканта – естественно, если он о ней рассказывал, – а иногда и его нынешняя работа. Въедливые читательницы глянца, женщины знали наперечёт имена всех по-настоящему успешных модельеров и стилистов, и Александра Шустилова не было среди них.

С основанием фирмы «Юнайт» его жизнь сделала крутой поворот в счастливую сторону.

Открыть своё дело в нулевые годы было куда безопаснее, чем в девяностые. Идея возникла после того, как Эликс понаблюдал за знакомыми, владевшими собственными типографиями, фотостудиями, маленькими строительными фирмами. Для бизнесмена, понял он, совсем необязательны практичный ум и так называемая «коммерческая жилка». Не нужно даже работать с денежными потоками, этим могут заниматься компетентные экономисты и бухгалтер. Достаточно просто родить идею и собрать вокруг себя команду. И ещё, разумеется, нужно иметь связи. Со связями было проще всего – старый друг Дима Казанцев занимал высокий пост в мэрии.

Став учредителем и генеральным директором рекламного агентства, он получил то, чем прежде обладать никогда не стремился – власть. Эликс будто открыл для себя новую форму жизни. Он быстро вошёл во вкус и решил, что власть необязательно таит в себе что-то плохое – прогрессивные, предприимчивые люди используют её, ровно как и деньги, для созидания. Деятельность «Юнайта» он считал, безусловно, созидательной. Он видел необъятное поле для реализации творческих возможностей в рекламе – этой калейдоскопичной, клиповой, полоумной индустрии новой эры. С командой дизайнеров, копирайтеров и других специалистов ему несказанно везло. На работу устраивалась, в основном, молодёжь – наимилейший Эликсу контингент, – поэтому текучка кадров была большая, но на смену ушедшим креативным и ответственным работникам приходили ещё более креативные и ответственные. Эликс получал особое удовольствие от мягкости своей власти. Он не ведал необходимости орать, угрожать, психологически давить на подчинённых.

Но самые приятные изменения были в личной жизни. Темпераментный, постоянно жаждущий сексуальной разрядки, Эликс умел наслаждаться доступными девушками далеко не идеальной внешности, но теперь, став долларовым миллионером, он почти забыл о прежних пассиях. Совсем другие девушки его теперь окружали, и отдыхал он с ними совсем на других курортах. Да и те курорты, куда он в знак компенсации отправлял жену с подрастающей дочерью, тоже стали люксовыми.

И вот теперь всё это могло рухнуть, а ведь в будущем году агентство должно было отпраздновать своё десятилетие. Оставалось только броситься в ноги покровителю Диме Казанцеву, просить, чтобы он, используя свои связи среди банкиров, уговорил тот или иной банк выдать кредит «Юнайту», несмотря на предыдущие непогашенные кредиты и налоговую задолженность.

Машина Эликса осталась на стоянке – домой из «Шоколадницы» он поехал на метро, как часто делал это, даже будучи трезвым. Жены дома не оказалось. Эликс не звонил, никогда не добивался общения с ней раньше, чем она появится в прихожей, но сейчас, в её отсутствие, отвлечь от мыслей о работе не могла даже музыка в простеньких старых колонках – вся лучшая аудиоаппаратура стояла у Эликса в «Золотых полянах». Мог отвлечь только Интернет, но и в Интернете Эликс первым делом принялся бездумно перелистывать каталоги мелких банков и их официальные сайты. Он знал, что мозг его сейчас не работает и не сканирует всего, что видят глаза, что за серьёзные поиски банка он возьмётся только завтра, сидя в своём рабочем кресле, но всё равно ни на что не мог смотреть в Интернете, кроме каталогов и предложений.

Он вспомнил ту, о которой ни разу не подумал за весь сегодняшний стрессовый день. Набрал её номер.

– Я тебя жду-у! – пропела в трубке Алина. – Я весь день смотрю твой телек. Ты смотришь каналы на английском? Там один ведущий очень похож на тебя.

– Зайка, потерпи без меня одну ночь, – тускло проговорил Эликс. – Я сегодня ночую дома.

– Люду решил вспомнить? – спросила Алина.

– Просто обстоятельства.

В летние месяцы он почти не приезжал сюда, в московскую квартиру, даже по будням. Сегодня с утра он мчался от Алины из «Золотых полян», чтобы узнать от бухгалтерши об отказе «Демос-Кредита». Сил ехать обратно не было.

В квартире властвовала жена. Территория, на которой она хозяйничала, казалась ему враждебной. Жена словно уничтожила все знакомые ему вещи и сотворила из пустоты их точные копии. Они лишь с виду были идентичны былым предметам, но сущность их была новая, чужая, отторгающая Эликса, прожившего в этой квартире самые тяжёлые, бурные годы жизни.

Он вышел на балкон и сразу ушиб ногу – здесь была сложена плитка. Давным-давно, ещё до покупки «Золотых полян», они собирались переоблицовать ванную и туалет, но потом Эликс зажил роскошной жизнью, и стало не до ремонтов. На балконе был лучезарный вечер. Ливни закончились. Почти доставая до их с Людмилой девятого этажа, качалась верхушка тополя. Когда Эликс ещё не бросил курить, он курил здесь часами, разочаровываясь в прежних занятиях, и окурки один за другим исчезали в тополиной кроне, если ветер не уносил их в сторону. На этом балконе он провожал каждый неудавшийся этап своей жизни. Несмотря на веру в заступничество Дмитрия, несмотря на то, что борьба за фирму сегодня только началась, он не мог отделаться от дежавю. Ему в лицо смотрел ясный бирюзовый вечер его нового поражения. Эликс остро осознал, что этого вечера, этого выхода на балкон он боялся все последние годы. Жил и питался этим страхом.

 

ВЕЧЕР НА УЛИЦЕ ЗОРГЕ

– До сих пор не пойму, зачем ты купил Марату этот тупой абонемент в фитнес? – Стеф взяла с прикроватной тумбочки бутылку с недопитым клубным коктейлем. – Он за год так ни разу и не сходил. Бухает только.

Эликс слабо улыбнулся. Он кончил три раза и теперь распластался на спине, а голая Стеф сидела на нём верхом, придавливая мощными ягодицами. Черноволосая транси глядела жаркими, почти влюблёнными глазами, время от времени начинала плотоядно водить языком по груди Эликса.

В комнате было тихо, расслабляющая музыка в колонках давно перестала играть. Из-за закрытой двери доносился приглушённый шум воды в ванной.

– Тебе бы самому спортом заняться, – сказала Стеф. – Ты богатый, ёбт, у тебя есть возможности. В твоём возрасте надо поддерживать форму. А ты, извини, выглядишь так, словно в жизни штанги не видел.

Эликс смотрел на её атлетическое тело в мягком полумраке – мышцы лились и вздувались под кожей. После смены пола Стеф постоянно употребляла спортивное питание, считая, что таким образом заправляется женскими гормонами.

– Как ты училась в школе? – Эликс поднял обессиленную руку, дотронулся до её щеки.

– В дыре, где я росла, какая, блядь, школа? – Стеф наморщила лоб.

– У всех у нас была школа, – сказал Эликс. – У каждого был дневник, которым мы радовали или огорчали родителей.

– Пока я не ушла из дому, я могла радовать предков, только подрабатывая грузчиком и принося домой какие-то деньги. В школу некогда было ходить. В пятнадцать я устроилась админом в компьютерный клуб. Через знакомого. Это было просто чудо.

– Интересно ты о себе говоришь в прошедшем времени. Грузчиком. В мужском роде.

Дверь спальни толкнули снаружи. Низенькая и незаметная, словно собака, вошла карлица Соня.

– Иди к нам, Сонька! – пробасила Стеф.

Одетая в платье, похожее на сарафанчик дошкольницы, Соня Могилка неопределённо покачала кукольной головой, отошла к раскладушке Марата, присела на край.

– Вы знаете, когда будет следующий ледниковый период? – спросила она.

Он выжал из себя сегодня всё, что мог. Прикосновения Стеф больше не возбуждали, он стал проваливаться в дрёму и не ответил.

– В Интернете посмотри, – сказала Стеф.

– А интересно, каким он будет?

– Ледниковый период?

– Не хочется шутить такими словами, – слабым голосом произнёс Эликс, – но думаю, это будет что-то вроде кризиса.

Он повернул голову на подушке и даже в темноте увидел, с каким странным, безжизненным любопытством смотрит на него карлица.

– Я не задумываюсь о таких вопросах, если серьёзно, – сказал Эликс. – Мне бы выжить здесь и сейчас. А к тому времени, когда начнётся этот период, я думаю, человечества уже не будет.

– Мне кажется, наше выживание для этого и нужно, – монотонно проговорила Соня. – Всё, что сегодня с нами происходит, нужно для того, чтобы человек подготовился к ледниковому периоду. Чтобы генетика изменилась. Чтобы следующие люди уже рождались с толстой кожей, как у мамонтов, и покрытые шерстью. Если они не накроют Землю парником, то выжить смогут только так. Мерзкое зрелище, конечно. Люди-мамонты ходят по снегу, жгут костры, жарят мясо. Но мне кажется, дети у них будут очень милые. Такие зверьки.

Никто не ответил. Казалось, никто её и не слушал. Шум воды за стеной затих, сменившись вознёй и шарканьем босых пяток. Эликс хотел попросить снова включить расслабляющую музыку, но Стеф резко произнесла желчным тоном:

– До этого даже прапраправнуки твоих прапраправнуков не доживут, если предположить, что у тебя будут дети.

– Я многих спрашивала, боятся ли они, что солнце взорвётся. В смысле, боятся ли за потомков, – так же ровно продолжала Соня. – Всем, конечно, похер, но при этом все уверены, что человечество к тому времени что-нибудь изобретёт. Ни один, кроме вас, не сказал, что человечества не будет.

В спальню вошёл Марат, завёрнутый в полотенце, в темноте казавшийся смуглым, как древний кроманьонец. Он уселся на раскладушке рядом с Соней, вытянув ноги. По комнате разошёлся фруктовый аромат гели для душа. Эликс мягко сдвинул с себя Стеф, могучее тело транссексуалки покорилось его худым рукам. Она легла рядом, сунув гладко выбритые ноги в пододеяльник, и глотнула ещё коктейля.

– Как у Эммы и Златы дела? – Эликс не заглядывал в другую комнату и впервые подумал, что, кроме них четверых, в квартире, скорее всего, никого нет.

– Нормально, опять на всю ночь уехали, – ответил Марат.

– Ты бы на стадион хоть раз выбрался, поболел за своих, – вяло посоветовал Эликс. – Ты же болел раньше.

– Денег на билеты нет. Я скоро к матери поеду. Уже деньги на поезд откладываю.

– Бухать у тебя всегда деньги есть, – с досадой сказал Эликс и встал с кровати. За пропавший годовой абонемент в фитнес-клуб решил не отчитывать – бесполезно.

Аккуратными шагами, чтобы во тьме не споткнуться о наваленную грудами женскую обувь, он вышел из комнаты. На кухне горела слабая лампочка над плитой, кое-как освещая и часть коридора. Не включая свет больше нигде, кроме туалета и ванной – мрак был словно законным шестым жильцом этой квартиры, – Эликс сперва помочился, затем залез в ванну под душ. Наклонившись к зеркалу, чуть не опрокинул в раковину стакан с пышным соцветием розовых и салатовых зубных щёток.

Водяной жар обрушился сверху. Струи летели криво и резали кожу, будто сыпался песок. Быстрыми кругами Эликс намыливал плечи, грудь, живот, стараясь не мочить стянутые резинкой волосы. Мокрый блеск бежевой плитки казался единственным источником света в ванной. Занавеска трепыхалась от толчков горячего воздуха, как слюдяное крыло насекомого.

Эликс с удивлением почувствовал, насколько трудно ему ставить сначала одну, затем другую ногу на бортик, чтобы вымыть ступни, а в следующую секунду ещё больше удивился красоте и ухоженности ногтей на ногах, хотя он ничего, кроме поспешной стрижки, специально с ними не делал. Может, здесь какое-то особое освещение? Или температура воды так меняет визуальное восприятие собственного тела? Вода падала на шею и позвоночник топором гильотины. Он любил принимать очень горячий душ, когда воздух превращается в пар.

Выцветшая занавеска стала разрастаться во все стороны, окружила шатром. Эликс стал огромным и тяжёлым, словно кусок скалы. Он больше не был тем, кому нужны ноги – всё тело стремилось стать одной безразмерной опорой, напрямую соединяющей его с полом, с землёй, с днищем ванны. Из зыбкого, скользящего по кругу пространства вдруг вырвался вперёд тупой угол бортика с налипшей на него занавеской и ударил в челюсть. Эликс был огромен, но ещё огромнее была ванна, окружившая его четырьмя стенами. Ванну то крутили вертушкой, то начинали раскачивать, увеличивая амплитуду, будто некто, такой же огромный, забавлялся с ним, ребёнком-великаном.

До Эликса не сразу дошло, что он слышит удары – ванна не только раскачивалась да кружилась, но и натыкалась на препятствия, билась обо что-то. Когда сознание стало проясняться, он вспомнил, где находится, и понял, что в ванной выламывают дверь. Снаружи кричали. Затем мужской голос, окликавший его по имени, ворвался внутрь. Исчезла занавеска. В прямоугольном, как траурная рамка, поле зрения появился Марат – его черноглазое лицо и голый торс. Нелепое существо с четырьмя руками – к Марату присоединилась Стеф – вытащило Эликса из горячей лужи, понесло в освещённый коридор. Сухой прохладный воздух хлынул в него, возвращая жизнь – лёгкие будто надышались отравленным кипятком. Через минуту Эликс, похожий на остывающий после варки кусок мяса, лежал на застеленной полотенцами кровати, а карлица Соня плаксивым голосом говорила со «скорой помощью».

Осязание реальности вернулось, Эликс стал шевелиться, но лицо онемело – он не мог даже повернуть голову. Сбоку Марат и Стеф продолжали какую-то возню. Когда они снова нависли над ним, он понял, что возня была с его одеждой. Они протёрли его – опять в четыре руки – полотенцем, грубо переворачивая на живот. Стали одевать. Длинные волосы пыхтящей и матерящейся Стеф знакомо скользили по ляжкам, пока они натягивали на него трусы и джинсы. Чёрную футболку с изображением Джина Симмонса Марат надел на него без помощи Стеф.

– Ты вызвала?! Когда они приедут?! Я поеду с ним!

– Ты придурок?! Куда ты поедешь?! – воскликнула Соня.

– Блядь! – рявкнула Стеф.

Эликс отрицательно пошевелил конечностью – именно как конечность его взорвавшийся мозг определял руку – в знак того, что ехать с ним ни в коем случае не надо. Стеф принялась водить вокруг его головы свирепо гудящим феном.

Когда «скорая» приехала, Эликс некоторое время заново учился ходить на десяти квадратных метрах спальни под опекой ласкового фельдшера в синей униформе. Вниз со второго этажа он сошёл, придерживаемый под обе руки. Подходя к распахнутой двери медицинского «Мерседеса», Эликс развернулся, чтобы взглянуть на окна квартиры. Во всех окнах теперь было светло.

Людей в кузове качало, как в лодке, пока реанимобиль выруливал из дворов. Стонущая сирена врезалась в движение Хорошёвского шоссе. Эликс ни на что больше не смотрел, кроме покрытых чёрными волосками рук врачей, и почти радовался, что частичная поражённость тела позволяет ему считать бег реанимобиля бегом вперёд, к спасению, а не назад.

 

И.О.

– Здравствуйте, коллеги!

Одетый в официальный костюм с расстёгнутыми верхними пуговицами на сорочке, Артём прошагал в кабинет, где его ждали на беспорядочно расставленных стульях сотрудники «Юнайта».

– Для тех, кто не в курсе: так в 2012 году приветствовал своих коллег в офисе «Риглы» Дмитрий Виноградов, прежде чем расстрелять их. – Послышались испуганные смешки девушек. Артём продолжил: – У меня же сообщение несколько иного характера. С сегодняшнего дня я исполняющий обязанности генерального директора нашего агентства.

Арам отвернулся и медленно покивал, по его щеке прошла быстрая мышечная волна. Бухгалтерша то ли с тревогой, то ли с удовлетворением вздохнула.

– Вы все уже, наверное, знаете, что Эликс в больнице. От себя я уточню: у Эликса микроинсульт. Не самая приятная вещь, но будем надеяться, что он вернётся в норму совсем скоро. Кто-нибудь хочет кофе?

– Можно мне? – воскликнула Карина. Молча подняла руку Надежда Ивановна.

Под изумлёнными взглядами Артём сам подошёл к кофемашине, наполнил две пластиковые чашки и аккуратно, почти дрожащими руками поставил перед двумя женщинами.

– Я буду исполнять его обязанности во время его отсутствия. Насколько я знаю, незадолго до этого печального события Эликс поставил перед вами, так сказать, антикризисный план. Я полностью его поддерживаю. Мы ищем новых партнёров. Постоянно и везде. – Артём подъехал на колёсиках кресла к столу. – Идём в ресторан, идём в толчок и думаем о том, как найти новых партнёров. Трахаемся и перед тем, как кончить, думаем о том, как найти новых партнёров. Также роем бухгалтерию. У нашего бедового положения не может не быть объективных причин. Эти причины нужно выявить и представить лично мне. Если вы их не найдёте, – Он посмотрел на Карину и бухгалтершу, – их будут искать аудиторы. Я лично приму решение о проведении аудиторской проверки.

Карина смотрела в ответ невозмутимо и со смиренным достоинством десятиклассницы за первой партой. Губы Арама дёрнулись, на одну микросекунду сложившись в усмешку.

«Тёмчик, м-м?» – пришло на телефон сообщение от Яны вместе фотографией. На Артёма глядел с экрана букет из белых помпонов хризантем.

«Вполне», – написал он.

Они встретились возле главного входа. Несмотря на новую серьёзную должность, Артём ушёл, не дождавшись обеда. Когда Яна подъехала на такси, он стоял в курилке вместе с Ринатиком, который сам не курил, но не упускал случая выйти лишний раз на улицу и потрепать языком. Ринатик помахал Яне зажатым в руке телефоном.

– Тёмыч выёбывается, – пожаловался он девушке. – Сколько раз он уже Эликса по болезни заменял, а сегодня аж целое собрание устроил, чтобы торжественно объявить. Я, типа, исполняющий, охренеть.

– Тебе Кирилл каждое моё слово передаёт? В этот раз не самый типичный случай, – лениво оправдался Артём. – Всё-таки микроинсульт – не насморк и не командировка. Плюс ко всему, фирма в жопе, мягко говоря. Надо держать всех в кулаке.

– Ты бы себе чехол купил. – Яна жалостливо посмотрела на истрескавшийся, будто обёрнутый в паутину смартфон Ринатика. – Сделал бы на нём принт со снежным барсом.

– Я себе как раз новый собирался брать, только эти козлы второй месяц зарплату не дают. – Ринатик мотнул головой в сторону Артёма.

Высосав быструю сигаретку, Яна повела Артёма к поджидавшему их такси. На заднем сиденье лежал букет с присланной картинки.

– Теперь в больницу, да? – уточнил таксист.

– Да, будьте добры, – вежливо прощебетала Яна.

Машина привезла их на северо-запад Москвы, к зловещим продолговатым корпусам. Они прошли через приёмное отделение на первом этаже, мимо отрешённых посетителей с внутренними и внешними признаками нездоровья. Охранник надолго уткнулся в Артёма и Яну злыми глазками борова, но к Эликсу пропустил. Надев синие бахиллы, они поднялись в отделение неврологии.

– Ребята, какие вы красивые, – приговаривал Эликс, пока Яна пристраивала хризантемы и гостинцы, втиснутые в пакеты «Азбуки вкуса», на тумбочке возле койки. Он смотрел на них так, как разбитый параличом Дед Мороз смотрел бы на детей, которым больше не может принести подарки и которые теперь носят подарки ему самому.

Несмотря на финансовые проблемы, Эликс не пожалел денег на отдельную палату с телевизором и туалетом. Телевизор выглядел единственной вещью, напоминавшей о внебольничной жизни – не было видно ни посуды, ни наручных часов на тумбочке, ни иных маленьких предметов, обязательных для обжитого человеком уголка. Казалось, эту комнату можно вертеть, как в компьютерной программе, меняя местами пол, стены и потолок, и ничего не изменится.

– Ни в коем случае не думай о работе, – наставительно сказала Эликсу Яна. – Больница – прекрасный шанс поучиться отвлекать себя, расслаблять мысли. Телевизор тоже не включай. Там информация, нервы. Станешь смотреть смешной сериал, а там бац – персонажи работают в рекламном агентстве. Сосредоточься на каком-нибудь ничего не значащем предмете. Или на точке. Вон, видишь точку на потолке? Смотри на неё и представляй, как она превращается в трещину, разбегается по всему потолку. Надеюсь, ты не Ури Геллер, и на тебя не посыплется штукатурка. Представь, как эти трещины образуют разные узоры, фигуры. Ты же говорил, ты когда-то учил восточные языки? Вот представь, как получаются разные иероглифы, слова на японском или корейском, которые означают какой-то предмет, но этот предмет сам по себе ничего не значит. Не думай ни о каких делах или действиях.

– Ты выберешься из всего, я уверен, – сказал Артём.

Эликс продолжал любоваться на них:

– Если случится чудо, и после всего этого у меня ещё останутся нервы и деньги, я сделаю всё, чтобы подняться ещё выше, чем я был. Расширю бизнес. У меня давно созревает идея открыть дочернюю фирму в Питере. Если это удастся, я поставлю её начальником тебя, Артём. Ничего, переберётесь вместе с Янкой в Питер. Снимете себе там хорошую квартиру на двоих, пусть не такую пафосную. Необязательно же всю жизнь на Якиманке жить.

– Если через два года мы ещё, не дай Бог, будем вместе, – Яна усмехнулась, – то обстановку, конечно, надо будет поменять.

– Яночка, можешь позвать медсестру? – Эликс зашевелился под одеялом. – Мне нужно попросить кое-что. Заодно, может, даст какую-нибудь ёмкость для твоего букета.

Когда Яна вышла в коридор, шурша надетыми на туфли бахиллами, Эликс поманил к себе Артёма:

– В пятницу у меня там в «Полянах» Алинка была. Одна. Так она там и осталась, коза. Я в субботу позвонил ей, сказал, что я не приеду, что я в больнице, так она и не подумала оттуда свалить. Короче, Тём, мне не жалко, сам знаешь, я даже не буду рассчитывать, что она приедет меня навестить, но я опасаюсь за дом. Я не параноик какой-нибудь, но сомневаюсь, что она столько дней торчит там в одиночестве. Ведь у неё, кроме вас всех и Рината, полно друзей. Я почти уверен, что она их вызвала и тусуется. Даже когда вы все, мои знакомые, там развлекаетесь под моим присмотром, за вами глаз да глаз нужен, а об этих что и говорить. Пойми мою просьбу правильно. Если тебе несложно. Достань мою сумку из тумбочки. – Артём вытащил кожаную борсетку Эликса. – Там в боковом кармане ключи, открой. Сейчас я тебе скажу, какие от «Полян». Разок на этой неделе, лучше всего завтра, прокатись на такси, погляди на обстановку, можешь переночевать там. Охрану я предупрежу, чтобы тебя пустили.

В палату вернулась Яна, глядя на ходу в телефон.

– Медсестра сейчас придёт.

– Ты чего, такси вызываешь? Давай на метро проедемся, тут Кунцевская недалеко, – сказал Артём.

Атмосфера нисколько не давила, хотя за стенами были боль и смерть. На этаже Эликса лежали люди, потерявшие речь, люди с залитым кровью мозгом. Многие приезжали только затем, чтобы скончаться спустя сутки под этими потолками. Когда он был здесь в последний раз – Артём косил от армии в этой же больнице, – ему также пришлось пройтись по отделению неврологии – его тогда потрясло, как буднично медсёстры сообщают друг другу в коридоре, что такой-то умер в такой-то палате, и всё это в обычном здании в обычном районе, рядом с детскими площадками, дорогами и линией метро. Сегодня он, ещё не закончив говорить с больным Эликсом, мысленно уже вылетал наружу, в июльскую Москву, как в одну сплошную солнечную полосу.

На улице было тепло и пыльно. Яна шла раскованно, то увеличивая, то сокращая расстояние между собой и Артёмом. Клатч с золотой застёжкой болтался на цепочке, бился о её бедро. Можайское шоссе обгоняло их, уходило в небо, отражавшееся в окнах длинных спальных домов.

– Ты хорошо помнишь себя маленьким? Ты был в кого-нибудь влюблён в начальных классах? – спросила Яна.

– Был, – сказал Артём. – Смотрю и вспоминаю, кстати. Прям дежавю. Примерно в это же время лета отец вёз меня с дачи вот по такому же району. Ехали в пробке. И я, заглянув в соседнюю машину, увидел в ней девочку на переднем сиденье в светло-зелёном платье и в чёрных очках. Её тоже вёз отец. Она была похожа на одноклассницу, которую я любил, и я решил, что это она есть. Конечно, я понимал, что это девяносто процентов не она, но всё равно не отрывал глаз от той тачки. Заставлял себя верить, что она. Слушай, по-моему, мы по этому же району и ехали! Или не… Мы ехали по МКАДу и проезжали мимо Строгино. Один хрен, это почти рядом здесь.

– Меня папа до сих пор любит на машине возить. – Яна зашла Артёму за спину, чтобы пропустить несущегося на них скейтера. – Каждый раз возит, когда я приезжаю к ним ночевать. Сегодня утром повёз в институт, хотя я говорила, что не надо. Уже почти десять лет не работает, сидит дома, деградирует, но в нём, знаешь, прям живёт вот эта страсть отвезти меня куда-нибудь на машине. Это она у него осталась с тех пор, когда он меня в школу возил… Слушай, я знаю, тут витамин-бар есть! Давай зайдём, кислородных коктейлей возьмём?

– Может, лучше дома лонг-айленд сделаем? – Артём начал будто плавиться на солнце от предложения зайти куда-то, но без выпивки.

– Да тебе лишь бы нажраться! Пошли-пошли! – схватила его за руку Яна. – Я кислородные коктейли сто лет не брала.

Они вошли в дверь под аппетитной разноцветной эмблемой. Витамин-бар был крошечный – по маленькой квадратной коробке пространства на первом и на втором этажах. Взяв у стойки наполненные рыхлой пеной розовые стаканы, они устроились на втором этаже у окна, глядя на улицу, как птицы с дерева.

– В первый раз обедаю воздухом. – Во рту Артёма лопалась и таяла первая порция бесплотной массы. – Надо было пожрать на работе.

– Не будь занудой. – Яна облизала ложку. – Я тут в субботу кое у кого ночевала.

– Я думал, ты была у Карины, – поник Артём.

– Я тоже думала. Ехала поздно в троллейбусе, почти пустом, только старик ехал напротив, наискосок от меня. Я сижу, конечно, старик на меня пялится. А потом я смотрю, он сидит, дёргается. Мне любопытно стало, я так чуть-чуть наклонилась, чтобы спинка сиденья не закрывала, и вижу, что он дрочит на меня. Член наружу высунул. Мне так смешно стало. Я к окну отвернулась, стала делать вид, что не смотрю, что мне вообще по барабану. Но краем глаза вижу, что он продолжает дрочить, весь прям огнём охвачен уже. Я думаю, поиздеваться, что ли? Я встала, подошла к дверям, типа, мне сейчас выходить. Стою к нему спиной и задницей верчу. То так встану, то сяк. В какой-то момент не вытерпела, оглянулась, и прям столкнулась с ним взглядом! Ебать, какой это был взгляд! У него там, по-моему, фонтан уже должен был брызнуть к потолку! Тут у меня совсем крышу сорвало, и я так резко подошла к нему. Бля-я! Подошла, короче, и таким невинным голосом называю свою остановку, спрашиваю, когда она будет. Он такой хер свой ладонью чуть прикрыл, таращится на меня, говорит, что моя остановка уже сейчас. Он, прикинь, ехал в какой-то куртке, как бомж, хотя сейчас даже вечером тепло. Я про это его и спросила: «Вам не жарко?» А потом спрашиваю: «А вам тоже сейчас выходить?» Нет, ему дальше. И я напрямую говорю: «Может быть, мне с вами проехать, проводить вас? Мне кажется, вы не очень хорошо себя чувствуете».

– Жарко, да? – У Артёма дрожали губы, но он улыбался.

– Типа, я вся такая заботливая. Он отворачиваться начал, отказываться, глаза прятать. Но я настояла. Я поехала с ним.

– Ян, на нас люди смотрят.

Через стол от них сидела молодая пара с ребёнком. Как только Яна обернулась, неотрывно глазевший на неё, приоткрыв рот, мужчина тут же переключился на жену и продолжил что-то говорить ей столь же громко и увлечённо, как Яна рассказывала Артёму про старика.

– Мы зашли в круглосуточный, – Яна поправила волосы, – взяли бутылку на двоих. После водки мне стало совсем хорошо. И всё равно. В его старческих ручках такая неожиданная сила оказалась. Он так уверенно ставил меня раком на своём продавленном диване. Там было покрывало с какими-то огромными стрекозами. Мне даже понравилось. Хотя ощущение было такое, что это какой-то оживший труп, оживший кусок мяса прилепился ко мне сзади. И ебёт меня. И дышит, как зверь.

Артём обхватил Яну сзади, поднял со стула и, держа за локти, как ребёнка, повёл к лестнице. Яна сопротивлялась, нарочно падая назад и запрокидывая голову.

 

ИНГЕ

Инге Хенриксен проснулся в состоянии, которое русские называют словом «сушняк». Не сразу отыскав в съёмных апартаментах московского друга дверь в ванную, он напился воды над жемчужной раковиной и прополоскал рот. Других гостей, валявшихся в голом или полуголом виде в разных комнатах после ночной вечеринки, Хенриксен решил не будить, но и оставаться здесь более не собирался. Даже не принял душ. Преодолевая похмельное оцепенение, он влез в рубашку, в джинсы, в ботинки для гольфа. Пересёк лифтовой холл и уехал вниз, не закрыв за собой дверь в квартиру.

В машине он вдохнул две дорожки. Утренний кокаин разрезал похмелье морозной струёй. С глаз словно убрали слюдяную пелену. Город по ту сторону затемнённого ветрового стекла сразу сделался по-летнему ясным.

Кроме кокаина и бутылки с ядовито-оранжевой «Фантой», в машине больше ничего не было. Из позолоченной фляжки, точно капли бензина, вытекли в рот остатки виски. Возвращаться наверх и искать на захламлённой кухне приятеля непочатый алкоголь не хотелось. На родном норвежском Хенриксен дал смартфону голосовую команду найти на карте ближайший ресторан. Карта нашла и выстроила маршрут. Припарковавшись, он заказал за столик летнего кафе плесневелый сыр и рюмку полынного абсента.

Впереди был пустой день.

Он не оформлял официально отпуск, но работа не требовала его присутствия. В жизни Хенриксена случались периоды, когда приходилось работать по шестнадцать часов в сутки, мучаясь недосыпом и сменой часовых поясов при перелётах, даже не мечтая о выходных. Но такие периоды закономерно чередовались с периодами восстанавливающего безделья, которые он мог проводить на съёмных виллах в тропиках или же не вылезая из развлекательных точек Москвы. Столица России для таких, как он, была даже более комфортабельна, чем курортные убежища, в любое время года. Он был в ней желанным и драгоценным резидентом мировой экономики, приглашённым боссом, варягом двадцать первого века, управленцем европейского уровня.

Сегодня он отдыхал, и с ним не было ни водителя, ни охраны.

Приехав домой, на улицу Большая Полянка, он постоял под душем и, решив всё-таки заехать для порядка в офис, облачился в деловой костюм. Несколько полуобязательных разговоров с подчинёнными ему руководителями, которые он наметил, можно было провести и по телефону, но у Хенриксена была капризная уверенность, что хотя бы два часа в неделю подчинённые должны видеть босса в лицо.

Перекрывший зёв подземной стоянки шлагбаум поднялся не сразу, будто, жалея, не хотел пускать его в свободный день. Поднимаясь к себе в кабинет, Хенриксен проехался на двух эскалаторах и на одном лифте, оставив внизу обширный, как в аэропорту, вестибюль офисного здания. Все, кто попадались навстречу, кроме уборщиц, подобострастно здоровались, некоторые по-русски.

Во время запланированных деловых бесед он пару раз рявкнул, но в целом держался благодушно и терпеливо. Заключительный разговор был с наиболее приближённым замом. Хенриксен выдернул его с совещания, и они поговорили в приёмной, попивая заказанный замовской секретарше кофе со шнапсом. Верный заместитель два раза – в начале и в конце разговора – сделал комплимент внешнему виду начальника. Хенриксен кисло улыбнулся – он видел себя в зеркало и в квартире приятеля, и у себя дома, и в офисной уборной и знал, что последствия бурной вечеринки по-прежнему не исчезают с его лица.

Пробыв на работе не больше полутора часов, он отправился в баню. Русскими традициями Хенриксен интересовался не более искренне, чем того требовал его статус почётного бизнес-наёмника, но баня была тем единственным элементом русской культуры быта, который он в самом деле любил и прочно ввёл в свою жизнь. Саунами Хенриксен брезговал и друзьям объяснял, что только русская баня может заставить мужчину почувствовать, что он дышит кислородом, а не каким-то другим химическим элементом.

Банный комплекс, куда приехал Хенриксен, был охраняемым не хуже закрытого ночного клуба оазисом для VIP-посетителей. В предбаннике он попал в заботливые руки двух девушек в купальных костюмах. Свою услужливость они готовы были продемонстрировать и в самой парилке, но париться Хенриксен предпочитал в одиночку. Намывшись и напарившись, он пригласил приставленных к нему русских нимф посидеть с ним на полках. Хенриксен не первый год жил в России и, хоть и с затруднениями, общался по-русски, но зная, как сильно любят русские лёгкие девушки игриво обучать иностранцев своему языку, притворился непонимающим. Они охотно стали учить его. Впрочем, и на английском, втором родном языке Хенриксена, они щебетали превосходно. Обе были студентками престижных московских вузов.

После парилки они втроём плескались и целовались в бассейне. Затем в предбаннике, где уже был накрыт стол с водкой, грибами и солёными огурцами, девицы сделали разлёгшемуся на скамье Хенриксену массаж, после чего он с каждой по очереди совокупился. Плотскую радость Хенриксен запил трёхстами милилитрами водки «Русский стандарт». Девушки были раскованы и всячески намекали, что ничего не имеют против самых извращённых групповых экспериментов. Разомлевший от выпивки Хенриксен велел одной из них наскоро высушить волосы и доверил ей ключи от машины, чтобы сбегала за кокаином. Та, что осталась, подносила соленья ко рту клиента и гладила ему кончиками пальцев подбородок и щёки.

Кокаин Хенриксен разделил на троих. Одна из нимф с кокетливым испугом промямлила, что им нельзя принимать от клиентов наркотические угощения, но по глазам было видно, что почти каждый день у них бывает такой щедрый клиент и каждому они для проформы говорят вначале, что им нельзя. Убрав белые полоски, они продолжили веселье. Короткое лесби-шоу – девушки страстно целовались и всовывали друг в дружку пальцы – перелилось в групповуху. Одна стала ласкать змейкой языка Хенриксену мошонку, вторая уселась ему на лицо, не спросив, признаёт ли он куннилингус, но возмутиться Хенриксен не смог – ему нравилось, да и водка делала своё дело. Позы менялись. Та, что ёрзала на лице, компенсировала унижение глубоким минетом, стоя на коленях с выгнутой спиной, а подруга лизала ей сзади. Потом они стали по очереди брать в рот его член.

Уже под занавес одна из красоток сказала Хенриксену, что они уже встречались в этой же бане. Она помнила, что он сносно говорит по-русски и уж точно знает те слова, которым сегодня заставлял их себя учить. Хенриксен хлопнул ладонью по лицу и расхохотался.

Несмотря на опьянение, он не стал оставлять машину возле бань и вызывать такси, а положился на свои резервные силы. Он давно не ездил по Москве в таком состоянии без шофёра, но знал, что алкоголь не слишком ослабляет его водительские инстинкты, а парни из дорожной полиции ничего ему не сделают с его статусом, разве что он собьёт насмерть старуху.

Над Москвой вечерело. Недавняя ночная тусовка в небоскрёбе у приятеля была не самой яркой и удачной, но теперь, возвращаясь после бани, вновь накачанный спиртным и кокаином, Хенриксен чувствовал, что меньше всего хочет возвращаться к себе на Большую Полянку и проводить вечер в одиночестве. Хотелось снова к кому-нибудь вписаться или же поехать в клуб. Молодых друзей, как русских, так и европейцев, любивших оторваться, у Хенриксена в Москве было много, да и тридцатилетние ровесники могли тряхнуть стариной. Ещё в пути он позвонил двум друзьям и любовнице на предмет совместного времяпровождения. Но сперва надо было заехать домой, избавиться от невыносимо жаркого в летний день костюма, надеть лёгкую тусовочную одежду и, наверное, хотя бы немного протрезветь.

На Ленинском проспекте по нервам стегнул разъярённый гудок тонированного «Лексуса». Беспечно виляя из ряда в ряд, Хенриксен в какой-то момент перестроился прямо перед его носом. Русское движение всегда нравилось ему анархической непредсказуемостью, распаляло азарт. Он мог «поиграть» с соседями по полосе, дразня и показывая своё превосходство, но в сегодняшнем состоянии подрезал ненамеренно. Это же состояние делало его легко возбудимым и обидчивым – гудок «Лексуса» был унизительно протяжным. Он притворился испуганным, перестроился обратно в левый ряд, проехал вперёд на превышенной скорости, а затем, постоянно наблюдая в зеркало за «Лексусом», возник перед ним на ещё более опасном расстоянии, заставив круто затормозить.

– Вот счастье-то! – воскликнул Дмитрий.

– Баран, – сказал Артур.

Двукратно подрезавший их BMW пятой серии опять увильнул в левый ряд. Артур рванул на обгон, загодя опуская стекло, но незнакомец ещё быстрее понёсся вперёд, и Дмитрий урезонил водителя.

– Чмо трусливое, – провожал взглядом провокатора Артур.

Дмитрий тоже наблюдал за «бэхой» – в машинах бизнес-класса можно встретить самых неожиданных перцев, но у этой номера вроде были обычные. С нехорошими предчувствиями водитель и Дмитрий смотрели, как BMW замедляется с очевидным прицелом на то, чтобы снова поравняться с ними.

– Пусть только попробует… – Артур прибавил газу и сам пошёл на стремительное сближение.

BMW сместился вправо, даже не включив поворотник, открыто подставляя свой зад под удар. Дмитрия придавило ремнём безопасности, Артур жал тормоз и лупил по гудку, а BMW легко и быстро, как на шахматной доске, вернулся в левый ряд.

Они поравнялись – Артур всё же нагнал экстремала. Дмитрий увидел огромную красную физиономию с налипшими на потном лбу блондинистыми волосами. Артур не успел ничего выкрикнуть – в открытое окно ворвались оранжевые брызги, и голова водителя мотнулась, точно от снайперской пули. В салоне запахло апельсиновой «Фантой». Артуру залило волосы, лицо и пиджак. Краснорожий водитель BMW, десятки метров проехавший, протянувшись к пассажирскому окну, вернулся назад за руль, поднимая стекло и крича иностранные ругательства.

– Сука! – рявкнул Дмитрий.

– Сейчас, Дмитрий Сергеич, сейчас. – Артур щурился и наливался огнём.

Теперь он заиграл по своим правилам – мастерски прижал BMW к газону с клумбами, разделяющему полосы, и встал поперёк пути, заставив недруга застыть на месте и включить аварийные сигналы.

– Я его проучу! – Дмитрий вырвал из гнезда ремень безопасности.

– Дмитрий Сергеич, сидите, я разберусь, – приоткрыл дверь Артур.

Ему навстречу из BMW вылез белобрысый детина в пропотевшей сорочке. Артур начал сразу с кулаков – получив серию ударов, верзила исчез у Дмитрия из виду, буквально вдавленный в проём двери своей машины. Дмитрий смотрел, как с безукоризненной ритмичностью двигаются спина и плечи его верного шофёра, продолжавшего месить негодяя, и как дёргаются на асфальте торчащие из BMW ноги в задравшихся брючинах. Но Артур вдруг отпрянул и изогнулся от боли – белобрысый вырос над ним, ещё сильнее побагровевший, и следующий удар опрокинул водителя на асфальт. Дмитрий не успел подумать, что отпустил с работы охранника Славу именно в тот день, когда тот больше всего оказался нужен, и сам рванул на помощь. Он выскочил из машины, когда могучая рука, подняв Артура с дороги, швырнула его лицом вперёд прямо в заднее стекло «Лексуса».

Дмитрий не помнил свою последнюю физическую разборку, но боевые навыки здесь оказались нужны не в полной мере. Противник был силён, но вдребезги пьян – Дмитрий понял это, когда, сцепившись, они оказались лицом к лицу и стали дышать друг на друга. Верзила что-то шипел на незнакомом, скорее всего, скандинавском языке, плевался от натуги, но силился как будто не повалить Дмитрия, а разорвать на нём рубашку. Дмитрий смотрел в воспалённые ненавидящие глаза верзилы, не ослаблял хватки и напора и был весь устремлён на то, чтобы размазать врага по его BMW. Артур, очухавшись от удара головой в стекло, обхватил верзилу сзади за шею. Вдвоём они сразу же свалили иностранца.

Артур принялся бить лежащего верзилу ногами – по рёбрам, по почкам, по лицу. Дмитрий не отставал. По обе стороны продолжали летать машины – Ленинский невозмутимо огибал их, суетившихся возле разделительного газона. Никто не останавливался. Шум заглушал голос Артура, матом сопровождавшего всякий свой удар. Дмитрий, насытившись, прижал измазанное кровавой слюной лицо верзилы к колесу BMW и отчётливо сказал по-английски: «Сейчас ты свою резину есть будешь!» Иностранец стонал и мигал глазами.

Отвлёкшись, наконец, от врага, Дмитрий поразился виду своего водителя – Артур тёр рукавом лицо, подбородок его заливала кровь.

– Садись спереди! Едем! – Дмитрий прыгнул за руль. – Сможешь сам аптечку достать?

– Конечно, смогу.

Они поехали. Белобрысый верзила остался корчиться на асфальте.

– Сейчас в больницу тебя повезём, – сказал Дмитрий. – Как из тебя мозги не вышибло-то.

– Не надо в больницу, – сквозь сломанный нос отозвался Артур. – Не так всё серьёзно, тем более жена у меня врач, она сейчас дома.

– Окей, говори адрес. – Дмитрий коснулся навигатора.

Всё стало другим. Он ехал на другой машине по другому городу. В одночасье Дмитрий переродился как водитель, перестав быть нервным лихачём, не превышал скорость, хотя надо было спешить. Тормозя на красный свет на перекрёстках, он подолгу приглядывался к травмированному лицу Артура.

Первый телефонный звонок, которого Дмитрий подсознательно ждал с самого начала, раздался, когда они уже ехали через спальный район Артура, и водитель направлял, показывая, в какой двор свернуть. Дмитрий поднёс смартфон к уху.

– Привет, – прозвучал строгий голос. – Ты как?

– Прекрасно, – косясь на Артура, ответил Дмитрий.

– Значит, смотри. По моим сведениям, за тобой выехали фэсэошники. Ты постарайся вести себя с ними адекватно. Главное, не бунтуй и не сопротивляйся.

– ФСО?! – не поверил ушам Дмитрий. – Всё так серьёзно?

– Да, Дим, там всё оказалось серьёзно. Но ты не паникуй раньше времени. Я постараюсь, сам понимаешь, сделать всё от меня зависящее…

– Благодарю тебя.

Второй звонок прозвенел буквально через минуту после первого – Дмитрий даже успел подумать, что это перезванивают с предыдущего номера. Но звонил другой человек.

– Ты совсем охуел?! – загрохотало в трубке. – Ты чего натворил?! Ты хоть знаешь, кого ты только что отпиздил?! Ты знаешь, сколько народу ты на уши поднял?! В центре города, сука… Через часик где-нибудь, если менты разрешат тебе в Интернет вылезать, глянь ради интереса! Хотя, может, и сейчас уже в новостях есть, я не знаю, не проверял…

– Какие ещё будут бесценные указания?

– Ты думаешь, я за орган наш сраный переживаю, за чью-то репутацию?! Я за тебя, придурок, переживаю! Без будущего остался!

– Я тронут твоим состраданием. – Дмитрий стиснул руль.

Проезжая по двору, он выдавил долгий стонущий сигнал в адрес машины, наполовину всунувшей себя в парковочное место и застрявшей. Артур перед тем, как вылезти, посмотрел на шефа выразительно и растеряно, не произнеся ни слова.

Оставшийся один в салоне Дмитрий принял третий вызов, уже не вынимая телефон из держателя.

– Дима, что там с тобой происходит?! – взволнованно закричали в динамиках.

– Пока всё прекрасно.

– Значит, слушай меня внимательно! Вали всё на водилу! Ещё пока есть шанс отделаться малой кровью! Не бойся их, держись с ними уверенно! Ты ни в чём не виноват, ты понял меня?! Валишь всё на водилу! Тем более, этот упоротый идиот уже дал показания, что именно водила твой первый на него полез!

– Я не буду такого говорить.

– Ты спятивший?! Ты понимаешь, что происходит?! Ты в каком вообще мире живёшь, Дим?!

– Ты меня услышал, – пресёк разговор Дмитрий.

Он не собирался убегать от них или прятаться и поехал по направлению к своему дому, но они его настигли с боевыми песнями сирен, как будто он отчаянно удирал. Из машины с номером Е-КХ без спешки вылез одетый во всё тёмное пожилой человек военной выправки и один, без сопровождения направился к нему. Подошёл, подёргал. Дмитрий опустил стекло, но мужчина продолжал тянуть ручку, и пришлось разблокировать двери.

– Казанцев Дмитрий Сергеевич? Проследуйте, пожалуйста, в нашу машину. Если вы не знаете, кто я, то вот. – Он поднёс почти к самому лицу Дмитрия раскрытые корки. Дмитрий показал свой паспорт.

Их машина ехала плавно и по-шпионски беззвучно. Внутри было душно, кондиционер еле работал, пахло крепкими одеколонами. В чём дело, на каком основании, Дмитрий не спрашивал – с достоинством молчал, дожидаясь, когда они заговорят первые. Но задержавшие его пожилой командир и ещё двое сотрудников также молчали, и это молчание угнетало сильнее любых самых недружественных вопросов и обвинений.

Неожиданно командир, сидевший вплотную, нарушил тишину, спросив с издевательским участием:

– Вам удобно ехать? Не слишком зажали мы вас?

– На нас напали, – сказал Дмитрий. – Я представитель власти. На моей машине номера мэрии Москвы. На нас напали. Три раза подрезали, обхамили, облили моего водителя какой-то дрянью.

– Чем тебя облили? – зловеще перешёл на ты командир. – Что он тебе ещё сделал? Из водяного пистолетика случайно не расстрелял?

Каждая секунда была накалена и осязаема. Каждые полчаса менялся окружающий мир, и менялось положение Дмитрия в нём. Он падал в яму. Драка на Ленинском проспекте уже вспоминалась как нечто произошедшее очень давно – в другой день, в другую погоду, на ярком свету. В то же время тело продолжало чувствовать каждую напрягшуюся в драке мышцу, каждый след от пьяного удара. Он и сейчас был готов к драке, но руки уже холодили невидимые наручники.

Дальнейшее напоминало ожидание в коридоре простого госучреждения, сберкассы или районной поликлиники. Гудение ламп, голые стены, эхо будничных фраз за дверью, не смягчённых корпоративной этикой солидных предприятий. Только вместо коридора было замкнутое пространство. Главным было ожидание. Несмотря на опустошающий стресс, Дмитрий не верил, что это действительно может произойти с ним. Он старался не видеть стены, представлял множество этажей и кабинетов, а в них множество людей, самым неожиданным и абсурдным образом друг с другом связанных. Эти люди сейчас думали и говорили только о нём, Дмитрии Казанцеве. Орали в трубки, умоляли, передавали указания и просьбы. Всё сейчас делалось для того, чтобы стены камеры вокруг него разомкнулись так же оперативно, как и сомкнулись.

Он подозревал, что, выходя в сопровождении адвоката на крыльцо здания ФСО, увидит рассвет следующего дня, но была ночь, даже вечер – машины вовсю суетились, сумасшедшие сутки ещё только заканчивались. Перед тем, как выпустить, ему сообщили меру пресечения: подписка о невыезде. Адвокат заторопился к своей машине, а Дмитрий из узника превратился в обычного прохожего, вызывающего через приложение такси в незнакомом районе.

Приехав домой, он не стал проверять, спит Ирина или, напротив, ждёт его – сразу заперся в кабинете и уткнулся в новости. Поисковик выдал множество результатов на одну и ту же тему. Выглядели заголовки по-разному, но сами сообщения друг от друга почти не отличались: «В результате дорожного конфликта на Ленинском проспекте двое неизвестных избили топ-менеджера компании, аффилированной с…»  Каждый следующий сайт аккуратно слизывал новость с предыдущего.

Лишь один крайне смелый портал, известный своей оппозиционностью, сообщил, что, по неподтверждённым данным, влиятельного норвежца избили руководитель одного из Департаментов московской мэрии и его охранник.

В половине третьего ночи Дмитрий, наконец, переоделся в домашнюю одежду и собрался в путешествие к холодильнику, чтобы заесть пережитое чем-нибудь острым. От двери к монитору его вернули мелодичные переливы Skype-звонка. Звонило, журчало во всех колонках, расставленных в углах кабинета. Дмитрий вырубил колонки и нажал «Принять».

На экране возникло немолодое широкоскулое лицо с острыми, глубоко сидящими глазами, похожими на неосвещённые углы.

– Здравствуй, Дима! – после нескольких секунд молчания сказало лицо.

Дмитрий нащупал ногой завалявшийся колпачок от ручки, повозил его по полу, затем резко задвинул под тумбу.

– Спасибо тебе, Дима!

Дмитрий наклонил голову:

– Я до сих пор не могу поверить, что это произошло случайно. Но, тем не менее, это действительно то, что называют стечение…

– Когда я принимал решение оставить тебя на работе, – выразительно произнёс ночной собеседник, – я рассчитывал не только на твой профессионализм, но и на твой разум. Очень рассчитывал. И вот теперь ты… Так у нас теперь принято благодарить.

– Я очень виноват перед вами и перед всеми коллегами, пе-перед… перед людьми. – Дмитрий начал заикаться. – Но я уверен, с последствиями мы с-с-с… мы сможем справиться. Через год никто не вспомнит.

– В какой-то момент, – Человек на экране словно говорил заготовленную речь, – ты, видимо, решил, что бывают незаменимые люди, и ты один из них. Я сам дал тебе повод так думать, признаю. Но сегодня я тебя разочарую. Не переживай за коллег, за мэрию. Я много где поработать успел, и много говна в жизни разгребать приходилось. Разгребу и это. Но сначала я избавлю вверенную мне президентом контору от такого… от тебя. Мне рассказывали про твои амбиции. Очистить Москву от мусора. Это ты так, что ли, метлой своей машешь, гастарбайтер хренов? Так вот, я твою метлу в жопу тебе и засуну. Не надейся на отставку по собственному желанию. Я тебя выкину по соответствующей форме.

Лицо исчезло – собеседник «положил трубку». Дмитрий сбросил со стола беспроводную клавиатуру, подскочил, принялся лупить кулаками по стеклянной поверхности журнального столика. Стекло проломилось. Он не кричал, не шептал ругательства – только подпрыгивал, расшибая голые пятки о паркет, и крушил попадавшиеся под руку вещи. Когда грохот на секунду стихал, было слышно, как непонимающе и сонно стонет в спальне разбуженная Ирина и, кажется, зовёт его по имени. Дмитрий не откликался ей.

 

ЛИЦА

Поля горели светлой бронзой. Длинные деревни, осевшие вдоль шоссе, жгли древесное и травяное горючее, дымили жизнью в осеннее небо. На огородах парники махали на ветру грязными белыми крыльями. Жители, чья артериальная кровь давно впитала шум движения и выхлопную гарь, отвечали мимолётным гостям пряным запахом сжигаемой ботвы. Лениво бродила домашняя птица. Сельское Подмосковье обрамляло дорогу своей карликовой архитектурой. Пролетали церкви, бесчисленные мелкие лавки и шиномонтажные мастерские, выставившие перед дверями тёмно-серые пирамиды из резиновых колец.

Впервые за год Артём и Дмитрий ехали внутри одного автомобиля. Говорили о жизни, о событиях одинаково усталыми голосами. Иногда замолкали на пятнадцать, двадцать минут. Молча проезжали деревни, посёлки, оставляли позади реки, похожие на канавы, но зато звучно и ласково поименованные на табличках. Потом Артём спрашивал о друзьях отца, которых хорошо знал, но не видел больше десяти лет. Дмитрий сам не видел их примерно столько же и ничего не знал про их судьбу, но, отталкиваясь от этого, разговор кое-как начинался снова.

Автомобиля с опознавательными номерами мэрии больше не было, они ехали на личной, семейной машине, Audi A8, побитой в прошлом году каминными щипцами отца Николая. Когда Дмитрий заворачивал на дорогу, ведущую к родной деревне, им навстречу попалась не менее симпатичная «Ауди», разве что не представительского класса. Деревенские люди богатели. Дом Сергея Трофимовича, двухэтажный, облицованный кирпичом, выглядел самым ухоженным и самым крупным на том отрезке деревенской улицы, где проехали Дмитрий с Артёмом. Казалось, что в нём больше этажей, чем было на самом деле.

Старик на услышал прибытия сына и внука. Положив подборок на подушку, он смотрел спящим лицом в телевизор, стоявший в паре метров от изголовья. На экране шёл клип группы «Серебро» «Мама Люба».

– Здрасте. Встречайте гостей. – Дмитрий обнял и поцеловал мать – подвижную старушку Жанну Григорьевну с сединой, похожей на лунный свет. Она поспешила вырубить телевизор.

Расположились в соседней от гостиной комнате, выполнявшей роль кухни. Жанна Григорьевна наготовила к их приезду множество угощений, которые оставалось только подогреть. Артём с предвкушением смотрел на жареные грибы-лисички, оставшиеся с лета, и даже сам, не дожидаясь бабушки, поставил тарелку в заляпанную микроволновку.

– Подписка о невыезде, – лаконично рассказывал Дмитрий. – У Хенриксена три адвоката, которые собираются разорвать меня на части. Норвежское консульство тоже рвёт и мечет. Но консульство – это, понятное дело, не самое страшное.

– Да уж, да уж, – смиренно приговаривала Жанна Григорьевна.

– Государственные газеты откопали все материалы пятилетней давности про то, какой я взяточник, – что самое чудесное, из оппозиционных СМИ – и перекопировали их себе на главные страницы. Вы с отцом, наверное, читаете.

– Господи, неужели они и это приплетут?

– Вряд ли. – Дмитрий с аппетитом жевал малосольный огурец. – Того, что произошло, вполне достаточно. Про взятки – это уже чисто информационная кампания, чтоб морально добить. Мои знакомцы в Следственном комитете и прокуратуре постоянно звонят, успокаивают, говорят, что из кожи вон лезут, чтобы слишком суровую расправу надо мной не учинили. Но путь в государственные органы мне теперь закрыт пожизненно.

– Ничего, Митенька, – медовым голосом успокаивала Жанна Григорьевна. – Всё переживается. Видимо, тебе было суждено пережить и такое.

Заскрипел деревянный пол, в дверях кухни появился кряхтящий Сергей Трофимович:

– Ты чего телевизор выключила, там кино хорошее шло.

– Какое кино! – отмахнулась Жанна Григорьевна. – Какая-то баба Люба.

– Доехали нормально? – спросил старик у Дмитрия и Артёма.

– Прекрасно, – ответил внук. – Сто лет не видел эту дорогу осенью.

– Тёмка! Как жисть молодая?

– Ничего. Занимаюсь на работе большими делами.

– Большие дела – это хорошо, – сказал дед.

Артём отметил, что впервые Дмитрий не отреагировал на подобные слова фырканьем или рассерженным взглядом.

Быстро всё съев, он по старой привычке переключился на телефон. Зашёл в свой любимый анонимный вопросник. На прицеле у него давно уже была неопределённого возраста девчушка, студентка ВГИКа, у которой на фотографиях постоянно менялись волосы – то она была в дредах, то сверкала волнистой рыжиной, а потом обривалась наголо.

«Тебе нужен взрослый, обеспеченный мужчина, добившийся уважения в обществе, с которым у тебя будет перспектива и который будет по-настоящему трахать тебя. А с кем ты сейчас тусуешься? С какими-то облезлыми маменькиными сынками», – написал Артём девушке.

Это была подруга работавшего в «Юнайте» режиссёра рекламных роликов.

– Посмотрите на него, опять в телефоне торчит, – сказала Жанна Григорьевна. – Ты будешь чай?

– Всё будет хорошо, Дима. Всё в этой жизни проходит. Ещё наверстаешь. А люди, ты же знаешь их. Сегодня они не на твоей стороне, а пройдут годы – и опять будут на твоей, – с мрачной торжественностью произнёс Сергей Трофимович, как будто вовсе не спал, а прекрасно слышал, о чём говорил Дмитрий с матерью до его прихода.

Они попили чаю с булками в шоколадной глазури и сваренным Жанной Григорьевной абрикосовым вареньем. Сказав спасибо, Артём взбежал на второй этаж. Когда-то этот дом был одноэтажной деревенской избой, но потом её обложили кирпичом, надстроили второй этаж, а старый сруб разобрали на брёвна и вынесли.

На втором этаже находилась маленькая спальня бабушки. Он постоял у окна, оглядел поверх крыш мелких домов широкое поле с заброшенной фермой и свежевыстроенными коттеджами. Потом заметил на столе стопку пожелтевшего бумажного старья – видимо, Жанна Григорьевна принялась со скуки перерывать содержимое ящиков старых комодов. Влекомый дурной привычкой, Артём стал перебирать и рассматривать давно потерявшие актуальность документы. Он нашёл старый дедов паспорт, с которым тот ходил до 1974 года. Если бы молодость смотревшего с фотографии Сергея Казанцева пришлась на девяностые, его можно было бы принять за конкретного пацана, с которым лучше не вступать в споры в кафе, игровом зале или подворотне. Артём забыл или вовсе никогда не спрашивал, где работал дед до развала Союза – знал только, что чиновником, – но копаясь в бумагах, нашёл ответ. Это была почётная грамота с гербом, которой награждался Казанцев Сергей Трофимович, 1943 года рождения, прокурор N-ского района. Здесь же отыскался прозвеневший по столешнице щитообразный нагрудный знак «Почётному работнику прокуратуры». Попались Артёму и большие чёрно-белые фотографии со спортивных соревнований, на которых он не без труда узнал молодого деда.

За окном послышалось недовольное шуршание – это возились в огромной двухместной конуре собаки Сергея Трофимовича. Обе были беспородные. Раньше они стерегли ферму, когда её пытался возродить какой-то заезжий серб, но дела у славянского брата не пошли, незадачливый предприниматель бросил объект, а вместе с ним и свору охранявших его собак. Взбесившаяся от голода стая нападала на деревенские участки, разрывала кур и кошек. Когда жители пошли на собак отрядом карабинеров, Сергей Трофимович спас двух от отстрела и, видимо, имея врождённые задатки укротителя, откормил их и превратил в смирных и ласковых зверей, не утративших при этом сторожевых навыков.

Из выгула и кормёжки этих двух псин, по сути, и состояла нынешняя жизнь ветерана юстиции. Если не считать кур, гусей и огорода. Несколько лет назад был ещё вольер с кроликами, но Сергей Трофимович от кроличьего хозяйства быстро отказался – не мог выращивать на убой животных, напоминавших ему тёплых, мягких, усатых кошек.

Артём хотел пойти, поздороваться с собаками, которых ещё не видел в этот приезд, но тут на телефон пришло сообщение от Олега:

«Я не рассчитывал на такие суммы».

Быстро и возбуждённо Артём настрочил ответ:

«Эликс опять в больнице. Момент нельзя упускать. В юнайте все радуются, что наконец-то посыпались контракты. Я говорю, что вожу ему бумаги в больницу».

Несколько минут спустя, постояв на улице, послушав умиротворённый собачий лай, доносившийся из разных концов деревни, Артём отправил ещё один месседж:

«Тебе, кстати, понравился ролик нашего режиссёра?»

– Чем ты тут занимаешься, друг мой ситцевый? – Сергей Трофимович подошёл к вольеру и стал выпускать собак.

– Давно их не видел, – сказал Артём, – а они и носа не высовывают.

– Я сейчас гулять с ними иду. Хочешь, пойдём вместе. Папашка наверх отдыхать пошёл.

Несколько пронзительно-тоскливых мгновений Артём стоял, охваченный чувством, что больше всего на свете сейчас хочет идти по околице рядом с дедом, ведущем на поводках двух собак, дышать травой, слушать его кашель и разговаривать обо всём на свете. Но в итоге отшутился, показав смартфон со включённым экраном:

– У меня тут рабочие вопросы.

– Делово-ой!

Как раз пришёл ответ Олега:

«Лол а мне ещё не присылали».

«Вот урод! – расстроился Артём. – Мне обещал ещё вчера доделать и тебе отправить. Видимо, монтаж не закончил».

Хлопнув калиткой, Сергей Трофимович вышел вместе с собаками. В просветах решётчатого забора, словно в барахлящем телевизоре, было видно, как они удаляются.

«Лол не ругай его сильно, – написал Олег. – Какое агентство вам актёров подбирало?»

«Правильное агентство».

«Уважаю». – Олег добавил к сообщению три смайлика.

Но после паузы он прислал месседж уже без смайликов и без «лол»:

«Боюсь скоро нам придётся готовиться к развязке».

«Мне нравится, – сохранял беспечность Артём. – Не «надо готовиться», а «скоро придётся готовиться». – Он так и написал, не поленившись поставить кавычки.

«В этот раз я не шучу».

«Нам нечего бояться. У нас остаётся один козырь».

Ещё в дороге Артём решил, что не задержится здесь дольше, чем на два, три, в крайнем случае, четыре часа. Отец собирался ночевать и, возможно, застрять в деревне на все выходные – ему это можно и даже полезно. Он был свободен от работы и не свободен от уголовного преследования – пусть отвлечётся, полечит нервы. Артёма же не отпускало его дело. Отвлечься и полечить нервы было для него самым страшным соблазном, а в обществе деда и бабки соблазнов его поджидало множество. Разговориться о пустяках, сесть вместе с Жанной Григорьевной смотреть сериал, окунуться в детство, уйти бродить по лесу. Он не мог, он был раб своего дела и был от этого счастлив.

– Парам-пам-пам! Парам-пам-пам! – напевала Жанна Григорьевна, перенося посуду из одной комнаты в другую.

В гостиной снова работал телевизор. Начиналась очередная серия детективной эпопеи. Первая сцена – кого-то убили, сразу за ней – вступительная заставка под зловещую музыку.

– Бабуль, я поехал, – сказал Артём, появившись в дверях.

– Поезжай, мой золотой, – легко, словно ей было совершенно всё равно, согласилась Жанна Григорьевна. – Не затягивай, а то если в ночь на электричку потащишься, мне будет страшно.

Он всё же дождался, когда вернётся с собаками дед, чтобы попрощаться. Подниматься на второй этаж к Дмитрию и будить его лишь затем, чтобы сказать, что он уезжает, Артём, конечно, не стал.

– Ну, бывай, орёл… – Любимые лица и любимые дома, впервые за год появившиеся перед глазами, снова исчезли, чтобы в следующий раз появиться так же нескоро.

С ним не было даже сумки. Кошелёк с кредитными картами был втиснут в карман джинсов, в тот же, что и телефон. Выйдя на узкую лесную дорогу, соединявшую несколько деревень и новых посёлков, Артём вытащил позабытую переписку с Олегом и увидел непрочитанное:

«И что за козырь?»

Без утайки он написал в ответ:

«В притоне на Полежаевской две бабы – несовершеннолетние. И менты, которые их крышуют, об этом не знают».

Артём прошёл пару километров пешком и уселся в маршрутку. Чем дальше ехала двадцатиместная повозка, тем ближе становились фиолетовый вечер и железнодорожный гул. Павильон станции возвышался по соседству с благоухающим рынком. Пухлые продавщицы в фартуках курили возле ведущих к турникетам ступеней, притащив свои раскладные стулья.

Спустившись с моста на почти пустую центральную платформу, Артём узнал, что его электричка только что уехала. Он пристроился на деревянной скамейке возле прямоугольного колодца с окурками. Ждать и курить предстояло сорок минут.

Он сидел и смотрел на тёмно-зелёный бок железного контейнера – составного звена протянувшейся до горизонта цепи грузового поезда, закрывшего берёзовую рощу на другой стороне станции. Красиво контрастирующими с фоном белыми буквами на борту был обозначен владелец, ООО «Транс-Агат», вместе с номером телефона. Вдалеке справа череду контейнеров сменяли круглые цистерны, слева горела красная точка семафора. Платформу, на которой томился Артём, от грузового состава отделял один путь, куда должна была прибыть электричка на Москву. Он не смотрел больше в смартфон, не переписывался с Олегом и от нечего делать выучил наизусть контактный номер ООО «Транс-Агат».

Когда красный глаз семафора потух и вместо него открылся другой, зелёный, сзади послышались молодые голоса. Артём обернулся. Компания парней и девушек торопливо перелезала через дырчатый забор. На столь удалённой от Москвы провинциальной остановке охранники не ловили зайцев, но это оказались не зайцы. Забравшись на центральную платформу, ребята гуськом пересекли её и снова спрыгнули на рельсы – куда-то спешили и захотели срезать путь, не огибая огороженную станцию и бесконечный товарный состав.

Один из парней прицельно всмотрелся в металлическое переплетение внизу под вагоном, сказал приятелям что-то ободряющее и шустро пролез под колёса. Артём ещё раз посмотрел в сторону семафора. Второй парень приготовился нырнуть следом за первым, но тут же отскочил. Поезд тяжело содрогнулся железным телом, заскрипел и сдвинулся с места. Раздался вопль. Друзья исчезнувшего в темноте под контейнером парня нагнулись, пытаясь рассмотреть что-то по ту сторону поехавших колёс. Мат перемешался с причитаниями.

– Ему ногу отрезало!! – завизжала девушка.

Состав медленно двигался. Парень, чуть было не разделившийся судьбу товарища, принялся высоко подскакивать на одном месте, реветь, материться и лупить кулаком в ползущую мимо него стену очередного контейнера.

Артём внимательно следил за происходящим. Затем достал телефон и набрал номер.

– «Транс-Агат», я вас слушаю, – раздался равнодушный женский голос.

– Добрый вечер, – сказал Артём. – Тут на станции N поезд, который везёт ваш груз, наехал на человека, ему отрезало ногу.

– Ужас! – ахнула женщина. – Но это вы не нам должны звонить, это в скорую, в полицию.

Молодёжь бесновалась в панике. За прошедшую минутную вечность никто из них ещё никуда не позвонил. Из девушек выплёскивались рыдания, словно рвота. Они беспомощно заглядывали под поезд, двигавшийся всё на той же скорости, будто могли помочь парню, увидев во всех подробностях его корчи. Артём повторил на телефоне последний вызов.

– «Транс-Агат», я вас слушаю, – ответили ему.

– Тут поезд с вашим грузом ногу человеку отрезал…

– Мужчина, я вам уже сказала, это не наши проблемы, это проблемы «РЖД» и полиции! – вскипела собеседница и положила трубку.

Один парень совладал собой и стал звонить в «скорую». Разговаривая с оператором, он ходил по кругу, нервно размахивал рукой. С моста на платформу уже спускались редкие люди с сумками – близилось время московской электрички – и испуганно замедляли шаг при виде кучковавшейся на рельсах орущей молодёжи.

Артём позвонил в ООО «Транс-Агат» в третий раз:

– Тут вашим поездом человеку ногу отрезало.

– Ты что, совсем идиот, что ли?! – обалдела женщина.

Сбросив вызов, Артём долго хихикал с опущенной головой, глядя на свои мокасины и асфальтовую поверхность платформы с пятью окурками.

 

ДОГОВОРНЯК

Безоружный, он бежал к мерцающей на углу платформы заветной аптечке, а только что воскресший Сабо лупил ему в спину из пулемёта. Артём не добежал – упал. «You’re fragged by Savage»***, – возвестила надпись на экране.

– Быстро ты сегодня устал, чувак.

Они вдвоём играли в Quake 3 в кабинете Сабо. Артём сперва выигрывал, потом позволил азербайджанцу сравнять счёт и получить преимущество, но сильно по очкам не отставал. Очнувшись от смерти, он вооружился ракетницей и, посылая череду огненных шаров в темнокожего терминатора в аляповатых доспехах, два раза подряд отправил противника в трёхсекундное небытие.

– Ты бы сменил уже модель, – посоветовал Артём, – надоело этого негра истреблять.

– Кто бы говорил! Каждый раз тёлкой играешь, к чему бы это! – огрызнулся Сабо.

Получая урон здоровью, Артём в игре испускал крики боли женским голосом.

В кабинет вошёл Эликс, а за ним, рассеяно осматриваясь, словно перепутал дверь, вплыл Ринатик.

– Хороши работнички! – воскликнул начальник. – Я вас пришёл обрадовать. На следующей неделе аудиторская проверка. Не удивляйтесь, я сам нашёл ребят и обо всём с ними договорился, прямо лёжа на больничной койке. Надежда Ивановна и Карина тоже только сегодня узнали об этом, на пять минут раньше вас.

Артём и Сабо поставили игру на паузу и упёрлись в Эликса молчаливыми взглядами. Он сегодня вышел на работу после очередного больничного и выглядел на удивление бодрым и здоровым, будто после удачного похода в баню. И, как это бывает у людей по окончании невесёлых жизненных периодов, весь светился решительностью.

Артём не успел ещё почувствовать страх, но был уязвлён тем, что Эликс пригласил аудиторов, не спросив его мнения.

– Сабо, прямо сегодня согласуешь договор. Всё, что нужно, я тебе уже отправил на почту. Все меня услышали? – Эликс разминал пальцы в полуметре от глаз Артёма. – Выше нос, ребят! Жизнь продолжается. Но продолжается она в соответствии с обстоятельствами и вызовами нелёгкого времени.

Ринатик ходил вокруг стола Сабо и, как ребёнок, трогал и передвигал то один, то другой предмет. Он посматривал на коллег, словно ожидая, что сообщение начальника спровоцирует какой-нибудь потешный скандал. Закончив свой монолог, Эликс весёлой походкой вышел в коридор. Замдиректора и юрист, даже не обменявшись взглядами, сразу продолжили игру. Ринатик остался наблюдать.

– О, это «квака», что ли? – спросил он.

– Сабо, чем это ты занимаешься? Пиздуй договор делать, – сказал Артём.

– Вот ты и пиздуй к себе в кабинет, а я займусь.

Но ни тот, ни другой не отрывались от экранов. Устав скакать между космическими платформами и спасаться от преследований Сабо, Артём перелетел на самую верхнюю платформу, существование которой противник, судя по всему, ещё не заметил. Артём эту карту в игре знал с детства.

– Чё, Сабо, замутишь с какой-нибудь тёлочкой из аудиторской фирмы? – съязвил он. – Их там много. Фигуристых, пригламуренных, с голливудскими улыбками. Многие идут туда карьеру делать, становиться так называемыми успешными женщинами. Платят в этой отрасли зашибись.

– Мне кажется, Эликс не самых козырных аудиторов нанял. – Ринатик потянул на себя цветную папку с кольцевым переплётом.

Сабо шлёпнул ладонь поверх папки и, отняв её у Ринатика, поглядел на него с иронией. На бывшего стендап-комика в «Юнайте» всегда так смотрели, если он начинал рассуждать о чём-то, не относящемся к написанию рекламного контента.

– Блядь! – вскричал Сабо, в который раз разорванный в клочья выстрелом из рельсовой пушки. – Я тебя вообще не вижу! Откуда ты стреляешь?!

– Ищи, оглядывайся, тут много секретных мест! – рассмеялся Артём и снова взял терминатора с шоколадным лицом на прицел из своего убежища. Выпущенная рельса превратила противника, не успевшего пройти и нескольких шагов после возрождения, в кровавый фонтанчик.

– Слышь, блядь, ты ща к себе пойдёшь, будешь один с ботами играть! – начал выходить из себя Сабо. – Либо меняем карту, либо ты валишь, а я занимаюсь договором! Ты всё знаешь на космических картах, а на нормальной я тебя порву!

– Пацаны, сейчас столько хороших игр есть, – лениво произнёс Ринатик. – Чё вы, как чмошники, в это старьё режетесь?

Бросил «кваку» Артём не из-за ругани Сабо, а после раздавшегося в кармане звонка будильника. Весь последний год он старательно превращал себя в трудоголика. Это было нужно как для нынешнего дела, так и для будущей жизни. Артём научился презирать само понятие свободного времени и всем твердил, что отдых – это для обывателей. Даже курортные поездки с Яной относились к категории «дело». А снисходя до мелкого развлечения, он ставил на смартфоне таймер.

На что он никогда не жалел времени, так это на размышления. Выйдя от Сабо, он зашёл в переговорную рядом с кабинетом креативного директора и сел, погрузившись в мысли, перед напольным стендом-дисплеем. Когда комната была свободна, в ней крутили без звука последний сделанный агентством видеоролик. Ринатик, в отличие от Артёма, превратившийся в законченного бездельника за год работы в «Юнайте», по инерции пошёл за ним следом и от нечего делать включил звук.

Бесцветная женщина с бигуди на голове взбивала тесто миксером на фоне плиточной кухонной облицовки и надрывалась в розовый смартфон, прижатый плечом к уху:

– Почему я должна дальше жить с этим ничтожеством?! Я вкалываю весь день, а он сидит в Интернете! А я стираю ему носки!

Следующий эпизод: небритый мужчина с ничего не выражающими, осоловелыми глазами сидит за ноутбуком и кликает курсором на цифры и стрелки на зелёном поле, рядом с ним на столе – пиво в банке. С кухни доносятся телефонные жалобы жены, он не реагирует.

Следующий эпизод: этот же мужчина с этой же пивной банкой сидит с приоткрытым ртом в спальне перед приглушённым телевизором, на заднем плане спит под одеялом жена. Как гром, раздаётся финальный свисток матча.

– Дорогая, я выиграл! – Мужчина бросается на женщину и бьёт ладонью по выпирающему из-под одеяла бедру, проснувшаяся женщина смотрит на него одуревшими глазами.

Следующий эпизод: гладко выбритый, сделавший модную стрижку, одетый в серебристый костюм мужчина сходит со ступеней ресторана, внизу его встречает кокетливо-восхищённым взглядом преобразившаяся жена в дорогих туфлях и соблазнительной юбке с разрезом. Но из дверей позади мужчины выбегает целая орава красоток с клатчами, бросается на не успевшего оглянуться счастливца, облепляет его с боков и со спины. Лицо жены с безупречным макияжем искажает животный гнев, она вцепляется в мужчину, тянет на себя. Пиджак рвётся.

Заключительный кадр: мужчина в рваном пиджаке вместе с женой и всеми ресторанными подружками из предыдущего эпизода расслабленно танцуют в цветном полумраке клуба рядом с барной стойкой, а на середину экрана один за другим вылетают пылающие слова: «НЕ БОИШЬСЯ УСПЕХА? ИГРАЙ ВМЕСТЕ С POLISBET.RU!»

Дальше ролик начинался сначала. Ринатик снова и снова смотрел его, выдавая бессмысленно остроумные комментарии. Артём внимания не обращал ни на Ринатика, ни на дисплей, ему не мешал даже включённый звук. Он сосредоточился на краешке соседнего здания в окне и думал о том, что они с Олегом выходят на финишную прямую. И эта финишная прямая должна была принести ему втрое больше изматывающих дел и манёвров, чем все последние десять месяцев.

Ролик, который он видел уже в сотый раз, был своеобразным подарком Олега «Юнайту», когда у последнего стало худо с заказами.

Ближе к концу рабочего дня пришла неожиданная смс от Сабо:

«У тебя сегодня есть время после работы? Мне нужно с тобой поговарить. Я могу подаждать тебя возле главного входа?»

Артём, вдумавшись в каждое предложение из послания, написал положительный ответ.

Пунктуальный Сабо вышел из вертящихся дверей ровно в ту минуту, когда у сотрудников «Юнайта» официально закончился день.

– Не, давай не в курилку, надо подальше от наших. – Азербайджанец увлёк Артёма на другую сторону улицы, где чередовались магазины и кафешки.

– Давай по чесноку. Как ты воспринял новость про аудиторов?

– Как воспринял, так и воспринял. – Артём с интересом разглядывал лицо азербайджанца с ухоженной угольной бородкой.

– Слушай, давай по чесноку, – раздражённо мотнул головой Сабо. – Я вот тебе прямо скажу. Я всё про тебя знаю.

Артём выдержал паузу, потом произнёс:

– Окей.

– Ты думал, – нахмурился коллега, – что раз мы с Арамом, типа, юристы, значит, мы такие лохи, только текст согласовываем, а цифры в упор не видим? Мы всё видели. Более того, мы сами кое-что предприняли в этом направлении.

– Я в курсе, – соврал Артём.

– Помнишь, были в этом году подрядчики, которых Эликс без твоей помощи привлекал? – загадочно усмехнулся Сабо. – Это были наши с Арамом подрядчики. Эта старая сука-бухгалтерша – воровка известная, за ней целый шлейф историй. Только Эликс мог такую себе взять. Мы сначала не хотели ничего такого. Но когда увидели, какую ты рулетку раскрутил и какой Эликс – лох, решили не оставаться в стороне. Ты, наверное, удивился, что деньги кончились быстрее, чем ты думал.

Артём, изображая спокойствие, внимательно слушал юриста. Как бы он ни относился к Надежде Ивановне, его расчётливая, грешная дружба с этой давно сгнившей изнутри пожилой женщиной была умилительной, и он не предполагал, что за его спиной она сговорилась ещё и с двумя хитрыми южанами. В очередной раз человек оказался ещё хуже, чем он думал. Время и здесь его ничему не научило.

– Я с тобой о чём поговорить-то хотел. – Сабо прикурил от своей модной зажигалки. – Мы ведь теперь в каком-то смысле товарищи. Как выкручиваться будем, есть идеи? Ты, наверное, рассчитывал, что если до тебя докопаются, отец твой тебя отмажет? Но отец тебе уже не сможет помочь. Сочувствую, кстати. В глупую историю он у тебя попал. Мой отец пересекался с этим Хенриксеном. Говорит, большего пидараса он в жизни не видел. Мне от отца тоже, кстати, кроме пиздюлей, ничего не светит. Я думал, что он меня к себе в компанию возьмёт. Но после той истории в Питере он сказал, что, типа, палец о палец не ударит, чтобы устроить мою карьеру. Я и устроился к вам сюда простым договорняком. А теперь чё? На Арама я рассчитывать не могу. Он хитрожопая гнида, как и все армяне.

– Понятно всё с тобой, – сказал Артём.

– Да-да. Ты, если не секрет, что с этими деньгами делать намерен? Какой-нибудь бизнес, наверное, хочешь замутить. Ты смотри, с твоей репутацией сложно будет партнёров найти.

– Я из этих денег не возьму ни копейки.

Артём думал, что Сабо недоверчиво рассмеётся, сплюнет или скажет что-нибудь резкое, но тот лишь пожал плечами и посмотрел на своё отражение в окне кофейни:

– Мне раньше казалось, что вы с Эликсом такие друзья прям. А потом я подумал, что ты ему мстишь за что-то. Интересно только, за что.

– За идею.

Сабо сделал движение в сторону, словно хотел зайти внутрь кафе и оградиться от Артёма стеклянной стеной, но затем развернулся и посмотрел на него в упор. В руке у него щёлкнул брелок сигнализации – оказалось, они стояли возле его машины, и Сабо заканчивал беседу:

– Короче, не буду лезть в то, что у тебя там в башке. Если что, пиши мне, звони. Нам с тобой вместе вылезать из этого дерьма.

– Спасибо, золотой ты человек.

 

АЛЕКСАНДР ИВАНЫЧ

– Договоримся, говорю, продашь? А он такой упёрся, руки в брюки, я, говорит, свою цену назвал. Ну, давай, говорю. Твою «девятку» издали за груду металлолома принять можно. Добрый совет доброго человека: хочешь избавиться от неё, лучше отвези к отцу в деревню, где у тебя даже гаража нет, и пусть постоит там. За зиму её всю по болтам и растащат, хоть так людям поможешь. За большее я у тебя её не возьму, не надейся. А он так смотрит на меня – бывший интеллигент! Вот в этом вся их порода! Не умеют в трудные времена договариваться с людьми. Правильно я говорю, Марат? – Маленький субтильный казах (а может, узбек), судя по выговору, давно обрусевший в цехах советских заводов и советских рюмочных, с сетчатым от морщин лицом, смотрел снизу вверх весёлыми глазами.

– Правильно. – Марат Сухоручка сплюнул в лужу; плевок лёг на воду в сантиметре от секундами ранее брошенного окурка.

– Правильно я говорю? – Казах повернулся к Артёму.

– Правильно, – улыбнулся Артём.

Два пожилых толстяка в разговоре не участвовали, только вертели лысеющими головами, словно высматривая кого-то в окрестностях почти безлюдной остановки. Когда подплыл монотонно гудящий синий троллейбус, один из них, с тяжёлой тростью и в затемнённых очках, властным жестом загородил остальным четверым дорогу к передней двери, законной, и с басовитым рыком «Пошли-и!» увлёк их к средним дверям. Едва не расталкивая сгрудившихся возле ступеней, они ввалились внутрь. Толстяк с внушительным стуком поставил палку на пол вагона – толпа раздвинулась перед его нависшим над бляхой армейского ремня огромным животом в рубашке в клетку.

– Вот так! – довольно сказал казах, когда двери судорожно съехались за его спиной. – Утром Люсю поздравлял, она говорит, только цветы не приноси, у меня сестра, сволочь, все их утром выбросит. Да их и в самом деле девать некуда! Хорошо, говорю, слушаюсь! А я и так не собирался их покупать. Сейчас за нормальные деньги нормальных цветов не купишь.

– Руслан Асхатович, знаете, когда я в последней раз цветы покупал? – словно обрадовавшись чему-то, сказал Марат. – В десятом классе, то ли училке, то ли девчонке одной, не помню.

Пятеро безбилетников стояли тесной кучей и плотно загораживали двери. Марат два раза провалился одной ногой на нижнюю ступень. Когда буквально через минуту троллейбус подъехал к следующей остановке, он снова оступился, и казаху пришлось схватить его за рукава пиджака, чтобы тот не рухнул навзничь на тротуар.

– Можно?! – Локоть казаха раздражённо толкнули.

– Проходите, проходите, девушка! – Казах скривил бурое лицо в обходительной улыбке, отстраняя Марата и прижавшись спиной к вертикальному поручню.

На место сошедшей девушки в троллейбус запрыгнул шестой безбилетник – молодой азиат в спортивном костюме. Морщинистый казах и парень узнали друг друга, обнялись.

– Довезли нормально вчера? – участливо спросил казах.

– Да-а… так. – Парень застенчиво отвернулся.

Артём пристально рассматривал второго толстяка, у которого были большие выпученные глаза и низкий обезьяньий лоб. Мужик едва не бился лысиной о поручень и всю дорогу бессмысленно глядел поверх голов куда-то в одну точку.

– Сын рассказывал, в автобусе ехал, увидел одноклассника, десять лет не виделись, – говорил казах. – Окликнул его, а тот на него с кулаками. Пьяный, что ли, был. Даже непонятно, узнал его или нет. Ну, мой его повалил прям в автобусе на пол, скрутил, сел верхом. А автобус в пробке стоял, водителю насрать. И пока они до остановки не доехали, так на нём верхом и сидел.

Наружу из троллейбуса они вывались так же неуклюже, как и ввалились. Парень снова обнялся с казахом и зашагал своей дорогой. Казах вдруг замялся, показывая скрюченным пальцем в уходящий меж домов проулок.

– Пошли-и! – снова прогремел толстяк с палкой.

Вокруг был синий осенний вечер. Ярко-оранжевые фонари отодвигали в тень тускнеющие деревья. Артём словно вновь обрёл давно потерянное обоняние. Завороженно вдыхал висевшие над улицей пряные выхлопные ароматы, смотрел на уходящие дымчатые облака, на асфальт, на неровно очерченные, как материки, тёмные блестящие пятна невысохшей дождевой влаги. На короткое время ему показалось, что время в последние годы вовсе не бежит так быстро, как он чувствовал прежде, что этой мрачной городской осени, смрадной и пьянящей, полной сырой свежести, в его жизни не было уже очень давно.

В подвал следом за тремя попутчиками они спускались медленно, осторожно дожидаясь, пока толстяк пройдёт по ступеням больными ногами. Навстречу рванулись нетрезвые голоса.

– Какие люди! Маратик!

– Поздравляю, Люсь! Сорок восемь лет – самый пик молодости! Оставайся всегда таким же источником счастья для близких тебе людей!

– Мара-а-ат, милый, спасибо тебе!

– А ты чё, не с нами сегодня?

– Да нет, вот, с человечком встретился…

В рюмочной было темно и душно. Сейчас, когда запретили курить, вместо горчащего табачного дыма в воздухе густел запах застоявшихся объедков.

– Пожалуйста, бутылку «Столичной», две рюмочки и пожевать что-нибудь. – Артём прихлопнул купюру к гладкому дереву стойки.

– Вас двое? Сейчас-сейчас, вы уж уточните, что пожевать, – без суеты задвигалась перед баром продавщица. – Как дела-то, Марат? Столько тебя не было, я уж подумала, мать навестить уехал.

Марат обаятельно заулыбался:

– Четыре дня всего не было, Карин.

Артём посмотрел на него и покачал головой. Продавщица составила бутылку, рюмки, блюдце с ржаным хлебом и солонку на середину подноса.

– Ага, спасибо, Карин, можно только ещё чаю стаканчик, – скороговоркой произнёс Марат и зашуршал мелочью в кармане пиджака. – Таблетку запить, Тём, я заплачу.

– Марат! – крикнули из полумрака сзади, когда они шли к столу. – Как позавчера бомжей сделали! Смотрел хоть?

– Конечно! – на секунду остановился Марат, и Артём ткнулся подносом ему в лопатки. – В онлайн-трансляции!

– Ты силён – таблетки с водярой глотать. – Артём выдвинул стул из-под выбранного Маратом стола, нацепил кожаную куртку на спинку.

Сухоручка ёжился, согреваясь. В ветреный осенний день он надел поверх неизменной белой рубашки только потрёпанный пиджак – теперь единственный костюм сидел на нём в полном комплекте.

– Как работа? – спросил он, глухо чокнувшись с Артёмом.

– Как всегда. – Артём напряжённо глядел на барную стойку, словно забыл что-то заказать. – Движемся по той же проторенной колее. Мучаемся с рекламными роликами, а в свободное время рубимся в «кваку».

– В третью?

– А в какую ещё?

Раздалось нечленораздельное приветствие – за соседним столом краснел и потел подвыпивший мужик. Он, казалось, только сейчас заметил своего старого знакомого Марата и хмурым подозрительным взором из-под клочковатых, как козья шерсть, бровей стал изучать нового гостя заведения. Артём лишь на мгновение позволил себе с ненавистью посмотреть на него в ответ. Отвлекаться было нельзя.

Начал с предельно далёкого от главной темы – с погоды и здоровья матери. Задержался, как обычно, на бытовых подробностях жизни Коммуны – Эликс, типа, спрашивает, беспокоится. Когда было порядочно выпито, разговор обрёл интимно-доверительный окрас, и Артём с готовностью и участием погрузился следом за Маратом в воспоминания о его прошлой жизни. Один из гостей именинницы Люси, до этого веселившийся за длинным столом, отделился от своих, подсел к парням с гранёной пивной кружкой. Похожий на курьера или работающего сутки через трое охранника поликлиники, с лицом старого подслеповатого бульдога, он стал говорить, обращаясь к одному Марату:

– Водка – добро! Правда ведь, Марат? А у Люськи брат, эт самое, баптист. Вон сидит. Первый раз его тут вижу. Говорит, такой отдых, как у нас, богопротивен. Ну, думаю, ну, ты даёшь, бля! У сестры такой день! Ну, и ехай в Америку к своему баптизму! Баптисты же у них там, в Пиндоссии – главная церковь, правда ведь? – Теперь в поисках поддержки мужик обратил внимание и на Артёма.

– Не главная!

– Это Тёмка, друг мой, – поспешил сказать Марат. – Мы разговариваем на темы призвания и самоутверждения творческого человека в обществе.

– Э-э, ну да, творчество, оно у нас всегда… хм-м… м-мда! – Мужик протёр лоснящийся лоб наспиртованной салфеткой. – Как у дочки моей вон…

– Тёмыч убеждает меня, что раз я не смог реализоваться как музыкант, значит, я должен действовать, как Чарли Мэнсон. Американский маньяк был такой, – снисходительно разъяснил для старого собутыльника Марат. – Собрать так называемую «Семью» и вместе с ней совершать нападения и убийства, проводить сатанинские мессы, устраивать оргии, мстить всему миру. Мэнсон тоже был несостоявшийся музыкант.

– Оргии вы и так устраиваете, и «Семья» у тебя есть. – Посмеиваясь, Артём сунул под чайный стакан Марата свой проездной и стал нервно теребить края карточки.

– В Америке все маньяки! – Мужик мягко опустил кулак на стол, изображая торжественно-утвердительный удар. – В Америке само государство – первый маньяк! Поэтому у них там и сатанизм, и баптизм, и всё такое! Правильно я говорю?!

Мужик скоро понял, что не способен поддержать разговор двух парней, и, как будто горько обидевшись на этот факт, с тяжёлым сопением поднялся и утопал к своему столу.

– Ладно, про Мэнсона я пошутил, – сказал Артём, и Марат ухмыльнулся. – Короче, приходишь домой, берёшь листочек А4 – из тех, на которых ты свой бухгалтерский учёт ведёшь – и пишешь всё, как есть. Всех девушек с именами, фамилиями и отчествами. И с физиологическими особенностями двух из них. Точные адреса анкет в Интернете. Частота посещения гостей. Твоя скромная роль во всём этом процессе. Можешь много на себя не наговаривать – роль действительно скромная. Обо мне писать не надо. Напиши, что Эликс каждый раз присылает разных курьеров, имён которых ты не знаешь. Можешь вкратце изложить историю Коммуны. Как ты познакомился с Эликсом в «Ленивом лосе», тогдашнее своё тяжёлое положение опиши. Но самое главное – это возраст Златы и Эммы.

– Мусорам? – мигнул глазами Марат.

– Да, – сказал Артём.

– Охуел?

– Я ещё не сказал про условия. Эликс меня законспирировал. Нагородил вам, что я, дескать, пешка, экспедитор, кладовщик или кто там. Но ты-то, Марат, неглупый человек. Ты же давно заметил, что не похож я на мальчика-разносчика. Я зам, Марат. Я заместитель Эликса на посту генерального директора, второй после него человек в фирме. Что у Эликса фирма своя, ты хоть знаешь?

Марат судорожно закивал. Взор его с каждой секундой темнел.

– Так вот, знай, что дела у Эликса сейчас очень хреновые. Под него конкретно копают. Не буду посвящать тебя во все тонкости – в делах коммерческой уголовщины ты вряд ли что-то смыслишь, – но Эликса ждёт крах. Во всех сферах его деятельности. И по части вашей квартирки тоже. В лучшем случае, он окажется с голым задом. В худшем – сядет за экономические преступления. И не только за экономические, сам понимаешь. Тебе и твоим девочкам наступит полный…

– Подожди, я не понял, – дёрнулся Марат, – а ты-то чего предлагаешь? Сразу обрубить этот сук? Отправить Александра Иваныча по статье за малолеток? Чё за хуйню ты вообще несёшь, Тём? А я куда денусь? Хочешь сказать, что отмажешь меня? Или думаешь, что меня за донос и чистосердечное по головке погладят и отпустят?

– У меня богатый отец, Марат, – сказал Артём. – Естественно, он отмажет тебя, если я попрошу, как меня отмазывал не раз. Я не просто так хочу подбить тебя на это дело. Если всё сложится удачно для меня, после развала фирмы Эликса я сам завладею нехуёвой кассой. И готов буду разделить её с тобой. Может, даже пополам. Я же второе лицо, второй номер. Серый кардинал. Такие, как я, до поры до времени сидят в тени, в тине под водой, как сомы, а когда дело их босса разваливается, не упускают возможности хапнуть, сколько влезет.

Под влиянием слов Артёма Марат стремительно выходил из алкогольного затмения:

– Сколько видел я в своей жизни мошенников и крыс, но таких пиздоболов среди них мне не попадалось.

– Сомневаюсь, что твои знакомцы имели дело с такими деньгами, как я. – Артём попытался, сохраняя невозмутимость, зло рассмеяться одними глазами.

– Без обид, Тём. – Марат энергично мотал головой в такт словам. – Я ещё продолжаю верить, что ты прикалываешься. Пополам он разделит, пиздец, бля! Прям-таки пополам? Я такой придурок, думаешь, что поверю?!

– Я пока не сказал, что пополам, уймись! – Артём поспешил суетливо сгладить образовавшийся острый угол. – Об условиях мы ещё поговорим. Главное, что деньги как таковые для меня не на первом месте. Я от них, конечно, не откажусь, но мне их пока и так хватает.

– Я не сдам Александра Иваныча! – отрезал Марат. – Ты не знаешь, сколько этот человек для меня…

– Я потом тебя послушаю! – перебил Артём. – Мне не жалко будет поделиться с тобой значительной суммой. Во-первых, ты мне импонируешь как человек. Я не просто так задерживался в вашей хате, чтобы пообщаться с тобой. Я сочувствую твоей судьбе, твоим не сбывшимся юношеским мечтам, вижу большой потенциал даже в тебе нынешнем. Дело не только в том, что ты нужный человек – такое важное звено в цепи, которую я хочу порвать. Хотя и в этом, конечно, тоже. Главное в том, какой ты человек. Другого я бы кинул, если бы сумел. С тобой же готов честно поделиться. Считай, что я хочу помочь тебе в обмен на услугу, как Эликс в своё время тебе, типа, помог. Только я не заставлю тебя работать смотрителем притона для извращенцев, как это сделал Эликс, а дам тебе солидный стартовый капитал, чтобы ты начал новую жизнь. С такими деньгами ты и пить больше не захочешь.

Артём повесил на плечо куртку, и они пошли к выходу. Марат раздавал рукопожатия то одному, то другому – постоянно приходили новые Люсины гости, нагружали подносы стопками, бокалами и тарелками с пирожками.

На улице совсем стемнело. Артём подумал, что не узнаёт место и не помнит, с какой стороны они подошли к рюмочной. Марат прикурил от его зажигалки:

– Тём, предлагай, что хочешь, но я не сдам Александра Иваныча. На сегодняшний день это человек номер один для меня. После семьи. В Москве так вообще первый и единственный.

Артём щурился на М-образное горящее клеймо над станцией метро Полежаевская:

– А давай ты, не увиливая, попробуешь признаться самому себе: разве он не гнида? По общечеловеческим меркам? Можешь признаться хотя бы самому себе, не вслух. Разве кто-то, кроме гнид, зарабатывает на таких вещах?

– Он промышляет не убийствами и не тяжёлыми наркотиками. Извращенцы всегда были, есть и будут. Я девчонок знаю, как членов своей семьи. Они в этом бизнесе по своему желанию. Все. И при этом они очень неплохие люди, хоть и несчастные. Если бы Александр Иванович их не приютил, они просто не выжили бы.

– Значит, разделять их несчастье – твой уровень? Это как раз то самое, за что ты Александру Ивановичу благодарен по гроб жизни и считаешь его человеком номер один?

– Ты же не думаешь, что я за один только приют согласился в Москве остаться? – недобро заулыбался Марат. – Ты же не думаешь, что он не даёт мне денег?

– И сколько же он платит за твои услуги – присматривать за дешёвыми шлюшками и следить, чтобы они не резали друг другу платья и не выцарапывали глаза? – настроился на издёвку Артём. – Должно быть, много. Почему же ты этих денег до сих пор не скопил столько, чтобы нормальную одежду купить и нормальную хату снимать хотя бы для ночлега? А-а, ты всё в рюмочной пропиваешь?

– Я матери большую часть отсылаю! – От Марата потянуло грозным пьяным жаром. – Мои родные – очень бедные люди!

Вернувшись в рюмочную, Артём взял Марату ещё две стопки по сотне грамм. Напоить собеседника отнюдь не входило в его планы, но Маратова недогона он опасался больше. Сам Артём пил мало – водка никогда не была его напитком, она бы через полчаса лишила его возможности излагать мысли.

– Если хочешь знать, – Во взгляде Марата всё яснее читались отчуждённость и презрение, – Александр Иваныч никогда не представлял тебя нам курьером, как ты говоришь, или слугой. Мне казалось, ты его хороший и старый друг, человек, которому он бесконечно доверяет.

– Друг-х-х! – Артём растянул заглушённое «г» до отвратительного гортанного хрипа. – Не знаю, насколько глубоко Эликс пустил тебя в свой, так сказать, мир, но, боюсь, тебе придётся разочароваться в нём так же, как во мне.

– Тёмыч, ты мудак, Александр Иваныч мне сейчас, как отец!

– Никакой отец, настоящий или выдуманный, не защитит тебя сегодня, а деньги защитят. В последний раз предлагаю. В противном случае будем считать, что разговора не было. Отвечаю, ко мне идут большие деньги, а у Эликса их со дня на день не останется ни хера.

Марат не ответил. Он выпил одну из двух стопок, выставил ноги в проход между столами и повернулся к Артёму в профиль.

– Вот они, последствия безотцовщины. – Артём машинально пересчитывал в кошельке полученную в баре мелкую сдачу. – Готов сынок первому попавшемуся доброму дяде носом в мошонку уткнуться.

Марат с грохотом отбрасываемого стула вскочил на ноги – в чёрных глазах полыхало. Артём отъехал с протяжным скрипом назад, но Марат не собирался налетать с кулаками – лишь плюнул, тряхнув головой, как рассерженное животное. Длинная тёплая слюна легла Артёму на щеку, брызги задели шею и край уха.

Артём, не вставая на ноги, плеснул Марату в лицо водкой.

Рюмочную огласили предостерегающие выкрики. Марат рванулся к Артёму, но уже подоспели разнимающие, схватили буяна за предплечья.

– Парни, лица-то не теряйте! – раздался хриплый бас. – Шли бы на улицу! По-мужски надо! А вы плюётесь, как бабы! Ещё бы ногти в ход пустили!

Худощавый Марат в бесформенной белой рубашке трепыхался между мужиками, словно простыня на верёвке.

– Я пойду! А этот пусть в вашем коровнике остаётся! – сказал Артём подошедшему охраннику и направился к лестнице, по-прежнему сжимая в кулаке стопку, из которой плеснул в Марата. Выйдя из рюмочной, он аккуратно уронил примитивнейший стеклянный сосудик себе под ноги. Тот не разбился. Артём подтолкнул стопку ботинком – она покатилась, врезалась в водную гладь лужи. Артём догонял её и снова пинал.

 

ЛИПТОН

Предупредительного пиликанья домофона не было – видимо, парень прошёл в подъездную дверь вместе с кем-то из жильцов. Короткий звонок в прихожей застал Артёма и Яну за молчаливым распитием вина на кухне.

– Липтон?

– Да! – ответила подбоченившаяся фигура в перспективе глазка.

Артём открыл. Навстречу шагнул остро пахнущий дорогим парфюмом брюнет в обтягивающей клубной майке.

– Здра-авствуйте! – Парень оценивающе оглядел Яну и Артёма.

На Яне был песочного цвета атласный халатик с развязанным поясом, не скрывающий спереди вызывающе изогнутого голого тела в чёрном нижнем белье. Она стояла, облокотившись на дверь ванной.

– Тебе так не холодно? – спросила она гостя.

– Куртка в машине, – улыбнулся Липтон.

Артём недовольно посмотрел на него:

– Мы договаривались, что начинаем с порога.

– Я помню, но сначала деньги.

Артём достал из бумажника четырнадцать тысяч. Липтон сунул сложенные купюры в карман джинсов и ударил Артёма под дых.

Яна переливчато засмеялась. Артём осел на пол, зрение затмилось от боли, в голове успела ясно означиться мысль, что ударов в живот он не получал со времён детства, а таких убийственно профессиональных – вообще никогда.

– Чувствительно? – с усмешкой склонился над ним Липтон. – Или ещё добавить? Хуйло.

Силясь восстановить дыхание, Артём отполз на коленях в глубину коридора, расталкивая пластиковые ящики на колёсах. Ловкими, невесомыми прыжками спортсмена Липтон подскочил к нему и заехал ботинком по рёбрам. Нанесённый по касательной удар разодрал под майкой кожу, оставил горящую полоску боли.

– Да хватит его уже бить! – с притворно-капризной жалостью осадила парня Яна.

Они сцепились в объятиях. Липтон впился губами в изгиб шеи девушки под тонкой, как луч, дрожащей серёжкой. Яна высвободила голову, скривившись в бесстыдной улыбке, и летучим порхающим жестом указала на Артёма, обездвиженного болью. Липтон кивнул.

На несколько секунд Яна скрылась в комнате. Вернулась с металлическими наручниками, поигрывая ими, точно любимыми бусами. Липтон снял ботинки, рывком поднял Артёма с пола, приволок к батарее в спальне. Дыша в лицо пленнику терпкой мятой, защёлкнул кольца на его запястье и на железном суставе уходящей в стену трубы. Яна наблюдала за вознёй с сияющим лицом.

Липтон подошёл к ней, взял за талию. Изящное касание быстро переросло в решительную и грубую хватку – гость лапал, наминал бёдра девушки, блестящая ткань халата вздымающимися волнами передавала уверенные движения рук. Яна водила согнутыми пальцами по зипперу на джинсах Липтона. Она игриво отстранялась, отворачивала лицо от хищных ястребиных поцелуев, часто дышала, смыкала веки, наконец, сама припала к нему намазанными блеском губами.

Халатик соскользнул с плеч. Парень будто титанически вырос до потолка – стянул с поднятых рук чёрную майку с кислотным сине-зелёным узором, и взгляду съёжившегося в углу Артёма открылась рельефная спина с тёмной порослью внизу на пояснице. Липтон уселся на не заправленную с утра постель, резко притянул Яну к себе, стал целовать и облизывать ей грудь. Загоревшаяся Яна – на лице эйфория, спущенные бретельки лифчика подрагивают на предплечьях – запрыгнула на него, стиснула коленями, руки с мерцающими кольцами заскребли по спине. Артём застонал. Глядя, как руки Яны хаотично ласкают, царапают плечи Липтона, как, шевелимые судорогами сухощавые жилистые ножки жмутся к бёдрам нового мужчины, он полез единственной свободной рукой в штаны, ненавидя Яну и Липтона, ненавидя себя. Боль в боку стала тише, и сильнее стала похоть. Накатывало ожидаемое наслаждение.

Липтон властно удерживал на себе Яну, снисходительно выполнял все ритуальные действия, составляющие прелюдию. Яна уже не играла в жеманную игру отстранения и увиливания, её тело горело, она прерывисто дышала, взмахивала волосами и билась о мужчину, точно рыба. Когда остатки одежды стали невыносимы для обоих, она бросила на пол бюстгальтер, высвободилась из хватки Липтона и, перекатившись несколько раз по кровати, стянула трусы. Артём жадно всматривался в каждое её движение, вплоть до мельчайших вздрагиваний, и теребил свой член.

Снятые джинсы Липтон бросил в сторону Артёма. Распростёрся, голый, на кровати, лаская рукой окольцованный презервативом вздыбленный орган. Яна уселась на него, но стремление взять активную роль, принять позу наездницы Липтон мгновенно пресёк – крутым манёвром, точно в танго, опрокинул под себя и придавил. Яна коротко взвизгнула. Липтон стал технично двигаться на ней, без свойственной многим парням неуклюжести и кривизны, но и без ожесточённости отбойного молотка, как в хард-порно. Впрочем, киношная мелодическая плавность движений быстро исчезла, с каждой минутой они совокуплялись всё более яростно и беспорядочно. У Яны вырывались гнусные хрипящие вопли, Липтон входил в неё со звучным шлёпающим звуком, то постанывая, то переходя на отрывистое рычание, не сдерживая брызгающую слюну. Он безжалостно загнул ноги Яны себе за плечи, Артём видел его депилированную мошонку, огромные, как козье вымя, яйца, то скрывающие, то открывающие мокрую раскрасневшуюся промежность Яны, синеватую точку ануса.

Кончив в первый раз и отбросив отяжелевший мешочек презерватива, Липтон, стоя на полу, грубым жестом, не оставляющим размякшей девушке возможности сопротивляться, утвердил Яну в собачьей позе на краю постели и стал входить в неё сзади, врезаясь животом в упругие ягодицы. Яна была повёрнута лицом к Артёму и постоянно бросала на него взгляды. Раз она издала особый стон, личико скривилось от сладкой боли, Артём узнал эту реакцию: ей полезли в анал, может, пальцами, может, членом. Под болезненно-въедливым наблюдением Артёма Яна запрокидывала голову, облизывала верхнюю губу, кричала, Липтон дёргался и изгибался сзади, красуясь перекатывающимися на животе узлами пресса. Худенькое тело девушки он не выпускал из рук, управлял им, надвигал Яну на свой член, придавал её рывкам экстатическую скорость.

Липтон был ненасытен, Яна – неутомима и готова на всё. Удовлетворившись догги-стайлом, он перевернул её на спину. Силы его рук было достаточно, чтобы удерживать Яну над низкой кроватью в подобии акробатического мостика. В такой позе он продолжал иметь её стоя. Яна снова отбросила голову, волосы хлынули на скомканное одеяло. Несколько раз Липтон высвобождал свой член, чтобы войти в неё пальцами, затем подносил их к лицу Яны, и Яна хватала пальцы ртом.

Артём кончил два раза. Сперма его стекла по ляжкам и застыла на паркете съежившимися лужицами позора.

– Тебя же Артём зовут? – спросил Липтон.

– Ну, да. – Артём с унынием глядел на остывающую после оргии пару.

– Можно я тебя буду Артемий называть? – ухмыльнулся Липтон.

– Да хоть Дед Пыхто, – сказал Артём.

– Вы сами-то чем занимаетесь?

– Она спит на лекциях. – Яна вскинула руку с поднятым средним пальцем и обессиленно уронила. – Я работал начальником в рекламе.

– Такой молодой – и начальник? А почему работал? Выгнали, что ли?

Артём отмахнулся.

Прощаясь с Липтоном в прихожей, Яна задрала его кислотную майку и картинно поцеловала в грудь.

Как только парень исчез из их жизни навсегда, стало тяжелее – навалились мысли. О том, что сегодняшний день – точка отсчёта совершенно нового периода. О том, что Яна ещё ничего не знает и надо ей сообщить. О том, что надо взять телефон из гостиной, просмотреть всё, что он пропустил, что-то предпринять. Перед сном Артём залез в душ, и вода смыла тревогу. Почти полночь. Если никто, кроме Липтона, не позвонил за это время в дверь квартиры на Большой Якиманке, значит, сегодня переживать точно незачем. Новую жизнь лучше начинать с утра.

Потом, лёжа в постели, Артём пережил очередной короткий прилив паники, оставивший после себя в голове спонтанное решение: если в гостиной сейчас будет мигать – он возьмёт. Рядом спала Яна с наскоро заплетённой косичкой поверх одеяла, снова близкая, снова родная – оттраханная сегодня другим, но теперь снова ему принадлежащая. От неё пахло ночными кремами.

Артём медленно выбрался из постели. Ощутив озноб, резче и громче, чем нужно, захлопнул форточку, мысленно подосадовал на количество выпитого вина. Прошёл по широкому коридору к дверному проёму гостиной, в которой из-за вечно задёрнутых непроницаемых штор по ночам собирался весь вмещаемый квартирой сумрак. За минувший вечер Артём не меньше десятка раз заглядывал туда – свет специально не включался, – и почти каждый раз видел слабое серебристое свечение в углу за креслом. Теперь ничто не нарушало темноты. Как странно – угрожающее свечение не вызывало страха, нынешняя же пустая тьма заставила покорно, обречённо, на ватных ногах двинуться вперёд. Не разрядился ли? Нет, не мог – когда он договаривался с Липтоном, зарядки оставалось девяносто процентов.

Забравшись коленями на кресло, он протянул руку, схватил с холодного паркета телефон. Подсветка включилась, обнаружив сообщения о десяти непринятых вызовах с одного номера отца, шести – с другого и тридцати четырёх – от Эликса. От отца также было смс-сообщение: «Если ты не возьмёшь трубку, я приеду к тебе! Приеду не один! И жить ты дальше будешь взаперти, с решётками на окнах!!!»

И звонок, и вибрация весь день были отключены.

На место страха пришло истеричное ликование, и он затрясся от тихого хохота. Когда он говорил с Липтоном, параллельно прорывался двадцать первый от Эликса. От отца ещё не было ни одного.

Артём сделал скриншот списка последних непринятых, отправил Олегу. Тот, оказалось, не спал. Написал почти сразу: «Лол похоже началось?» Одним большим пальцем Артём выстучал ответ, такой же лаконичный, телеграфный: «Сегодня закончилась аудиторская проверка».

Послышалось далёкое жужжание, словно там, за тремя стенами, в тёмной кухне петляла в воздухе осенняя, припозднившаяся муха и медленно пикировала на оставленные на столе бокалы с винной сладостью на дне. В этой огромной квартире, особенно ночами, Артёму всегда мерещились протяжные монотонные звуки неясного происхождения, будто бы идущие из самой дальней комнаты или кухни. Понимая, что в постель он долго не вернётся, Артём оделся, не выпуская из виду телефон.

Экран вспыхнул. Тонкими белыми буквами на чёрном фоне горело имя Эликса.

Решил: он возьмёт, если звонок будет продолжаться, когда он выйдет балкон.

Артём надел куртку в прихожей, долго шёл. На балконе зажёг сигарету, прежде чем вытащить телефон из кармана. Беззвучный звонок продолжался. Артём нажал на зелёную кнопку и сказал:

– Ты сам всё развалил.

Эликс ответил не сразу. Молчал. Потом произнёс голосом глухим и разбитым:

– Почему тебя не было?

– Ты сам всё развалил, – снова сказал Артём.

– Почему ты не отвечаешь на звонки? – спросил Эликс. – От кого ты пытаешься спрятаться? Думаешь, я тебе что-то сделаю? Я тебе просто в глаза посмотреть хотел.

Артём отключился. Написал отцу смс: «Я завтра сам приеду», и, открыв раздвижные створки, стал курить в ночь. Телефон в руке засветился снова, и снова это был Эликс. Уже без колебаний Артём принял вызов.

– Ты сам всё развалил, – начал он с тех же слов. – Хочешь, можем увидеться, я тебе популярно разъясню, кто ты. Ты не умеешь вести дела. Ты не хозяин.

– Ты вернёшь мне всё до последней копейки!! – фальцетом вскрикнул Эликс и бросил трубку.

Артём продолжил курить, сгорбившись над периллами балкона, и думал – до чего же классно, когда люди вот так истерично визжат. Вернёшь до копейки. С такой уверенностью и такой ненавистью. Понимая, что никто ему ничего не вернёт. Прекрасен вопль бессилия. Артём подосадовал, что забыл произнести фразу, крючковатую и убийственную, которую лелеял и обкатывал в голове полгода, а то и больше: «Надеюсь, хоть теперь ты согласишься меня уволить». Хотел даже перезвонить, но понял, что, запоздалая, она потеряет великолепное изуверское звучание.

 

ОТЕЦ

В интернет-каталоге он облюбовал устрашающего вида нож с красивым продолговатым лезвием, носивший имя «Капрал». После того, как в магазине на подземном этаже торгового центра «Китай-город» ему сказали, что ножа, к сожалению, нет в наличии, Артём от края до края рассмотрел каждую полку витрины в надежде всё же увидеть красавца. Но «Капрала» не было. Заказывать через Интернет времени не оставалось, ехать в другие точки военторга – тоже, и Артём взял присмотренный как запасной вариант недорогой складной охотничий ножик.

– Упакуйте, пожалуйста, – улыбнулся продавщице Артём, словно покупал сувенир в подарок, погремушку ребёнку или чашку с сердечком.

У соседнего прилавка стоял, широко расставив ноги, сорокалетний мужчина с волевым лицом и короткой седой щетиной на голове.

– Погоны, будьте добры. ФСБ, – сказал он, то и дело сдвигая взгляд на Артёма, на упакованный нож в его руках, похожий на коробку с карандашами. Артём смотрел на военного в ответ, смотрел неотрывно, будто чего-то ожидая от него каждую секунду.

Выйдя из ТЦ, Артём постоял, покурил на огороженном висячей цепной изгородью тротуаре. Впереди, в нескольких десятках шагов, был спуск в метро. В детстве Китай-город был самой часто посещаемой им станцией в центре Москвы. Мать возила его сюда в детскую поликлинику. Артём до сих пор отчётливо помнил, на каком этаже был какой врач, помнил аквариумы в лифтовых холлах, ковры и люстры, пузатых медведей, крокодилов и Чебурашек с сыпучей набивкой, вишнёвые пироги в буфете на четвёртом этаже – награду за смирное поведение в долгих очередях. На улице, где теперь стоял Артём, детством не веяло – ничего знакомого. К поликлинике они шли из другого выхода – со станции их вело множество. Неподалёку был памятник Кириллу и Мефодию, около которого, как Артёму рассказывали знакомые, лет пять назад тусили педерасты. Захотелось достать из коробочки нож, пройтись по бульвару, крепко сжимая рукоятку, и обязательно наткнуться на педиков.

Но Артёма ждала встреча с отцом.

Уже в прихожей квартиры на Усачёва, глядя мимо открывшего дверь Дмитрия, Артём понял, что отец не один, что у него мужчины. От курток на вешалках пахло курящими людьми. Не дожидаясь приглашения отца, он быстро пошёл к арочному входу на кухню.

– Нож убери! – крикнул Дмитрий в тот момент, когда Артём рассмотрел всех сидящих за кухонным столом – охранника Славу и двух широкоплечих незнакомцев, один из которых, опустивший к самым векам густые седые брови, выглядел намного старше остальных. Все трое были в гладких, как шерсть пантеры, чёрных свитерах.

Дмитрий чуть ли не дышал в затылок. Артём спрятал лезвие, убрал нож в карман и, подойдя к столу, первый протянул руку. Отца уволили, Слава ему больше не принадлежит, думал он растеряно. Что Слава тогда здесь делает, и кто эти двое? Охранник и двое неизвестных с одинаковой задержкой и одинаково долгими, тяжёлыми взглядами пожали руку Артёма. В середине стола лежала небесно-голубая пачка сигарет Dunhill. Перед Славой стояла на блюдце почти выпитая до дна чашка чая.

– Артём, я не велел тебе идти сюда, – сказал Дмитрий. – Пошли со мной.

Мужчины дружно отвернулись, никто из них так и не произнёс ни слова.

Артём не помнил, бывал ли он в отцовском кабинете, кроме того раза, когда с вежливой заинтересованностью обошёл все шесть комнат на родительском новоселье. Он осматривал аскетичное, минималистское убранство, пытался найти на столах и полках вещи из прежней квартиры, но не находил. Было множество сувениров, много новых подаренных отцом Николаем икон.

– Я хотел поговорить без матери. – Дмитрий закрыл за собой дверь. – Если бы здесь была мать, она бы спросила: «Чего тебе не хватало?». А я ничего у тебя спрашивать уже не буду.

Артём подумал, не рассесться ли нагло в отцовском кресле, но решил, что не надо. Вызывающую демонстрацию отсутствия страха Дмитрий мог принять за неловкую попытку скрыть страх, лезущий наружу. Артём остался стоять.

– Я много видел слабаков в жизни. – Дмитрий тоже не садился. – Их было много вокруг меня, в самом ближайшем окружении. И все они выбирали именно тот путь, на который встал ты.

– Ну, вот ты сильный, – сказал Артём. – И что, ты счастлив?

Отец был неузнаваем. Он как-то погрузнел, отяготился телом и, хотя выглядел собранным, сгруппированным, словно готовым к прыжку, к атаке, одновременно казался нелепым и неуклюжим. Лицо было пугающе землистого оттенка.

– Ты просто стойкий, мужественный терпила, думающий, что он несёт по жизни какой-то свой крест, – сказал Артём.

Он диву давался, как спокойно на его слова реагировал Дмитрий, прежде вспыльчивый, легко и быстро начинавший блестеть глазами от злости.

– Шустилов не сядет, – тихо произнёс отец. – Ты тоже не сядешь. Я позабочусь о том, чтобы с твоей головы не упал ни один твой поганый волос. Но на этом моя забота о тебе закончится навсегда.

Что-то кольнуло сквозь психологическую броню Артёма, словно она была не сплошная, с прощельями.

– Почему ты так во всём уверен? Тебя же уволили.

– Мы с матерью посоветовались, – продолжал Дмитрий, – решили дать тебе немного денег на первое время. За это время ты должен придумать, как дальше зарабатывать себе на кусок. Потому что все деньги, которые ты украл, придётся вернуть. Можешь продать квартиру, всё равно сам ты её не потянешь.

С небывалой настойчивостью засвербела давняя мысль – сказать отцу про малолеток! Артём еле удержался от падения в омут подходящего, чертовски соблазнительного момента. Не сказал. Отец всё равно всё узнает, но не от него. Не из-за малолеток он разорил Эликса и не будет даже врать, что из-за малолеток. Не будет юлить, оправдываться, пытаться смягчить удар. Он давно предчувствовал окончательный разрыв с отцом, каждый новый день он готов был встретить без него.

– Я еду в органы, – сказал Дмитрий. – По своему делу. Жизнь у меня сейчас такая. Если у тебя есть, что сказать, можешь сделать это, пока я не уехал. Последний мой добрый тебе совет: оставь этот нож у меня. Или носи, но никогда не доставай. Ты не из тех, кто сможет кого-то ударить ножом.

– Езжай в свои органы! – вырвалась у Артёма запоздалая дерзость, когда Дмитрий уже дважды свернул за угол в лабиринте квартирных стен.

Эта квартира была больше квартиры на Большой Якиманке раза в полтора, но с непривычки чудилось, что раза в три-четыре, что это не квартира вовсе – хай-тековый терем, дворец эпохи постмодерн, сконцентрированный, сжатый и запакованный в квартирную секцию на шестом этаже элитного дома. Слушая краем уха, как отец тихо переговаривается на кухне с мужчинами, Артём бродил по коридору. Зашёл в самую маленькую комнату – в свою. Она выглядела так, словно в ней постоянно мыли пол, скрупулёзно протирали полки и экран плазменного TV. Как будто ждали кого-то каждый день, и сегодняшний не был исключением. Будто в последний раз прибрались за час до его приезда. Но вещей не было, только перед телевизором лежал пульт, никем не вынутый из полиэтиленового чехла, да в углу стоял небрежно придвинутый к стене старый неработающий принтер. На ровно застеленную кофейным покрывалом кровать, скорее всего, годами никто даже не садился. Если бы Артём остался жить с родителями или часто гостил у них, он спал и жил бы здесь, в этой комнате, из окна которой был виден синий водоём размером с баскетбольную площадку. Артём открыл фрамугу, чтобы в первый и в последний раз вдохнуть из этого окна осенний воздух.

Бывший охранник Слава и двое его загадочных приятелей одевались в прихожей, когда Артём вышел к ним.

– Ну, что? – спросил Слава тем же голосом, каким он раньше спрашивал: «Как дела, Тём?».

Дмитрий вышел из ванно-туалетной комнаты широким шагом, с хвостом ремня в руке. На ходу застёгивая джинсы, приблизился к мужчинам, пристально посмотрел на каждого. Выпендривается перед этими быками, злобно думал Артём, пытается показать, что он им ровня и может ими руководить – какие пошлые жесты и как же не к лицу они пятидесятилетнему мужику.

В лифте ехали все вместе. Ехали молча. Внизу отец и трое быков так же молча погрузились в авто, а Артём, будто повинуясь не произнесённой вслух команде, остался стоять у подъезда, наблюдая, как четверо чужих людей отъезжают от дома. Водителем был пожилой мужчина, по-хозяйски сграбаставший руль. Машина тоже навсегда стала Артёму чужой.

«Чем занимаешься?» – написал он Олегу.

То срываясь на панически быстрый шаг, то возвращаясь к почти забытому неспешному прогулочному темпу, Артём оставлял позади дворы, площади, проулки, мосты. Изредка проверял, не пришёл ли пропущенный в городском шуме ответ от Олега. Ответа не было. Домой ехать не хотелось. Артём сворачивал куда попало, не всегда припоминая названия улиц и ни одной не узнав визуально. Вдалеке показывались и исчезали шатровые верхушки кремлёвских башен – он быстро терял и этот ориентир. Москвич, живущий в центре, он знал Москву кусками. Общая же картина города была для него плотно нанизана на радужный скелет схемы метрополитена. Когда он приезжал домой не на метро, а на такси или с кем-то на машине, то не запоминал пути. Ему смутно казалось, что все дороги в центре Москвы ведут к метро Полянка, к храму Григория Неокесарийского, а то и к самому подъезду его дома, но когда он, уже в сумерках, включил карту на телефоне, то обнаружил себя около Марьиной Рощи. Он пропетлял несколько часов по центру города, не останавливаясь, лишь пару раз дёрнув двери кафе-забегаловок, чтобы справить малую нужду. Оба раза он задумывался, не взять ли пиво в пластиковом стакане, и не брал.

На Проспекте Мира Артём высыпал всю мелочь из кошелька в смуглую ладонь нищенки, похожей на мусульманку, сновавшей между церковной оградой и палаткой с шаурмой. Там же он спустился, наконец, в метро. На эскалаторе ехал с компанией парней, возвращавшихся с рок-концерта. Один из них, случайно натолкнувшись весёлым пьяным взглядом на Артёма, вскинул два пальца и проорал: «Хо-ой!» прямо ему в лицо. Артём снисходительно улыбнулся и показал свои два пальца.

В кармане звякнуло. Это был запоздалый ответ Олега:

«Ем печенье».

«Есть небольшое дело, – написал Артём. – Ты вроде говорил, что у тебя покровитель в органах. Я скоро попаду в ментовку. У меня есть шанс выйти оттуда на следующий же день с его помощью?»

«Попробую поговорить, – ответил Олег, – а тебе обязательно туда попадать?»

«Увы, да. Это необходимо для нас обоих. Поговори, пожалуйста».

До сих пор Олег всем нравился Артёму. Сегодня его флегматичная краткость едва не вывела из себя, хотя почти все знакомые Артёма в виртуальной переписке придерживались именно такой манеры. Каких эмоций, какого участия, пусть даже наигранного, от них от всех можно было ждать?

«Ладно», – сказал Олег, когда Артём вышел на Полянке.

Ночь его ожидала одинокая. Яна уходила в клуб. Она стояла в кремовых чулках перед зеркальным шкафом и разглаживала волосы вращающимся феном. Рабочий стол Артёма превратился в трюмо, пестреющее разноцветными предметами девичьей алхимии, и, как парта школьника, был усыпан стружкой от карандаша для бровей. Это была самая обычная для них ночь, когда Яна уходила, а Артём оставался приводить порядок стол, расставлять за стеклом флаконы с лаком для ногтей. Спал он в такие ночи по-разному, но никогда не уточнял, в какой клуб собирается Яна, и никогда ни о чём не допытывался после.

– Как-то всё очень тихо, – сказал он, когда Яна выключила фен.

– Ты такой спокойный. Это здорово. Значит, всё прошло хорошо. – Спеша в комнату одеваться, Яна задержалась возле Артёма, стоящего посреди коридора в куртке, посмотрела ему в глаза.

– Всё очень тихо.

 

САДЫ

«Слава, он единственный оставался со мной до конца. Когда меня выперли, он спросил – ну, что, Дмитрий Сергеевич, делать теперь будем. Я говорю, ты, Слав, что хочешь можешь делать, я теперь никто, ты на меня больше не работаешь. А мне, говорит он, некуда идти. Я теперь тоже меченый. Где меня возьмут? Все места уже заняты. Разве что Валерка таксистом в свой парк. Меня это взбесило тогда. Откровенно навязывался парень – типа, я ваш, Дмитрий Сергеевич, безработный и несчастный, нас с вами судьба связала, никуда вы теперь от меня не денетесь, пристраивайте меня, отстёгивайте всю жизнь из своего кармана, а уж я вас не подведу. Ко всем моим проблемам он прибавлял ещё и свои. Хотелось послать его к херам. Потом думаю – а что, мне ведь надёжные ребята рядом ещё больше нужны стали. Какие угодно могли быть провокации. Новые враги. Один звоночек с угрозой поступил, потом второй – я про Славу и вспомнил. И вдруг неожиданно его, Славы, вот это отношение, вот эта преданность меня тронули. Очень контрастировал с остальными. Какие друзья у меня тогда были? Тимофей? Николай? Святоша делал вид, что молится за меня, сидя в кустах. Половина публично объявляла, что вообще меня не знает. Разве что Канунников сочувствовал, хотя больше за свою задницу переживал, над ним уже сгущались тучи. Сашка – конченный человек. Про притон я сразу поверил. К Артуру я приходил в СИЗО. Видел его глаза, видел, как он жалеет, что пострадал за меня. Я сломал ему жизнь. Понятно, что если бы он знал, кто этот тип на BMW, он бы не полез».

Отворачивались все. Не сразу, не одномоментно – это было бы проще вынести. Отворачивались постепенно. Вернее, Дмитрий постепенно узнавал об этом. Подростки и молодёжь, ссорясь, заносят друг друга в чёрный список в социальных сетях, но узнать, что ты у человека в чёрном списке, можно только зайдя на его страницу – так и Дмитрий в среднем раз в неделю звонил, писал, напоминал о себе тому, другому человеку и получал в ответ молчание, длинные гудки либо равнодушную каменную речь, где в каждом слове сквозило нежелание общаться далее. С момента столкновения на Ленинском проспекте прошло почти два месяца, но он до сих пор обнаруживал новые социальные потери, лакуны, ямки, зачёркнутые клетки на тех местах, которые прежде занимали приближённые, доверенные, добропорядочные.

Люди не притворялись, не лгали даже самим себе. Они меняли своё отношение к оскандалившемуся бывшему чиновнику Казанцеву совершенно искренне – так считал сам Дмитрий, и, по его мнению, это было естественно для человеческой породы. Кого публично осудили люди из уважаемых, авторитетных кругов, кто навлёк на себя немилость высшего начальства, кто выпал из обоймы, тот просто недостоин общения. Ни в будущем, ни в настоящем, ни даже в прошлом. Так реагируют люди, входящие в кланы, в тусовки, в обоймы. Дмитрий прожил среди таких людей большую часть жизни и сам считал такой способ существования естественным и правильным. И теперь он не мог не верить в их искренность.

Зрелого человека с внешностью матёрого волка из силовых структур, сидевшего теперь за рулём Audi A8, когда Дмитрий ездил в прокуратуру, звали Сергей – иногда он называл его Сергей Петрович. Справа от водителя сидел Игорь. Изредка Сергея Петровича за рулём сменял Слава, ещё реже – сам Дмитрий. Сергей Петрович и Игорь в своё время работали вместе со Славой в МВД – все трое уволились почти одновременно. Учинившие в прошлом году расправу над криминальным служкой, вымогавшим деньги у друга отца Николая, они снова пришли на помощь – за умеренное жалованье составили вместе со Славой троицу телохранителей Дмитрия в непростой период, когда его в любой точке за пределами дома на улице Усачёва и зданий органов власти могла ожидать провокация. Инге Хенриксен, рыхлый кокаинист и сладострастник, оказался натурой мстительной.

Эти трое охранников были другие. Дмитрий с ними отдыхал, словно с компанией добродушных охотников или егерей. Они знали оружие и умели проливать кровь, в более тяжёлые времена они запросто могли бы стать наёмными убийцами, но профессия не лишила их способности чуять правду. Чутьё на правду – только в этом Дмитрий видел их отличие от прошлого своего окружения, но это отличие образовывало расщелину, бездну. Бывшие менты, так называемые представители власти, они никогда большой власти не имели. Не было ни удавшейся карьеры, ни постоянного заработка, но Дмитрий с ними чувствовал себя в надёжном кольце мужской солидарности, чего не было в стенах мэрии. После изматывающих разговоров со следствием и адвокатом он не спешил домой, а до поздних вечерних часов беседовал с верными наёмниками, слушая грубые байки из их незатейливой мрачной жизни и советы, как правильно общаться со следаками. Места для бесед они выбирали исключительно не пафосные – забегаловки «Теремок» или «Сабвей», а то и пустые осенними вечерами дорожки бульваров.

Эти люди были другие, но они были не из его жизни, не из его судьбы, они были с ним временно – он с тоской осознавал это.

Дмитрию приходилось и ночевать с охранниками. Однажды Ирина, столкнувшись на своей работе с резко похолодевшим отношением коллектива из-за позорной славы мужа, сорвалась и написала ему: «Не приезжай сегодня домой, я не желаю тебя видеть». Слава предложил свою дачу под Москвой, неподалёку от платформы Овражки, где он в этом году закончил строить дом и теперь собирался жить до заморозков. Дмитрий засыпал на козлах для рабочих в запахе свежей сосновой вагонки. Скромный двухэтажный дом отапливался печкой-камином и калориферами с угрюмо-красными светящимися кнопками. К утру жар от печки рассеивался, Дмитрий просыпался в ознобе за час до будильника и думал, мучился мыслями, слушая храп охранников и глядя на облетающие осенние яблони в окне. К следователю они вчетвером уезжали прямо отсюда. Не одно утро он встретил в Славином доме. Ирина больше не запрещала ему появляться у себя – они вообще практически перестали разговаривать, – просто женщина, не способная смириться с тем, что жизнь их семьи остановилась и пошла назад, создавала невыносимую атмосферу, от которой негде было укрыться в их огромной квартире. Дмитрий стал уезжать на две, на три ночи.

По выходным на дачу на юрком «Рено» привозили Славину дочку. Привозил сморщенный дед с изжёванными усами, в одежде цвета хаки и затемнённых очках. Это был отец Славы; девочка жила с дедом-пенсионером, бывшим военным, и бабкой. Болтая о насущных делах с Сергеем Петровичем, Дмитрий смотрел со скамьи, как Слава ходит вместе с малюткой в жёлтой курточке по застеленным, точно бурым линолеумом, палой листвой девяти соткам. Он купил садик у стариков, бедных и бездеятельных, лишь утыкавших участок яблонями и грушами, кое-как растущими в соседстве с берёзовым и еловым молодняком.

– Букмекера, к которому ваш сынок уводил деньги, зовут Олег Оганесян, – рассказывал Сергей Петрович. – Малолетнего, его ловили с наркотой. А вот далее – удивительное дело – всё тихо. На каких-то задрипанных сайтиках удалось найти упоминание его фамилии в связи с обвинениями в мошенничестве, но это мелкие сайты, на которые даже поисковики с трудом выходят. В остальном информационном пространстве о нём ни слова. Ребята мои в органах копнули везде, где могли копнуть – чисто! Ни одного дела на него никогда заведено не было! Официально он законопослушный предприниматель. Живёт в съёмной квартире и не имеет московской прописки.

– Я всегда считал, что букмекеры, как и игорные магнаты – это грязь. – Дмитрий ковырял носком ботинка землю вокруг ножки летнего стола. – Была бы у меня другая жизнь, а в ней – другие возможности, не те, что в этой чёртовой мэрии…

– Вы бы поговорили с сынулей, спросили бы, где он обитает. – Сергей Петрович держал в руках два телефона, свой и Славин, что-то смотрел в них, сверял. – Там, где он, якобы, снимает квартиру, нет никого. Сдаётся мне, он давно вписался в чьи-нибудь хоромы.

Незадолго до отъезда на очередную беседу со следствием Дмитрию дважды позвонили с незнакомого номера. Первый вызов пытался продраться сквозь тяжёлый разговор с женой – позвонив ранним утром, Ирина истерично напоминала, что он обещал продлить ей медицинскую страховку. Перезвонить на неопределившийся номер Дмитрий нарочно забыл. После серии анонимных угроз по-русски и по-английски (он был уверен: и те, и другие – наёмники Хенриксена) он редко отвечал на такие звонки и, если пропускал, не перезванивал.

Второй звонок раздался, когда Дмитрий нервно ходил по проезжей дороге садового товарищества, в последний раз дыша загородным воздухом – Сергей Петрович уже выгонял машину из ворот. Дмитрий ткнул заусенцем в экран.

– Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич! – послышался весёлый, с простецкими интонациями голос. – Не отвлекаю?

– Здравствуйте, Вячеслав Вячеславович. – Дмитрий сам поразился, как скоро узнал безымянного абонента.

– Мне тут пришлось о вас вспомнить. И я подосадовал на то, что почти забыл о вас. Жаль, что от самых приятных в общении людей жизнь держит в отдалении. – В голосе слышалась застывшая улыбка, и Дмитрий мгновенно увидел, прозрел всё лицо с вызванными этой улыбкой морщинками возле носа.

– Э-э… я так понимаю, причину, по которой вы меня вспомнили, вы назовёте при личной встрече? – спросил Дмитрий.

– Сильно торопиться не будем… но немного всё же поторопимся, – серьёзно усмехнулся голос. – Ресторан «Сад» знаете? Пятнадцать ноль-ноль вас устроит? Сегодня.

Дмитрий подержал телефон перед собой, глядя на одиннадцать пустых цифр, словно эти цифры могли дать ответ, хотя говорили они лишь о том, что человек, ими обозначаемый, был изгнан из телефонной книжки на основании надежды на невозможность новых пересечений.

«Хвостов», – коротко нарёк Дмитрий числовую комбинацию. Открыл журнал входящих, хотел отправить смс звонившему вчера Канунникову: «Сижу на даче у знакомого, в город выезжаю только на допросы, когда увидимся, не знаю», но взгляд не сдвигался с «Хвостова», занявшего своё место наверху истории, с вызова, перечеркнувшего утро и день и вечер, вызвавшего в нём столько застарелой гадливости.

В машине Дмитрий внимательно оглядел каждого из троих верных спутников: сказать или нет? Все они – Сергей Петрович стопроцентно – знали звонившего. Слава с переднего сиденья уже вполоборота смотрел на Дмитрия, готовый слушать.

– Всё нормально, это не угрозы, – сообщил в итоге он – только и всего, – хотя понимал: будь это угрозы, охранники бы это просекли по одному только выражению его лица.

Руководитель следственной группы, владевшей делом Дмитрия, развлекался особым образом: притворно заискивал перед подследственным, как перед кремлёвским вельможей, таким образом напоминая с издёвкой о его потерянном социальном положении. Кроме того, он делал всё, чтобы максимально растянуть расследование, а вместе с ним – удовольствие. Профессионально вгрызался в каждую деталь, выявлял, выспрашивал. И в то же время в конце каждой встречи недвусмысленно давал понять, что ему – даже не как следователю, а как ясновидящему – изначально понятна картина произошедшего со всеми деталями. Сегодня он снова задержал Дмитрия, несмотря на сдержанные просьбы и видимый нервный тик у подследственного. Когда, наконец, отпустил – уже шёл четвёртый час, – Дмитрий едва удержался, чтобы не рявкнуть на круглолицую ассистентку, опять вызвавшуюся проводить его до лифта, хотя коридоры Следственного комитета Дмитрий знал уже лучше, чем коридоры старого здания мэрии.

В фешенебельный «Сад» на Якиманской набережной Дмитрий опоздал больше, чем на час. Он не сводил глаз с двух людей у дверей ресторана всё время, пока Сергей Петрович парковался на занимавшей внутренний двор автостоянке. Вячеслав Вячеславович, маленький, седой, плечистый, в коричневой кожаной куртке, посмеиваясь и покачиваясь, что-то быстро говорил метрдотелю в белой рубашке и одновременно делал приветственные жесты в сторону заспешившего к дверям Дмитрия.

– Дмитрий Сергеевич, вы должны оценить…

– Я очень сильно извиняюсь, Вячеслав Вячеславович!

– Ничего. Хотел вам заказать, но не посмел. Забыл, что вы предпочитаете, да и меню тут особое. Зато помню, что у вас давление. Хе-хе. Вот как интересно память работает. Надеюсь, сейчас не беспокоит так, как раньше. – Они шли через похожий на оранжерею зал ресторана, через аквариумный полумрак – свет путался в широколиственных зарослях. – Слышал про ваши дела. Ничего-ничего. Конец карьеры – не конец всему. Падение – тоже развитие. В каком-то смысле даже украшает биографию.

– Романтический у вас взгляд. – Дмитрий опустился на низкий диван.

Его затошнило от одного взгляда на меню. В желудке была пустота, но пустота свинцовая, её не хотелось заполнять. Название ресторана вызывало ассоциации не с птицами и ветвями, а с маркизом де Садом, а маркиз де Сад – с человеком, сидевшим напротив. Официанты были быстрыми и незаметными. Подходили, принимали заказ и исчезали за деревьями, как звери. Дмитрий выбрал вишнёвый сорбет и, попросив убрать меню, поднял глаза на улыбающегося бесцветной улыбкой генерала Хвостова.

«Говорили, в девяностые он в Чечне торчал. Не знаю, что он там делал, трупами торговал, наверное».

– Зато славно попировали в последний год. Аппетиты у вас… – загадочно произнёс генерал. – Самойлов, тендер. В своё время весьма обсуждаемая тема была.

– Сплетни не собираю, за настроениями не слежу, – расслабленно сказал Дмитрий.

– Вы не переживайте, Дмитрий Сергеевич. – Генерал домашним успокаивающим жестом приподнял маленький заварочный чайничек. – Хуже, чем сейчас, уже не будет. Всё расписано по эпизодам. Помурыжат и выпустят. Человек, столько сделавший для города… Если бы вас хотели свалить совсем и навсегда, подставили бы. И никаких удолбанных норвежцев бы не понадобилось. Всё с самого начала шло бы совсем по другому сценарию.

– Рад слышать, – сказал Дмитрий.

С тех пор, как его уволили, никто из людей власти, кроме следователя, не разговаривал с ним так манерно, с таким показным дружелюбием.

– Но я не совсем об этом хотел поговорить… Услышал я тут, что друг ваш, рекламщик, влип серьёзно. – Щурясь, генерал проводил взглядом синий пиджак, прошедший мимо их стола, и тускло блеснувшие золотые часы. – Собираетесь как-то помогать ему?

– Пытаюсь разобраться в том, что случилось. Хотя история совершенно банальная. – Дмитрий уверенно уклонялся, а в голове искрилось сварочным огнём: «Шустилов?! Хвостов?! Какая связь?!»

– Я там деталей особо не знаю, – сказал генерал, – знаю только, что сто девяносто восьмая статья ему грозит. Неприятная статья.

– Я пока ещё не связывался с людьми, которые по этой части.

Генералу позвонили. Он проворно вскочил, заспешил к выходу, начав разговор на ходу, и вместе с ним удалилась и утихла его столь же проворная речь.

Дмитрий наблюдал, как снаружи, среди гордо и невозмутимо, точно в выставочном холле, стоящих автомобилей неуклюже ворочается безоконная грузовая «газель». С трудом выбравшись из ниши парковочного места, она замерла поперёк проезда, нацелившись на окно ресторана, за которым сидел Дмитрий, словно окно – это ворота, в которые она сейчас въедет.

Генерал снова сел напротив, когда Дмитрий взялся за принесённый сорбет, сделал ложкой первую ямку в студёной сиреневой массе.

– Извините. – Хвостов ещё смотрел в экран смартфона, одновременно подливая себе чай. – Даже не хочется говорить, кто это меня постоянно дёргает, а то вы совсем уважать меня перестанете. Я скоро уезжаю на Север, в Салехард. На свою малую родину. Вам там не приходилось?.. Я северный человек, Дмитрий Сергеевич, вырос, можно сказать, среди героев Джека Лондона, правда, в русско-советском варианте. Жить там можно, только работая с кровью и потом, а то заледенеешь, не двигаясь. А больше всего я люблю там знаете кого? Аборигенов тамошних. Ненцев. Они на самом деле удивительно на нас похожи, только пить не умеют. Меня всегда забавляло, что они не умеют пить. И хозяевами быть не умеют, властвовать. Не те у них гены. Поэтому и остаются на первобытном уровне, хотя живут на нефтяных землях.

Дмитрий продолжал смотреть в окно. «Газель» никуда не делась – выполнила ещё несколько тяжёлых для неё маневров и снова заняла место на стоянке, только уже другое, подальше от ресторана.

– Дмитрий Сергеевич! – позвал генерал.

– Что? – глухо спросил Дмитрий.

– Оставьте вы всё это. Не приведёт вас это к добру. Не затевайте разборок.

– Каких разборок? – Дмитрий почувствовал стыд за тембр своего голоса и попробовал опять твёрдо посмотреть на генерала. Тот молчал, сдвинув и приподняв фигурной скобкой брови, пристально глядя в ответ острыми карими глазами. Дмитрий не стал повторять вопроса, а генерал вдруг резко поднялся с места:

– Пойдёмте-ка, подышим свежим воздухом, Дмитрий Сергеевич.

По телефону генерал выбегал говорить, не одеваясь. В этот же раз он подцепил рукой свою коричневую кожанку и накинул на ходу. Они вышли наружу, встали в дверях ресторана, как недавно генерал стоял с метрдотелем.

– Там, куда ты копаешь, работает мой человек, – сказал Хвостов, – не лезь туда.

– Этот молокосос – твой человек?

– Да, это мой человек. – Генерал цедил слова, еле разжимая губы, словно грыз семечки. – С отпрыском своим можешь что хочешь делать. Ремнём там по жопе… или отправь в монастырь послушником. Но моего человека ты не тронешь.

Дмитрий повернулся к нему:

– Что ты мне сделаешь? Убьёшь? Застрелишь в подъезде?

– Ну, зачем так? – усмехнулся генерал. – Сейчас есть много… так сказать… цивильных способов показать человеку его место. Это вы нас, ментов, всю жизнь быдлом считали. А мы не такие уж любители насилия на самом деле. Особенно в нынешнем веке. Так что зачем убивать… Хотя, может, и убью. – Генерал на покосился на Дмитрия, с удовольствием заметив, как сдвинулись мыски его ботинок и на мгновение сжались колени. – Но я вам обещаю, Дмитрий Сергеевич: не тронете моего человека – я не трону вас.

– Я всего лишь хочу заставить их вернуть деньги, которые они украли, – с тоскливой обречённостью произнёс Дмитрий.

– Они не украли, это ни хуя не воровство. – Генерал слегка подкинул на ладони смартфон. – Если предположим на секунду, что вам удастся завести уголовное дело, адвокат вашего мудака Шустилова будет сгорать от стыда за него. Это не бизнесмен. Его развели, как ребёнка. Поинтересуйтесь, им даже подписи подделывать не всегда приходилось, он половину сам подписывал, не глядя.

Жужжание автостоянки сменила приглушённая расслабляющая музыка – они вернулись в помещение ресторана, прошли мимо светильников и чужих склонённых голов к своему столу. Генерал упал на диван, приняв беспечную позу, словно остаток вечера намеревался провести за мирными разговорами о тёщах и о футболе.

«Помимо аферистов и мошенников, он крышевал бордели. Те, что принято называть «агентствами эскорт-услуг».

– Подумайте, Дмитрий Сергеевич, лучше о том, как помочь ему в его нынешнем положении. Это для вас куда более актуальная проблема сейчас… Девушка, можно ещё заварки попросить? Да, такой же, с облепихой. Спасибо… Вы подумайте. Делайте то, что в ваших силах. – Он ласково подмигнул Дмитрию. – Вы человек солидный, знаете, что значит сидеть высоко, но жизнь недавно показала, что у вас есть свой потолок. Как, впрочем, и у каждого из нас. Прыгать выше своего потолка – авантюра, которая может привести к печальным последствиям.

– Вы так обо мне заботитесь, мне даже неловко. – Дмитрий чувствовал, что язвит в последний раз, больше не сможет.

– Я представляю примерно, что сейчас происходит в вашей жизни – сказал генерал. – Когда большой человек падает, он вдруг обнаруживает, что на нём всё это время, как гроздья, висели люди. Много людей. Висели высоко над землёй, только благодаря своей связи с ним. И вот большой человек падает, и эти люди, ещё немного повисев в воздухе, болтая ногами, ухают вниз. Следом за ним. Конечно, Шустилов оказался в таком беспомощном положении по большей части из-за вашего краха. С главой ДФП в качестве крыши ему никакая налоговая не была бы страшна. Но всё же, когда у вас выдастся минутка поговорить по душам, объясните ему его глупость. Что он просто занимался не своим делом.

– Вам в самом деле так интересен Шустилов? – Дмитрий механически перелистывал на телефоне смс-переписку с Канунниковым, но не видел ни единой буквы.

– Мне вообще интересны люди, – улыбался генерал. – Но чем дольше я живу, тем меньше их понимаю.

На столе перед ним появился компактный ноутбук с матовым логотипом Apple. Генерал посматривал на экран и монотонно нажимал на одну и ту же клавишу.

– Вы особо не расстраивайтесь. Найдите в себе силы проглотить этот ком. И живите дальше. Дотяните как-нибудь до суда, а потом отдохните на природе. В каком-нибудь экзотическом месте. Долго. Я вот на Север уеду… Отдыхать лучше одному, без семьи. Семья – не ваш союзник.

– Я и так каждый день на природе отдыхаю. Но не в экзотических местах.

– Вот! Вот! – то ли сказанному Дмитрием, то ли чему-то увиденному на экране громко обрадовался генерал. – Вы со Старым-то не видитесь?

– Не вижусь. – Дмитрий прислонил свой смартфон к крышке ноутбука генерала, образовав домик над скатертью.

– Да-а, в своё время его крепко прижать пришлось. И бабу его ненасытную. Даже жалко, ведь не самые плохие люди были. Но таковы правила игры.

Дмитрий уходил первый. Едва он удалился на двадцать метров от входа, генерал выскочил сзади, будто растерянный, без куртки, с ноутбуком на нелепо вытянутых руках:

– Дмитрий Сергеевич, ещё одну секундочку!

Дмитрий развернулся, но ни шагу навстречу генералу не сделал. Тот, подождав, пока проедет машина, подошёл сам.

– Очень не хочется вам напоследок настроение портить. Просто нашёл кое-что в одном своём старом архивчике.

Дмитрий не сразу разглядел некое портфолио в мельчайшем экранном масштабе, которое показывал ему генерал. А когда всё увидел, быстро схватил Хвостова за руку – тот от неожиданности еле успел прижать ноутбук к груди, – с омерзением потряс её и зашагал прочь от ресторана «Сад». Но не к машине, а к выезду с внутреннего двора.

Сергей Петрович, Игорь и Слава, до этого напряжённо наблюдавшие за странным прощанием шефа с генералом, попрыгали в машину и рванули за Дмитрием. Когда догнали и остановились подле него, Дмитрий сел не сразу.

– Хвостов? – пробасил Сергей Петрович и прибавил старое внутриведомственное прозвище генерала, одновременно похожее на кликуху зэка и на имя грозного мифического персонажа. – Что ему от вас было надо?

– Что за семейка, блядь! – Дмитрий с горечью смотрел на подголовник переднего кресла и никого не слышал.

 

НЕ ПОДЕЛИЛИСЬ

Белая Toyota Camry, заляпанная осенью, умилительно беспомощная, словно детская коляска, стояла возле здания Следственного комитета.

Её обладатель находился на одном из верхних этажей. Кабинет был прост, как школьная учительская. Некую пестроту в убранство вносили лишь флажки и вымпелы.

Эликс не знал, как он относится к государству. В девяносто первом году он вышел к Белому дому, в девяносто втором получил соответствующую награду с подписью Ельцина и с тех пор о стране думал мало. Хоть он и был постоянным участником политических споров, но проповедовал скорее мир во всём мире, чем в отдельно взятой стране, а недостаток в правах и свободах ставил в упрёк не российской власти, но тёмному, закостеневшему в инерции и консерватизме народу. Над активными борцами с режимом, вроде своего молодого друга Гриши-Алонзо, Эликс посмеивался. Перспективы радикальных перемен его даже пугали – они могли нарушить стабильное развитие его собственного дела.

До Перестройки, в годы военной службы в Забайкалье, Эликс не думал о том, что всё это делает с ним государственная машина. Не был проявлением противоречивого чувства к Родине и его написанный сгоряча рапорт об отправке в Афганистан. Он вообще не был патриотом, как и многие подобные ему обеспеченные горожане, воспитанные в советских интеллигентных семьях. Но не относился он и к тем, кто после всякой новостной катастрофы или собственной жизненной неудачи начинает проклинать людей в комнатах с портретами и флажками. За всю жизнь он ни разу не поссорился с дорожным инспектором.

Теперь эти флажки и эти вымпелы стали вражескими. Государство взяло его в горсть, положило на эвтаназию его фирму, убило репутацию, грозило пятью годами тюрьмы за мошенничество, смотрело в упор цепкими глазами равнодушного палача-следователя. Нутром Эликс ощущал, что настоящий палач – это не судья и даже не обвинитель, но именно ленивый следователь с компьютером и календариком в светлом, как день, кабинете без намёка на решётки на окне. Возможно, ему так казалось лишь потому, что следователя за столом он видел впервые, а до суда дело ещё не дошло.

– Понимаете как, Александр Иванович, – говорил сотрудник СК, – года четыре назад, помните, у нас было очень популярно словосочетание «жулики и воры». Вам, наверное, казалось, что это безграмотность, тавтология. На самом деле вор и жулик – это разные вещи. Все говорят, что русские воруют. Нация воров. Но вор не так страшен, как жулик. Вор – это воришка. Хулиган, совершающий поступок в силу своего темперамента или просто от безысходности. Вор – это простой русский мужик, не дотянувший до зарплаты, стащивший из продуктового магазина банку пива. Грех, согласитесь? Или какой-нибудь Иван Иванов, поссорившийся с соседом Иваном Петровым, в отместку перелезший через забор и укравший гуся. Жулик – совсем другое дело. Жулик – это хорошо одетый москвич с кучей гаджетов, который в жизни не украл пивной банки. Он ворочает кругленькими суммами, уходит от налогов, чтобы в старости жить на собственной вилле где-нибудь в Македонии и не иметь вообще никаких соседей, никаких русских Иванов Петровых. У русского мужика есть совесть, есть рамки, а жулик никогда не задумается о том, что от его действий может пострадать, например, рабочий класс. Или там врачи с учителями. Для него уход от налогов, обман кредиторов, «прачечные» – это такой естественный круговорот денег. Прямо как круговорот воды в природе. Он не думает, что деньги, украденные им и ему подобными, могли бы стать прибавками к зарплатам бюджетников. Долгое время у нас за воровство сажали именно простых русских мужиков-воришек. За кражу гусей. А жулики были царями. Такая гнилая олигархическая система была с соответствующим правосудием. Но сейчас другие времена. Организм русского государства очищается от заразы. Русский народ мудр и справедлив. Он может простить соседа-вора, но никогда не простит жулика. Я уверен, вы давно уже стали чужаком даже для сотрудников вашего «Юнайта». Вы одиноки и несчастны.

– Я ещё раз вам говорю, у меня эти деньги украли!! – на повышенных тонах отвечал Эликс.

– Послушайте меня, пожалуйста! – строго произнёс адвокат. – Вы далеко выходите за грань! Мой подзащитный не заключён под стражу! Он по-прежнему занятой человек, у него есть семья, дела свои, в конце концов! Он выделяет время на беседы с вами не для того, чтобы выслушивать пространные рассуждения о русском народе! Если вы вызываете нас на допрос, будьте любезны допрашивать по существу! Вы не имеете права вешать на моего подзащитного ярлык «жулик» и оскорблять прямым текстом!

Защитника Эликсу порекомендовал Дмитрий, который сам сейчас ездил с таким же адвокатом в этот же орган. Сидевший к следователю в профиль, Эликс косился на адвоката не с благодарностью, но скорее с испугом.

Как законник законника следователь и адвокат друг друга не понимали с самого начала. У следователя было своё, авторское понимание закона. Будто назло адвокату, он обошёл кругом свой стол и зловеще склонился над жертвой. Вблизи его лицо показалось Эликсу лицом зрелого воинственного монгола.

– Что, не поделились с тобой?! – успел прошипеть государственный человек, пока вспотевший от гнева адвокат не вскочил на ноги.

Но за пределами здания он стал таким же чужим, каким был до того, как у Эликса появилась потребность в адвокате. Произнеся положенные банальные слова: «Держитесь, Александр Иванович!», он направился к своей машине, а его подзащитный пошёл к своей.

По пути Эликс заехал на автомойку. Когда «Тойота» вошла в мыльный водопад и в тиски-объятия роботизированных щёток, позвонила жена, слабым голосом спросила:

– Как всё прошло?

– Мучали, но в меру, – сказал Эликс.

– Ты сегодня домой собираешься?

– Нет, сегодня не жди, – брякнул Эликс наугад, хотя ещё не успел решить, где проведёт остаток дня и вечер.

Ему хотелось самому встать под химический душ, а может, даже открыть рот и наглотаться очистительных химикатов.

Потом он ехал по винтообразному подъёму на четвёртый уровень гаража. Упаковав «Тойоту» в ячейку за железным листом двери, Эликс пересёк пробензиненную галерею с низким потолком, спустился на лифте и пошёл пешком в бар «Ленивый лось».

В последний раз он сидел здесь ещё вместе с Артёмом, когда проблемы агентства чётко обозначились на горизонте, но не валились камнепадом. Тогда он ещё не знал, что всё это – дело его, Казанцева-младшего, рук. Словно мерзкая печать прибавилась к рогатой вывеске над любимым заведением. Он открыл его для себя, ещё когда в «Юнайте» не было никакого замдиректора – теперь же о вероломном заме напоминала каждая салфетница и каждая занавеска.

Но если оставить за скобками воспоминания, всё здесь было по-прежнему. Появилась, правда, новая официантка. Сексапильная, подвижная, совсем юная, она одаряла гостей дразнящими улыбками и будто случайно высовывала кончик языка, хватким движением забирая со стола меню. Посетителей в дневное время было мало, и она с радостью накинулась на Эликса, словно очень давно ждала его прихода.

– Кажется, я вас здесь ещё не видел. – Весь его сегодняшний день состоял из пустых формальных фраз, и знакомство с девушкой он не мог начать иначе.

– Я недавно устроилась, – просто сказала официантка. – Выбрали что-нибудь?

– Аня? – Эликс давно приметил бейджик с именем на рубашке. – А меня Саша зовут. Я здесь часто бываю. Будем много видеться.

– Очень рада знакомству, – прохладно произнесла девушка.

– Весь день в прокуратуре торчал. – Он решил не грузить официантку словосочетанием «Следственный комитет». – Все нервы, гады, вымотали. Так приятно после их жёстких стульев понежить яйца на диванчике в любимом баре и полюбоваться на очаровательную девушку.

– Вы были прокуратуре? – удивилась официантка. – Вы адвокат или подсудимый?

– На данный момент подследственный. Но и адвокатом могу быть, если захотите, первоклассным. Меня взяли под стражу. Но попить пива в «Ленивом лосе» отпустили. Не удивляйтесь, если увидите жандармов снаружи у дверей. – Неуверенная улыбка девушки подстегнула Эликса. Он радовался, что плохой сон и нервное перенапряжение здорово стимулируют мозговые центры, отвечающие если не за мысли, то за словесные потоки, и хотя бы этим полезны. – Шучу, я не под стражей. На самом деле я занимаюсь бизнесом. Поэтому я и в прокуратуре. Чувствуете причинно-следственную связь? Малый бизнес сегодня – любимая добыча для органов. Без него они просто потеряют смысл своего существования.

– Офигеть, – сказала девушка.

– Да уж, офигеть есть отчего. Но от вас, если честно, я офигел сильнее. Кстати, а вы любите посещать кафе не в роли официантки?

– Простите, Саша, мы с вами обязательно ещё пообщаемся, но меня ждут за другими столами. Значит, вы пиво будете?

– Нет, день тяжёлый, я бы взял чего покрепче. Можно вот этого вина? Сразу бутылку.

Официантка упорхнула. Эликс принялся рассматривать с обеих сторон никогда не исчезавшую со столиков рекламу десертов, которую знал наизусть. Затем углубился в смартфон. Ему казалось, что сидящий за соседним столом такой же одинокий выпивающий мужик слышал разговор с девушкой и теперь пристально следит за тем, как он переживает её уход.

Получив желанную бутылку и первый налитый бокал, Эликс позвонил Алине. Он не мог дозвониться до неё уже несколько дней.

– Наконец-то я тебя услышал. Привет! Лапа, я скучаю. Ты в Москве? Я сегодня вечером или завтра утром поеду в «Поляны». Приезжай ко мне.

– Саш, извини, я у Рината, – сказала Алина. – Как твои дела с прокуратурой?

– Не прокуратура, а Следственный комитет, – сник Эликс. Хуже отказа на него подействовало только обращение «Саша». – А с каких это пор Ринат запрещает тебе ко мне приезжать?

– Он не запрещает, я сама хочу побыть с ним. Он новую работу нашёл и снял квартиру, ему тяжело поначалу. К тому же у меня дела в Москве.

– И что же за работа? Намного лучше, чем копирайтером в «Юнайте»? Где-нибудь в «Лукойле», а квартиру в центре снимает?

– Нормальная работа и нормальная квартира. – Голос Алины наполнился железом. – Ты, кстати, не ответил, как твои дела. Мы все за тебя очень переживаем.

– Не надо за меня переживать! И я очень надеюсь, что ты передумаешь! – Эликс отключился, погасил экран смартфона и увидел в нём свои вытаращенные глаза.

За одну минуту разговора он успел нарушить все принципы, которыми прежде твёрдо руководствовался в отношениях с подружками.

Он нашёл в списке контактов пару других имён – с этими любовницами он встречался реже, чем с Алиной, и, в отличие от девчонок из тусовки, они ещё не знали, что дела его ухудшились. В итоге Эликс не позвонил ни одной из них.

Он отчётливо понял, что больше не заговорит с официанткой с надписью «Аня» на груди. Интерес к ней пропал так же быстро, как и появился. Мужчина внутри него иссякал. Разросшаяся за месяц пустота достигла паховой области. Звонок Алине тоже был не порывом вожделения, но психологической привычкой, а гнев ревности – беспомощной попыткой ухватиться за жизнь, за ускользающих от него людей.

Эликс не знал, что будет делать в «Золотых полянах» в одиночестве, но решил ехать туда немедленно. Подальше от сострадательной жены, от замолчавших подруг, от следователей и адвоката. Не выпив и одного фужера, не взяв бутылку, он расплатился с «Ленивым лосём» и сел за руль.

Он доехал до двадцатого километра от Кольца по Новорязанке, когда пришла смс.

«Курьер нас сдал. В подъезде менты с автоматами. Что делать», – было написано в коротком послании.

Эликс почти до предела снизил скорость и некоторое время полз по обочине. Изучил по карте окрестности, рванул вперёд, приоткрыв окно и подставив разгорячённую голову под осенние воздушные струи. Навигатор вопил женским голосом о следящих гаишных камерах. Эликс не мог оперативно придумать, куда ехать, но знал точно, что к «Золотым полянам» нельзя приближаться. Ещё он стремился поскорее свернуть в подмосковную глушь с Новорязанского шоссе, как будто машину должны были обстрелять.

 

УРОДЫ

– Та-ак, все четверо в пределах одной комнаты. – Толстый майор расстегнул верхние пуговицы на голубой рубашке, краснея от духоты. – Очень хорошо. Документы.

– Подождите, пожалуйста, нам нужно сделать звонок, – всхлипнула Соня Могилка.

– Александру Ивановичу Шустилову? – с издёвкой спросил майор. – Только с местными олухами, которым ваши соседи жаловались, это прокатить могло. Мы РУБОП представляем. Знаете, что это такое? Расшифровать? Документы.

– Они все в одном месте сложены, – не поднимая глаз на заполонивших комнату людей, сказала Стеф. – Могу показать.

Держа перед собой сцепленные железными кольцами руки, точно мужчина, застенчиво прикрывающий причинное место, полуголая Стеф вышла в коридор в сопровождении одного из бойцов в камуфляже и с АК на груди.

Тихая потайная жизнь Коммуны была за минуты сломана. Воздух остывал после вторжения. Через вышибленную входную дверь доносились возбуждённые голоса соседей, столпившихся на лестничной площадке.

Девушки рядком сидели на кровати. Не брыкались, не истерили – Злата и Эмма обречённо смотрели в пол, а карлица, запрокинув голову, прерывисто дышала ртом, по её опухшему лицу текла тушь.

– Ну что, орёл, где у них, как ты называешь, касса? – обратился руководитель вторжения к Артёму.

– На кухне, самый левый шкафчик возле окна, там, где солонки, сахар, зубочистки и прочая хрень. – Артём сидел тут же, как и девушки, в наручниках.

Вышел ещё один боец. Толстяк стал чинно мерить шагами комнату, оглядывая шкафы и открытые полки, довольно сопя. Вернулась Стеф с кипой потрёпанных паспортов, уселась на своё место между Эммой и Соней. Майор послюнявил палец, открыл первый документ.

– Ну что, дамы? Приступим к составлению протокола или пообщаемся неформально? Ты, дюймовочка, – кивнул он Соне, – как ты обычно ублажаешь слетающихся к тебе по ночам эльфов? Поделись своими постельными секретами, не скрывай умений.

– Хотите сказать, вы нас за это отпустите? – без надежды спросила карлица.

– Чё, думаешь, я в самом деле такой извращенец, что буду ебать кого-то из вас, уродов? – оскалился толстяк, и бойцы хохотнули хором.

На полу валялись скомканные женские трусики, майор подцепил их носком чёрного блестящего ботинка и бросил в лицо Стеф. Та замотала головой. Вошедший собр сунул майору конверт с деньгами.

– У-у! – Толстяк пересчитал деньги. – Однако, прибыль! Неплохо ваш Александр Иванович на вас кормился! – Он сбросил с кресла груду глаженого постельного белья. – Квартира ведь на него, на Шустилова, записана? А?

– На его жену, – глухо сказал Артём.

– С тобой я уже поговорил. Я хочу послушать, что эти мутанты начнут теперь говорить про своего хозяина, который уже ничем не может им помочь, хэ-хэ.

Толстяк уселся на ручку кресла, достал из портфеля протокольный лист.

– Так, а здесь у нас что? – Он помахал в воздухе первым просмотренным паспортом и с интересом оглядел Стеф с ног до головы. – Ты, стало быть, мужчина?

Эмма, не выдержав, залилась нервным высоким смехом. Стоявший рядом собр наградил её почти бесшумной затрещиной, от которой голова девушки шатнулась далеко вперёд – только что в колени не врезалась.

– Я сменила пол! – силясь сохранить достоинство, выпалила Стеф. – Но когда я пришла в паспортный стол, там такой, блядь, гвалт поднялся, что я хуй положила…

– Да, я вижу, хуй ты свой положила, – скривился толстый, – на операционный стол. Там и оставила.

Собры поддержали майора новым коротким залпом сдержанного смеха. Изучив все четыре паспорта и шлёпнув их раскрытыми на низкий стеклянный столик, где стояли недопитые кофейные чашки, майор взялся, наконец, за протокол.

– Блин, каких только уродов, какой только генетический мусор не встретишь в Златоглавой, – не удержался от комментария он, бюрократически скоростным почерком рождая первую строчку, далеко вниз выбрасывая петли прописных «д» и «у». – Уже двадцать лет назад казалось, что дальше вырождаться некуда. Но нет, до полного беспредела надо довести.

Расставивший ноги, как часовой, у двери собр поклацал выключателем:

– А чё, у вас люстра не работает, что ли? Клиентов ночью во тьме принимаете?

– Только сегодня включаться перестала, – пискнула Эмма. – Это не лампочки перегорели, точно, это щиток надо посмотреть.

Толстяк дёрнул занавеску, та съехала до середины карниза, и ровный серый свет пасмурного дня упал на набросок протокола.

Артём присмотрелся к паспортам на столике. Эмма и Злата будто бы не в четырнадцать лет их сделали, как того требует российское законодательство, а в одиннадцать или двенадцать. Настолько кукольно-мелкими выглядели они на фотографиях. Не подростки – дети, обе без макияжа, Эмма – со смешной длинной чёлкой.

Когда сам Артём был наивным подростком и не ведал, что женский преступный мир богаче, разнообразнее и чудовищнее мужской уголовщины, когда он узнавал о нём из поверхностных новостных сюжетов и плохих сериалов, казалось, что состоит он из одних проституток, что женские КПЗ и следственные изоляторы забиты исключительно опустившимися, бездарно и вульгарно накрашенными путанами, получающими пятьсот рублей за пятиминутную возню с дальнобойщиком в его кабине. Сейчас рядом с ним сидели четыре публичные юные женщины, две из них – худенькие, в меру ухоженные, соблазнительные, да и Стеф с карлицей, с их изломанной физиологией, Артём это знал, в переписках на сайтах знакомств указывали цену чуть ли не вдвое большую, чем Злата с Эммой, и были успешны, ибо ягодами были экзотическими, нездешними, из тропиков, из джунглей, из мира экстремальных и запретных удовольствий. Зная от Эликса об их могильно-беспросветной прошлой жизни, Артём всё же понимал: перед ним нимфоманки, бестии, которые могли иметь дюжину самцов в сутки, которые трахались за деньги, потому что им нравится трахаться, потому что, помимо средства пересечь легчайшим способом рубеж нищеты, видели в этом кайф, экстрим, движение, жизнь, как и недавний парень-проститутка по прозвищу Липтон. Они не маргиналы, они – хозяева жизни. А хозяева жизни в наше время – те, кто берёт деньги за секс.

Артём хотел, чтобы их посадили, чтобы они страдали.

Второй оперативник, до этого осматривавший соседнюю комнату, вошёл с чёрным чехлом гитарных очертаний.

– Это кто у нас здесь такой игрец? – весело спросил он.

Артём кивнул полицейскому за спину, в сторону коридора.

– А-а, – Опер быстро оглянулся, – ясно.

Поджарый, с лёгкой небритостью на подвижном улыбчивом лице, он единственный из всей компании был одет в гражданское – джинсовая куртка, как-то по-детски сидящая водолазка, тараканьего цвета ботинки. И внешний облик, и беспечная, танцующая походка заставляли думать, что ему ничего не стоит прямо здесь, возле сидящих в наручниках преступников, начать что-нибудь бренчать на гитаре, возможно, даже по-студенчески усевшись на пол. Но полицейский равнодушно прислонил гриф к гардеробу. Он что-то сказал шёпотом, склонившись к толстяку. Майор оторвался от протокола, долго смотрел, раздражённо моргая, в глаза напарнику, потом скорчил брезгливо-жалостливую гримасу и махнул рукой:

– Да хер с ними!

– Они ещё и живописью интересуются! – уже в голос произнёс полицейский. – Целый альбом Кандинского, подарочное издание, золотое, на полке стоит! Это клиенты вас задаривают? Или сам Александр Иванович Шустилов пытается культурно развивать?

– Это, наверное, её, Сони, – процедил Артём, повернувшись к карлице.

Он почувствовал себя неуютно, услышав о Кандинском – он знал это издание, оно стояло вдоль переднего края полки, глядящее в комнату позолоченной обложкой, а в ветхом томике Станислава Лема, корешок которого скрывался за подарочным гигантом, между двести двадцатой и двести двадцать первой страницами был зажат потайной денежный гербарий. Год назад, ещё только начав разрабатывать стратегию новых отношений с Эликсом, Артём каждый месяц незаметно для обитателей Коммуны заныкивал часть вручённой ему кассы в Лема. Пользуясь тем, что Эликс давно перестал проверять и пересчитывать, откладывал для себя. Называл это кладкой. Он знал: когда-нибудь, примерно спустя год, очередное его посещение Коммуны будет последним, и в этот приезд он заберёт накопления. Теперь Артёма осенило: он забыл. Нервы? Умственная перегрузка? Теперь логово Коммуны переживёт не один обыск, самого Артёма ещё должны отпустить. Доступа к кладке он больше не получит.

Впрочем, припрятанная сумма была, как говорится, ни о чём, в сравнении с тем состоянием, которым Артём располагал сейчас вместе с Олегом и главбухом Надеждой Ивановной.

– Вы ведь не в первый раз с полицией дело имеете! – Толстый опер хмуро уставился на проституток. – А чё ж нам тогда дверь не открывали, штурмовать вынудили?

– Мы увидели вас в окно. Вместе с этим, – Соня Могилка презрительно и небрежно, насколько позволяли наручники, показала локтем на Артёма, – и сразу всё стало ясно.

– Замечательно. Увидели парней с калашами и решили сопротивляться. В вас-то откуда столько смелости, идиоты!

Девушки и Артём заёрзали и задвигались – опер в джинсовке подошёл к кровати, желая сесть. Он не стал их теснить, присел на уголке и на самом краю, будто робея. Закинул ногу на ногу, достал плоский посеребрённый футляр, раскрыл, точно женское зеркальце, – внутри оказались пятнашки – и стал шустро, с громкими щелчками двигать квадратики, пустая клетка забегала неуловимой змейкой.

– Так, одеваться кто будет? – проворчал толстяк. – Думаете, мы вам в КПЗ казённую одежду выдадим? Снимите пока с них наручники.

– Можно отлить? – просто спросила Стеф.

– Быстрее давай! Ты садишься хоть на толчок, как баба, или по старой привычке стоя ссышь?

– Аккуратнее там в коридоре, не споткнись, – сказал опер с пятнашками вслед девочке-транси и неотстающему конвоиру.

Двое собров ловко, словно пряжки на поясах, расстегнули девушкам наручники. Неподвижным и несвободным остался только Артём. Вяло толкаясь, девушки сгрудились у шкафов с цветастыми шмотками. Из туалета донеслись звуки шумного мочеиспускания, сменившиеся вдруг тяжёлым эхом сдавленного плача. Разговаривала Стеф всегда голосом, близким к женскому – рыдала же, как мужчина.

Все оделись-собрались. Артём первым вышел из комнаты. Он был спокоен, но остро ощущал лёгкое поскрипывание автомата на груди идущего следом собра. Обуваться ему не нужно было, единственному из арестованных. Он прошёл, держась стенки, прямиком к выломанной входной двери.

На полу прихожей лежал навзничь Марат Сухоручка с простреленной грудью – глаза широко раскрыты, руки раскинуты. Когда собры высаживали дверь, он находился в своём обычном похмельном припадке бешенства. Орущий что-то нечленораздельное, бросился навстречу полицейским с травматическим пистолетом.

 

БЕГЛЕЦ

Когда из-за поворота лесной дороги показался шлагбаум, будто выраставший перпендикулярно из дощатого домика охраны, Дмитрий машинально опустил солнцезащитный козырёк, чтобы достать пропуск, но через секунду вспомнил, что пропуска сюда у него никогда не было.

– Хозяин должен был предупредить о моём приезде, – мрачно сказал он охраннику. – Казанцев.

– Не было звонка, – с вежливой твёрдостью ответил охранник.

– Как всегда-а! – Дмитрий сунул руку за телефоном. Пока охранники дожидались запоздалого распоряжения, он делал то, чего не делал со времён детства – считал птиц в небе.

Миновав шлагбаум, он ещё с километр ехал по лесу. Лес ничем не отличался от того, что был до шлагбаума, но машина теперь шла на низкой скорости, мягко перепрыгивая через лежачих полицейских. Наконец, сквозь деревья проступила знакомая бревенчатая стена. Дмитрий завернул на стоянку, уставленную мытыми дорогими авто. Пристроился в углу, вышел, включил сигнализацию. По лицу бритвой прошёлся холодный воздух ноября. Дополнительный холод шёл от маленького подмосковного моря, начинавшегося невдалеке за деревьями.

Кроме ресторана, Дмитрий здесь ничего не знал и внутрь двухэтажного дома зашёл через ресторанную дверь.

– Я к Тимофею Сергеевичу, – сказал он человеку в брусничной жилетке. – Он предупреждён о моём визите.

– Э-э, вам, наверное, надо пройти в его рабочий кабинет, – с неуверенной улыбкой произнёс парень. – Там вход с другой стороны. Если хотите, я могу проводить вас.

– Не нужен мне его кабинет! – рявкнул Дмитрий. – Мне только увидеться и обменяться парой слов!

Выйдя за парнем на улицу, он сразу увидел хозяина рыболовной базы – тот семенил навстречу по розовой дорожке в ботинках для гольфа и наспех, вместе с рукавами накинутой на плечи куртке.

– Ты всё сказал ему? Он готов? – спросил Дмитрий, обняв друга.

– Он с той стороны, в клубной гостиной, – очень тихо произнёс хозяин. – Помылся впервые за всё время. Переоделся. Завхоз ездил в город, покупал ему сменную одежду. Зимнюю тоже купил.

– Он уже выходит? Или я должен зайти и лично пригласить его величество?

Парень в жилетке робко кивнул головой за спину хозяину. Из-за угла вышел Эликс и при виде Дмитрия замер.

– Он ночевал у меня в кабинете, – ещё тише сказал Тимофей. – Не выходил за пределы территории. За тех, кто его тут видел, можешь быть спокоен. Сыщиков среди моих гостей нет.

– А где его шмотки? Он что, никуда не собирается? – Дмитрий прищурился и махнул Эликсу рукой. – Иди сюда!

Эликс подошёл. Молодой служитель заторопился обратно в ресторан, точно испугавшись приближения лешего.

– Его вещи собраны, – сказал хозяин. – Гляди веселее, Саш. Ох, Димка убежал уже! Сейчас я позвоню, чтоб принесли его сумку.

– Везде у него лакеи. – Дмитрий говорил об Эликсе как об отсутствующем или о неодушевлённом предмете. – Короче, ладно.

К машине они шли, не произнося ни слова и не глядя друг на друга. Потоптавшись возле дверей «Ауди», Эликс с опасливой тактичностью сел на заднее сиденье. Но как только они оказались заперты в салоне, он неожиданно самоуверенно и капризно заговорил:

– Меня как бы не предупредили, что мы куда-то поедем. Я как бы не давал своего согласия.

– Закрой рот. – Дмитрий завёл машину.

– Дим, вообще-то мне и здесь было хорошо. Кто меня тут узнает? Кому я здесь нужен?

– Я просто не хочу, чтобы подставлялся невиновный человек, тем более мой друг, не имеющий никакого отношения к твоим извращениям, – сказал Дмитрий. Машина пятилась с парковочного места на середину стоянки.

– А себя ты что, виноватым считаешь?

Дмитрий не ответил.

В просторном салоне Audi A8 ехала умершая дружба двух людей. Её поганое послевкусие ощущалось тем острее, чем крепче они по-прежнему оставались друг с другом связаны не то старыми долгами, не то хватким пассионарным альтруизмом одного и загнанностью, отчаянием, безволием другого. За время поездки Дмитрий не единожды мысленно выбросил Сашу Шустилова из машины на обочину, оставив его продолжать безнадёжный поиск собственного пути сохранения. Он и так собирался его выбросить, только не в открытое пространство, но в замкнутое помещение, где до него не доберётся государственное правосудие. Дмитрий готов был снова выполнить преступный долг – защищить очередного мерзавца от должного наказания, на этот раз попросту упрятав в им самим приготовленную для него тюрьму. Он надолго расстанется с Эликсом, но будет знать, что тот сел прочно и лишился возможности передвигаться, вступать в контакты, воздействовать на окружающий мир – худшее наказание для мужчины любого возраста.

Они ехали около полутора часов. Не играли ни радио, ни плейлист – Дмитрий ничем не нарушал положенной карающей тишины. Иногда он поднимал глаза на прямоугольное зеркало над ветровым стеклом, пытливо всматривался в пассажира и ни разу не встретил ответного взгляда.

Их принял город Одинцово, выросший на горизонте лучистым хребтом новостроек. Проехав насквозь продолговатый архипелаг разномастных микрорайонов, Дмитрий остановился возле девятиэтажного дома с кирпичной рыжей облицовкой. Эликс крутил головой, словно искал во дворе кого-то знакомого. Из машины он вылезал с видом затравленно ожидающего.

В подъезде стоял особый затхлый аромат, известный всем обитателям домов хрущёвской и брежневской постройки. Лифт, напротив, был слишком новый и чистый – ясно, что его установили здесь совсем недавно взамен былой рухляди с древесного цвета панелями и резиновыми накладками на дверях. Квартира, куда они поднялись, была просторная, трёхкомнатная, но без евроремонта и давно заброшенная хозяевами.

Эликс вошёл первый. Первое, что сделал Дмитрий, ступив в прихожую и закрыв за собой дверь – ударил Эликса кулаком в лицо. Ударил мощно. Даже в удары по гадкой физиономии Хенриксена на Ленинском проспекте он не вкладывал столько силы. Эликс отступал с хлюпающим лицом.

– Саш, ты урод! – сказал Дмитрий. – И моральный, и умственный!

– Что тебе от меня надо?! – с жалобным достоинством выпалил Эликс.

– Скоро ничего не будет надо.

Сняв обувь, Дмитрий прошёлся по квартире, открыл все форточки, зашёл в туалет. Заперся, не боясь, что Эликс улизнёт или предпримет что-то для реванша. Пустил в трубы горячую и холодную воду, справил малую нужду. Когда, помыв руки, он вышел из ванной, Эликс стоял на том же месте, всё ещё одетый и не снявший с плеча спортивную сумку с одеждой, в которой он почти месяц назад приехал на базу Тимофея, и зимним комплектом.

– Скидывай с себя всё, не стесняйся. Это теперь твой дом. Вот дубликаты ключей. – Дмитрий отсоединил пару от связки в кожаном чехле, шлёпнул на первую попавшуюся поверхность. – Это чтобы ты не чувствовал себя запертым. Но в твоих интересах ни шагу не делать за порог. Раз в два дня к тебе будет приезжать мой охранник с продуктами и всем, что надо по хозяйству. Я пришлю по смс его номер. Если тебе что-то нужно, звонишь ему. Только про алкоголь забудь. Если вдруг снова начнёшь курить, не вздумай делать это на лестничной клетке. Соседи знать в лицо тебя не должны. На звонки в дверь не реагируешь. Радио, телевизор – только на минимальной громкости. Чтоб никакого внимания к этой квартире. Нелишним будет держать комнаты и днём, и ночью зашторенными. За свет заплачено, но по ночам его не жги.

– Это что, домашний арест? – простонал Эликс.

– Это лучше, чем то, что ждёт тебя снаружи, придурок! – озлобленно произнёс Дмитрий.

– У Тимофея не было таких ограничений, – упрямствовал подневольный.

Дмитрий сделал вид, что пропустил эти слова, увлёкшись старой коллекцией видеокассет, покоившейся на полке в прихожей. С самого краю стояли «Крепкий орешек», «Светлое будущее», «Без компромиссов», «Джеймс Бонд: Лунный гонщик».

«К тому, что квартира наша, естественно, докопались. Под удар попадали родители. Я сказал, что ключи у него были давно, и он пользовался квартирой по старой дружбе. Что-то вроде притона на Зорге. Водил туда каких-то своих баб. А я и подумать не мог, что он именно там спрятался. Я ничего уже не мог сделать. Я предупреждал этого идиота, чтобы никуда не выходил».

Видимо, пытаясь разрядить обстановку, Эликс тоже загляделся на видеотеку, аккуратно вытащил кассету с «Криминальным чтивом».

– Это мои кассеты. – Дмитрий вырвал из руки Эликса коробку. – Я свёз их сюда, когда дивидюки появились.

– Я думал, ты эту квартиру у бабки какой-нибудь снял.

– Здесь Ирка выросла. – Не глядя больше на Эликса, будто обращаясь к кому-то третьему, бесплотному, произнёс Дмитрий. – Это её родителей квартира. Они здесь жили, пока я им в Москве такую же трёхкомнатную не купил.

– Я вспомнил, – закивал Эликс. – Девочка из Одинцово.

– Всё, заканчиваем с этим, – неопределённо сказал Дмитрий.

Дожидаясь, пока Эликс очухается, переоденется, обдумает всё, что с ним происходит, и смирится с необходимым, он сидел за кухонным столом и читал планшет. Он не искал свежих новостей, а перечитывал в очередной раз сохранённую утром страницу:

«Сегодня мэр Москвы отстранил от должности руководителя Комитета по защите конкуренции города Москвы Дмитрия Канунникова с формулировкой «В связи с утратой доверия». Об этом сообщил…»

– Есть возможность, – медленно сказал Дмитрий, – очень маленькая возможность, что Ирка нагрянет сюда. Мы по-прежнему в ссоре. Живём в разных комнатах. У неё нет ключей, я их украл у неё – с них же сделал тебе дубликаты. Но она может взять у родителей. Конечно, это маловероятно. Если она вдруг захочет свалить от меня, она скорее у родителей останется. Но если вдруг в её женскую башку взбредёт залечить душевные раны в одиночестве на малой родине, постарайся цивилизованно объяснить, что эта квартира занята, что ты в безвыходном положении. Ссылайся на меня, пусть звонит мне.

Он желал как можно скорее оставить Эликса в одиночестве, но всё же прошёлся неторопливо по комнатам, оглядел столы и шкафы из шпонированного дерева, прикидывая, не забрать ли что-нибудь из некогда сваленного им здесь хлама. В квартире на Усачёва могло бы уместиться содержимое ещё шести комнат, но Казанцевы не допускали на своих площадях чрезмерного изобилия вещей, набивая ими брошенные трёхкомнатные квартиры, служившие чердаками.

– Значит, ещё раз повторяю. – Дмитрий снова приблизился к Эликсу. – Если тебе что-то нужно, говоришь охраннику. Если вдруг я тебе зачем-то понадоблюсь – схема та же, звонишь Славе. Для меня тебя больше не существует в природе. И меня для тебя тоже не существует. Слава остаётся единственным человеком в твоей жизни.

Через минуту Эликс открыл ключами дверь и закрыл снова, будто опасался, что есть тайный третий замок, и Дмитрий уходя запер дверь на него. Затем он повторил маршрут Дмитрия по комнатам – всё ли здесь настоящее, не декорации ли это, не злая ли шутка? Он знал, что не сможет осмыслить свою судьбу, своё предстоящее одиночество в первые несколько часов, и оттого не думал об этом вовсе – лишь ходил, смотрел на предметы, вникал в них, обнимал взглядом. Они пока ещё казались ему недоступными, словно лежали на витрине, пыльной и неосвещённой.

Доза питания уже размещалась в холодильнике. Следующее появление человека в этом доме предвиделось, в лучшем случае, через три-четыре дня.

Хозяин рыболовной базы до последнего скрывал от Эликса грядущий переезд и не сказал, купил ли завхоз комплект домашней одежды. Но в первый вечер Эликс так и не открыл сумку. Он разделся только перед сном, не став искать ни простыню, ни пододеяльник. Улёгся на диван под пыльное покрывало с бахромой и до утра перестал существовать.

 

РУССКАЯ КУХНЯ

Хотелось отдыхать, покусывая ванильный шарик – Останкино всегда ассоциировалось с мороженым, но время года было не то. Погода превратила ВДНХ в холодную пустыню, несмотря на повсеместное мельтешение голов. Город кутался в серый, словно облако, день. Место жило вполсилы. Безучастно возвышались музейные скелеты неработающих аттракционов. Несмотря на режущий ветер и накопившуюся за год усталость, не снимаемую ни десятичасовым сном, ни алкоголем, Артём заставлял себя кайфовать от всего, в том числе и от окружающей серости. Он присоединялся то к одному, то к другому ручейку людей, не зная собственного направления. В холод здесь никто не ездил на колёсах – на самокатах, веломобилях, велотакси. Это и делало перекрёстки и площади Выставки неузнаваемыми, опустевшими.

Давным-давно, в семнадцать лет, будучи студентом-первокурсником Института современного искусства, Артём любил места, вроде протравленных алкоголем Чистых прудов. Он гулял там с неформалами, такими же юнцами, помешанными на кино и музыке. Как раз в тот год неформальское движение умирало, но Болотная, Октябрьская и Чистые пруды ещё сохраняли прежний вид и прежний состав ночных обитателей. Этот период жизни закончился, и Артём принципиально больше не заглядывал на Чистые. Он рано усвоил, что ностальгическое возвращение в некогда любимое место в другом настроении и с другими людьми лишь омрачит и сгладит образ этого места в памяти. Поэтому лучше не возвращаться. Но сюда, к телецентру, он вернулся.

Во внутреннем кармане куртки у Артёма была фляжка с виски. Он зашёл в тёплую таверну «Макдональдса», купил кока-колу, перелил небольшую порцию через соломинку во фляжку, стал делать частые глотки. Выставочные павильоны – советские архитектурные циклопы – оттеснялись мелкой, но многолюдной забегаловкой на периферию местности и внимания. Возле «Макдака» делала плавный поворот узенькая, словно змеистое ответвление американских горок, эстакада монорельсового метро – одноногого воздушного трамвая. Артём прошёл под ней, перебежал проезжую улицу и через огромный сквер с монументом в честь космонавтов двинулся к метро ВДНХ, будто приехал сюда лишь с целью купить кока-колы и разбавить виски.

Подвыпивший, он не мог без жалости и чувства превосходства смотреть на трезвых гуляющих, что получают свой маленький человеческий кайф от медленной, умиротворённой ходьбы в знаменитом месте. Незастроенная ширь, дорожки, памятники, арка Главного входа – наверное, всё это кажется им таким красивым. Прячутся в капюшоны, что-то обсуждают, останавливаются, дожидаясь, пока отставшая или отбежавшая в сторону детвора вернётся на их выверенную траекторию. Для них это идеальные выходные. В следующие они, наверное, поедут в Сокольники, в Архангельское или на Поклонную гору. Он жалел их не потому, что теперь презирал праздность даже в нерабочие дни. Он сам остался без работы, его проект завершился. Но он был победителем и мог позволить себе многое. Люди же были терпилами. Они не заслуживали праздника, они специально пять дней в неделю занимаются отупляющими механическими работами, чтобы в субботу или в воскресенье проехать несколько станций до ВДНХ.

Впервые за год Артёму стало не о чем думать, и он мог думать о прохожих.

Он специально начал путешествие с Останкино, чтобы на место сегодняшней встречи – в ресторан русской кухни на метро Китай-город – поехать по тому же маршруту, как когда-то, больше года назад.

Получив от Ринатика приглашение, Артём и Олег обменялись многозначительными смайликами в их нескончаемой лично-деловой переписке. Оба прекрасно понимали, чего хочет узнать у них хитрый татарин. Но ради интереса согласились. Особенно легко согласился Артём – времени свободного у него теперь было много.

В ресторан он приехал пораньше, не забывая, что Ринатик всегда был чуть ли единственным пунктуальным человеком в тусовке. Когда хостес, виляя между светло-русыми богатырями-официантами, провела Артёма в зал, Олег уже сидел за столом на троих под лампой в восьмиугольном колпаке. Увидев присевшего напротив Артёма, он перестал задумчиво кивать головой в такт музыке и смахнул наушники с головы, как паутину.

– Чё слушал? – спросил Артём, не поздоровавшись вербально.

– Joy Division, – улыбнулся Олег. – Как всегда.

– Wa-alk in si-ilence!****

– Нет, не это.

Еду без Ринатика не заказывали. Артём боролся с искушением набить раздразнённый алкоголем желудок. Даже с выкормышами Эликса он не хотел нарушать этикет, над которым раньше смеялся.

– Чё, ждём нашего друга? – Артём убрал с глаз меню. – Нравится он тебе?

Олег пожал плечами:

– Средненький проныра.

– Да, – довольно вздохнул Артём. – Но мы с ним, скорее всего, в последний раз сегодня видимся. Можно пообщаться. Остальных вообще больше не увижу.

– Какой-то ты сентиментальный сегодня, – ухмыльнулся Олег.

– Слушай, как ты считаешь, могла ли быть всему этому альтернатива? – пропустив последнюю колкость, спросил Артём. – Мог бы я пойти по другому пути?

Олег ответил не сразу, вроде как думал над вопросом, хотя, скорее всего, просто вычитывал что-то в раскрытом ноутбуке – Артёму были видны только Симпсон и Ледяной Король на крышке.

– Тебе надо было сосредоточиться на Яне. Жить ради неё, какой бы она ни была. Всё ей прощать. Выполнять все её даже самые идиотские капризы. А на всё остальное не обращать внимания.

Артём недоверчиво посмотрел на Олега:

– Это, получается, смирение?

– Почему? – Олег набрал что-то короткое на клавиатуре. – Не совсем смирение. Это было бы сложно, но ты мог бы стать счастливым, если бы у тебя получилось.

– Ладно, – произнёс Артём. – Я немного не об этом спрашивал.

– А это касается всего сразу, всей твоей жизни. – Олег переключил внимание на экран телефона.

– Тогда не было бы у тебя такого выгодного партнёра, как я, – шутливо парировал Артём. – И не получил бы ты такой пирожок, как фирма «Юнайт».

– Ты сам спросил, – сказал Олег, – что могло бы быть, если бы никакого нашего партнёрства не было. Я тебе сказал чисто гипотетически.

– Привет, чуваки, – возник Ринатик.

– Здравствуй. Садись, – поприветствовал его Олег.

– Я ей и так большую часть этих денег оставляю, – проворчал Артём. – Вместо себя я ей даю будущее.

– То есть ты всё заменил деньгами. Это здорово, особенно для неё. Но как-то половинчато.

– Что у нас сегодня на обед? – Ринатик забрал у Артёма меню. – Не знаю, как вы, но я приехал не только потрепать языком. Мы сейчас с Алинкой квартиру снимаем. Я «Ролтон» с большим удовольствием ем, чем то, что она готовит.

Он вроде бы не изменился внешне – мучнисто-белое лицо, девичья чёлка, – но чем-то новым и чужим веяло от него – с первых фраз почувствовалось, что он стал взрослее, угрюмее, суше.

Из «Юнайта» он уволился в тот самый день, когда Эликс сообщил о приглашении аудиторов. Написал бумагу и упросил начальника отпустить его без отработки. Ринатик не был ни в чём замешан, но натура не позволяла ему из каких-либо принципов задерживаться на месте, которое вскоре займётся огнём. На близкие пожары у Ринатика от природы было хорошее чутьё.

– Алина недовольна, что я с тобой общаюсь, – улыбнулся он Артёму. – Говорит, ты страшный человек. Но я не гоню на тебя из-за Эликса. Дурак он старый.

– И за это надо выпить! – Артём распахнул меню.

– Ты хоть чем сейчас занимаешься? – спросил Ринатик. – Слышал, пара наших ребят из «Юнайта» в пресс-службу мэрии ушла. Я было подумал, не ты ли батю за них попросил, но потом вспомнил, что его уволили.

– Им там о-очень трудно будет адаптироваться, – заверил Олег.

– Я никуда не ушёл, – сказал Артём. – Не моё это дело.

– Да я уж понял, какой ты у нас деловой! Только, по-моему, слишком жадный. Подворовывал бы потихоньку – Эликс ещё лет десять бы не спалил. Зачем ты так одним махом всё угробил? Ты же сам на этом суку сидел.

– В том-то и дело, что я не хочу сидеть ни на чьём суку. Быть вторым номером – это уже значит быть мальчиком на побегушках, терпилой.

– Что-то я не припомню, чтобы к тебе в «Юнайте» относились как к терпиле.

– А это далеко не всегда можно увидеть невооружённым глазом. – Артём будто растолковывал детские истины. – Я не хотел быть под ними.

– Под ними? – не понял Ринатик. – А кто, кроме Эликса…

– Они все повязаны, – сказал Артём. – Эликс, мой отец. А мы, в свою очередь, были повязаны с Эликсом. Не только в социальном плане. Глубже.

– Странный ты. У отца был, как у Христа за пазухой, и у Эликса на самом хлебном месте сидел.

Когда официант принёс всем троим еду, Ринатик, словно по ритуалу, поспешил сменить тему, видимо, поняв, что не с того начал разговор:

– Я сейчас работаю в сфере консалтинга. Пиар, маркетинг. Сижу с группой, которая делает клиентам стратегии продвижения в Интернете.

– Быстро ты, я смотрю.

– Да легче лёгкого. – Ринатик зачерпнул ложкой из серого, как вода в проруби, наваристого бульона. – Что самое смешное, они вообще пропустили тот момент, что я год копирайтером в рекламном агентстве торчал. Им больше понравилось, что я со сцены читал приколы собственного сочинения.

– Решили, что ты для них достаточно креативен? – усмехнулся Олег.

– Не знаю. Просто босс очень уважает стендапы.

Ринатик остановился на какой-то высокой ноте, словно не закончил и не знал, как подобраться к основной мысли.

– Не в курсе, где прячется Эликс? – первым перебив молчание, спросил Артём.

– Вот уж без понятия, – сказал Ринатик. – Может, у кого-то из наших. Я как новую работу нашёл, совсем с ребятами не вижусь. Недавно у Алонзо то же самое спрашивал. Он не знает. Ему вообще по барабану. Слушайте, парни, может, поделитесь, что вы там мутите? Теперь-то, когда про деньги всем всё известно. Мне-то вы можете доверять. Я помню, Олег, у тебя свой бизнес. У вас что-то намечается на этой почве?

– Ты не первый, кто спрашивает об этом. – Артём придвинул ближе к Ринатику хлебную корзину. – Я ничего не планирую.

В отличие от Сабо, Ринатик просто не поверил:

– Я же не из тупого любопытства спрашиваю и не для того, чтобы слухи распускать. Я хочу узнать, может, и я вам чем-то полезен буду. Вы же по-любому будете расширяться. Специалист по раскрутке никому не помешает.

– Тебе твоя нынешняя работа не нравится? – ехидно поинтересовался Артём. – Или ты хочеш