Второе августа

Она сразу обратила на него внимание – еще когда только зашла в магазин.

На лестнице он стоял чуть ли не посередине – мешая входу и выходу покупателей. Его совсем не смущала собственная позиция – некультурная, неуместная и неудобная другим – он был выпивши.

Высокий, возрастом за сороковник, приметила она про себя. Майка-тельняшка, шорты по колено, голубой берет; на предплечье – что-то синее, давнее, с уже заплывшим словом Миша, которое она разглядела, поднимаясь мимо, по ступеням магазина.

«Сегодня ведь день десантника», – вспомнила она вдруг заголовки новостных лент.

Десантник стоял лицом к выходу, затем вдруг обернулся и пошел вслед за ней – внутрь магазина.

Она взяла корзинку для продуктов и отправилась меж рядов с товарами – набирать. Молоко, сметана, творог, хлеб, яйца… она уж и забыла про высадку десанта в магазин, однако, когда подошла к кассе, обнаружила, что десантник оказался прямо перед ней – в очереди.

Перед ним у кассы была еще какая-то пенсионерка – лет под семьдесят.

Десантник держал в руках две бутылки водки и снятую с плеча неказистую полу-рваную сумку черного цвета. Он пошатывался и был неуместен по-прежнему.

Пока они стояли у кассы и ждали, когда пожилую женщину обслужат, она смогла разглядеть его.

Красные руки – опухшие, как у человека пьющего, – хотя по его лицу это было совсем не так очевидно. Она подумала, что хорошо, что хоть не на коляске и не без ног – такие десантники уж давно смирно по могилам лежат, спившиеся от нерастраченной любви к этой проклятой мирной жизни и затем расфасованные судьбами по кладбищенским участкам.

На локте у десантника была наложена повязка – грязный эластичный бинт, наверное, где-то зацепился не очень удачно.

Ноги, голые и открытые, в резиновых черных тапочках – толи для бани, толи для больнички, толи для тюрьмы такие тапочки.

Чуть отросшие волосы были спутаны как итог бурно проведенного дня, а, возможно, и ранее – предыдущей отчаянной ночи. Темная щетина на лице, припухшие красные глаза. Она видела его лицо близко, но все больше сбоку.

Вдруг он заметил ее пристальный взгляд и резко повернулся.

– Чо смотришь, дура? – в глазах была красная пустота.

Она молча опустила взгляд, чтобы не вступать с ним в конфликт.

– Чо, рожей не вышел, да? Ишь ты, какая фифа нашлась, – начал выговаривать он ей, – я, между прочим, бля, за тебя, суку, живот драл, знаешь?

Она не хотела поднимать глаз и видеть его, пьяного.

– Вот и молчи, сука. Так вернее, – и он поставил две поллитровки к кассе – подошла его очередь.

Затем стал открывать свою сумку, но руки не слушались, и он со злости вывалил все свое добро на небольшую тарелочку на кассе – куда кладут деньги.

На тарелке вмиг обнажилась вся его жизнь – копеечная и отважная, кроткая и однообразная. Несколько медяков-десятирублевок, пенсионное удостоверение, затисканная банковская карта, и пара орденов.
«Не соврал», – подумала она, увидев выпавшее золото наград.

– Ну и что вы тут устраиваете, гражданин? – резко заявила кассирша.

– Чо?

– А ну, убирайте все обратно! – командным голосом продолжала руководить кассирша.

– Чо, не нравится, дура? – озлобленный десантник в день своего законного праздника явно не намерен был сдаваться. – Платить буду картой, – озвучил он ей свое твердое решение.

– Плати, – резко, но просто ответила она ему. – Ну?

Кассир продолжала ждать, пока он сообразит вставить карту в терминал.

Он попытался было вставить, но руки не слушались. Кассир во избежание проблем, взяла его карту и сама вставила в терминал.

– Вводи, – командным голосом продолжила она свое руководство десантником.

Он тыкал непослушными пальцами, но, похоже, задевал лишние клавиши и потому никак не мог набрать верную комбинацию.

Кассир повернула терминал к себе дисплеем и спросила:

– Какой?

– Что? – спросил десантник.

– Код какой, спрашиваю?

– Война.

– Что война? Код какой набирать? – злилась кассирша.

– Войну набирай, бля, год войны…

– Цифры какие, еще раз спрашиваю?

– Дура, войну, говорю тебе!

Кассирша смотрела на него как на полоумного – чего взять, пьян в стельку был десантник.

Тут женщина, стоявшая за десантником, с молоком, сметаной, творогом, яйцами и хлебом спокойно повернула дисплей в сторону десантника и молча набрала четыре цифры.

Платеж прошел. Кассирша в недоумении взглянула на женщину.

– Откуда знаешь? – аккуратно спросил пьяный десантник.

Он вновь смотрел на нее, но теперь в его глазах не было красной пустоты – лишь тихое, почти беззвучное эхо войны.

Бесплотные давние страхи и еще не отвалившиеся с девяносто пятого куски спаленных надежд вмиг воскресли в его душе – смятые войною годы, затоптанные после тысячами каких-то бессмысленных и бесполезных дел, неспособных возродить что-то безвозвратно потерянное, оставленное там, в середине девяностых.

Дешевый магазин, дешевая водка, дешевая колбаса со скидкой – все что осталось у него. Невозможность иметь завтра, отсутствие будущего и ежедневное воскресение, чтобы иметь сегодня. И лишь вчера – существует, казалось, теперь навечно. И пусть это вчера уже имеет почти четверть вековой срок – оно всегда с ним.

Он сгребал всю свою потрепанную жизнь обратно – в сумку.

– Миша? – решила уточнить женщина его имя.

– Не, – улыбнулся десантник. – Миша – мой друг. Он всегда здесь, – и он с любовью прижал две бутылки с водкой к своей полосатой груди. – Я всегда пью по две – за себя, и за него. По-другому не могу. И нельзя.

– С праздником! – поздравила она его и поставила на кассу, вслед его двух поллитровок, свое молоко, сметану, творог, хлеб и яйца.

Пока она расплачивалась, десантник победно отсалютовал всем и доковылял до выхода из магазина, скрывшись за дверьми.

***

До дома было идти всего остановку – через небольшой мост над рекой. Она пошла пешком – через Яузу. Всю свою жизнь она жила в этом районе, и всегда помнила об этом месте, но редко, когда останавливалась здесь.

Она дошла до середины моста – снизу, прямо по центру лежала Яуза – черная, грязная и мелководная. Река по-прежнему была жива и все куда-то спешила.

Женщина поставила сумку с продуктами на землю и по самому центру моста облокотилась о перила, посмотрев вниз. В грязном течении реки, где-то в толще илистого дна, лежала монетка – кинутая давным-давно восемнадцатилетним парнем, ее бывшим возлюбленным. Свадьба, мечты о долгой жизни, совместных детях и внуках лежали вместе с этой монетой, закинутой им в лучах вечернего майского солнца, в последний день весны девяносто четвертого. Тогда он подбросил монету, загадав счастливое возвращение обратно.

Как-то зимой он позвонил ей – холодным февральским вечером. Проводной телефон тогда стоял у них в коридоре. Она взяла трубку – автоопределитель номера показывал какой-то странный межгород.

– Привееет, – необычным голосом протянул он откуда-то издалека. – Я подвиг тут совершил… для тебя, любимая! Сорвал пять минут разговора с тобой…

Этот голос был как не его; она сначала не понимала, что ему отвечать, так как сомневалась даже в том, что это был именно он.

– Привет, откуда ты звонишь? Что за номер такой?

– Из ада звоню, ха-ха-ха… Военная тайна, подруга, – язык его не заплетался, в отличии от мыслей. Будто подбирал слова, как не свой был. – Мне звонить теперь нельзя, а я вот своровал звонок. Ха-ха-ха, – повторно и совсем уж не к месту засмеялся он, и она сразу же подумала: «Наркотики, черт побери!»

– Ты пьян? Выпил?

– Не могу больше, хочу тебя, – продолжал он свой поток сознания выдавать ей на-гора в телефонную трубку. – Не могу терпеть, сделай мне приятное, прямо сейчас, пожааалуйста!

В ответ она молчала – за стеной была ее бабушка и явно слушала ее теперешний разговор.

– Хочу тебя по телефону – как секс по телефону, слышишь? Эй, не молчи, давай, сделай это для меня!

Его речь становилась напористее, грубее и, вместе с тем, стала чередоваться с каким-то шелестом в телефонной трубке.

– Хочу, сейчас, давай, пожалуйста…

Странные слова, как обрывки недосказанных мыслей, она слышала в трубку. Она не понимала, что происходит с ним, жалея его про себя, но так и не сумев сказать ему то, в чем он нуждался и зачем он звонил в тот вечер к ней. На том конце провода она слышала почти звериный стон вперемешку с обессиленностью перед расстоянием и обстоятельствами.

Она молча положила трубку.

– Кто это? – спросила ее бабушка.

– Знакомый, бабуль.

– Чего хотел?

– Не знаю. Перепил, вот и звонил.

Телефон затрезвонил вновь – длинным гудком, междугородним. Она скоро подняла трубку.

– Алло!

– Помоги мне кончить, – не унимался странный голос на том конце. – После уже не смогу ведь набрать. Я люблю тебя… очень тебя хочу…

Ей стало стыдно, он ведь никогда раньше не был так откровенен с ней в словах, а сейчас – словно бы его прорвало и выпускало все накопленное за эти долгие полгода.

«Приедет, разберемся», – подумала она про себя.

– Звони как протрезвеешь, – ответила она ему и положила трубку.

Спустя ровно минуту – вновь телефонный звонок разрывал тишину московской квартиры.

– Что ему надо? – спросила бабушка.

– Не знаю. Просто он пьян.

Она чуть приподняла трубку и вновь положила обратно. Затем решила не ждать следующего звонка и выдернула из розетки телефонный провод. Телефон замолчал.

Больше его голос она никогда не услышит – хоронили тогда тихо, в наглухо запаянном цинке.

Спустя несколько лет, переписывая телефонные номера в новый блокнот, она вычеркнет его имя – на странице с буквой М.

Его тоже звали Мишей.

Loading Likes...
Запись опубликована в рубрике ПУБЛИКАЦИИ. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий