В душный июльский полдень мы вспомнили Агнессу.
Прошел год со дня её смерти. Сессия закончилась, абитуриенты облепили лавочки у памятника Герцену в сквере Литинститута, я, к величайшему одобрению друзей и родственников, сдала последний хвост по литературе девятнадцатого века. Ну, если честно, то не сдала, а скромно выпросила «уд». Он, этот скромный, давал право на безгрешное обладание дипломом. «Сказки для женщин среднего возраста» были защищены за круглым дружеским столом на кафедре иностранной литературы и художественного перевода еще зимой, а вот девятнадцатый век с его гениями не поддавались… ох, уж эти гении. Вкладыватели собственных душ и сердец…Берешь в руки книгу, а она дышит, стонет, хохочет. Точка в оправданиях: боялась я… этих гениев, вот и не осилила.

Мы сидели на лавочке в сквере, с давней приятельницей Анечкой, и вспоминали Агнессу.
- Маниш, ты описала всего один эпизод из её жизни, а сколького ты не знала… Это кладезь историй. Обитаемые планеты непознанной вселенной ученого. Мы дружили, я частенько заезжала к ней в Переделкино пить чай под Шопена.—Анечка обмахнулась ведомостью. — Зарплаты… – Хочешь посмотреть, за какие «гроши малые» люди свет проливают на этот темный грязный мир?..
О-о-о-о, какая патетика! Для бухгалтера-кассира…
— Нет, Ань, не хочу, расскажи лучше про Агнессу.
- Ну, хорошо. - Аня, размахивая зарплатной ведомостью, словно веером, рассказала мне очередную историю из жизни старой девы.
Агнесса очень любила море. И каждое лето отправлялась в какую-нибудь глухомань со спуском к воде. Это она так называла… Попробую пересказать эту историю, как услышала. От её лица.
- Ну, давай, не томи.
И Аня начала голосом Агнессы.
У этого берега не было достопримечательностей, кроме гальки. Я целыми днями бродила по кромке, не поднимая головы к солнцу. Огромная соломенная шляпа с полями на ширину плеч -почти зонтик от солнца. Зонтик на голове. А взгляд на гальку… еще он цепляет пальцы ног. Это кино про ноги, которые идут по гальке… у кромки моря… Ноги, галька, кромка моря, ноги, галька, кромка моря. Идешь и ни о чем не думаешь, в голове только звук борьбы воды с ветром и берегом. И так, пока не упрешься в скалы. Продолжаешь игру – взбираешься на скалу, сворачиваешь ноги хвостом. Не смейся! Забираешься на скалу. Садишься. Сворачиваешь ноги хвостом. Русалки… Не бойся! Если ты русалка, море тебя любит - просто сиди на скале и впитывай эту любовь.
И так изо дня в день я разглядывала свои ноги в розовых резиновых тапочках, несущие меня по цветным отполированным камешкам-пуговицам.
Пока не появился он.
Вернее, не появились его ноги. Не смейся! Море в тот день было буйным, и я не расслышала его приближения. А вот волосатые ноги… Боже, неужели это я рассказываю! Икры, собранные живыми мячиками, загар колорадского индейца или техасского!!! И проволоки светлых волосин. Он шел босиком. Почему-то не было страшно, потом я поняла - он шел в ногу со мной. Возможно, еще и дышал в ногу со мной… Не смейся! Шаг-вдох, два шага - выдох. Нет, я, разумеется, боюсь мужчин, но вот ноги меня не испугали. Я уже смотрела совсем другое кино - про две пары ног, идущие вдоль моря до скал.
Скалы его разговорили. Не смейся! Я же не поднимала свою шляпу-зонт. Я слушала говорящие ноги.
- Вы любите скалы? - спросили Ноги.
- Нет, они колючие.
- Но вы уже неделю сюда приходите, зачем?
- Я русалка, то есть поймите правильно – я представляю себя русалкой, я в отпуске.
Ноги засмеялись.
- Об эти скалы в шторм разбился не один деревянный кораблик.
- Странно. Я этого не вижу.
- А я когда смотрю - представляю щепки от тех кораблей. И если вы русалка, то должны распустить волосы.
- Извините, многоуважаемые Ноги, но я люблю порядок. И на голове в том числе.
- Вы смешная. Из вас получится новый вид – рыжеволосая русалка, любящая порядок, ну снимите этот зонт с головы.
Я сняла шляпу. Вручив ее на сохранение абсолютно неизвестному мужчине, стала взбираться на скалу. Уселась. Скрутила ноги хвостом. Распустила волосы. Но принять любовь моря уже не смогла. Меня разбирало любопытство. Вы видели любопытных русалок? Вот и я о том.
И сидела я, простая русская баба, распустив свою рыжу косу до поЯсу, и любопытничала. Глазами. Изучала и осматривала. Ноги были мне уже знакомы. Взглядом медленно продвигалась по натюрморту для имеющего кисть или слово… на шортах успела разглядеть только принт голубых оттенков на военную тему, белый крученый шнурочек и карманы. Здорово – наверное, это ловец за сокровищами. Ныряет под скалы и жемчуг в карманы складывает. По торсу взгляд проскакал галопом. Ни к чему все эти подробности о почти голом мужчине. Шнурочек с принтом не одежда… И потом… Море и солнце преображают. Тело блестит бронзой, капли пота намекают на особенный запах... По - смешному обгоревшие уши. Предательски торчат, как два экзотических грибочка. Эдакие варушки. Розовые, в чешуйках облезающей кожи. Верхняя кромка выше линии бровей. О, да у нас высокий интеллект! Брови и сантиметровый намек на наличие волос на голове выгорели до полупрозрачности. Два карих глаза! Не смейся! Два! Как две фаршированные маслины. Фаршированные тайной. Ну, а чем еще? Я же его не знаю пока…
Пока. Потому что еще не вечер. Не ночь. Не утро.
Не ухмыляйся ехидно. Плотоядно, я бы сказала. Вечер… Ну вот как ты себе представляешь вечер? С ночью понятно, даже объяснять не стоит. Закройте окно, погасите свет. Непременно свет! Непременно погасите. И не нужно ля-ля. Это отвлекает... Утро. Утром все может пойти на второй круг, или вы позорно покинете место сражения. Как повезет… Агнесса смеется. Что там пишут об этом наши прозаики? В каком месте читатель, втянутый в неплохо выдуманные страсти, закуривает сигарету? Ну, впрочем, это если мастер написал. Эротоман. Или мэн. Эрото. Ах, сколько введенных в блуд талантом гения готовы были пасть к его ногам, не учитывая их и не спотыкаясь об эти самые ноги. Ноги карлика, или урода, или извращенца. Влюблялись в перо, в главных героев.
Хватит ухмыляться. Мой знакомец не был карликом или уродом. И не было у нас этих описанных и додуманных вечероночей. Не-бы-ло.
Мы познакомились. Босоногий натюрморт с принтом голубого цвета на военную тему представился. Имя не помню. Я назвала свое. Прослушала лубочный вариант лекции на тему Агнесса-папесса. Ну, помнишь? Женщина, взошедшая на папский трон? Та, что считала своей миссией обращать язычников в христианство? Ну, та, что родила во время крестного хода, когда в Риме началась эпидемия. В грозу. Мертвого младенца. Та, что правила мягко и гуманно, без пыток и инквизиции. Ну вот. Наконец. Да. Иоанна ХХ. Ланглуа.
Нет. Не могу. Так и хочется перескочить на язычников в литературе. Я на своей кафедре тоже мысленно в сутану рядилась.
У Пушкина в черновиках был найден план текста «Папесса Иоанна». Представь - не осилил. Духа, наверное, не хватило. Вот тебе девятнадцатый век. О каких людях писали… Мои студенты кропают исключительно о комарах и тараканах. Это сегодня главные герои. Скоро начнут сочинять романы о жизни бактерий. Вытянутый за ниточку из головы интелектуала-шизофреника постмодернизм. Грустно. Молятся Пушкину, а свечи к муравейникам несут. Был у меня студент-заочник, на третьем курсе бросил, ну, ты его знаешь… он про богомолов писал в 5 П. ? Холёный постмодернист, ну ладно, один - остальным зачем?
Ита-а-а-а-к ве-е-е-чер.
Вечер в приморской глуши. Солнце падает за Кавказский хребет уже в девять. Прощальную песнь этому падению исполняют лягушки, безвылазно обитающие в камышах местной мутной речки. Она неспешно собирает грязь по аулам в горах и несет в бухту. На центральный пляж. У речки нет имени. Но лягушкам все равно. Мы идем по узкой тропинке из брусчатки. Жареные семечки в эмалированных тазиках, домашнее вино в пластиковых бутылках. Кукуруза. Бедный продавец - он тщетно пытается доесть то, что не продал… у него еще полведра вареных початков…
Мы идем на танцы. Я люблю танцевать. Дегустация местного вина порождает во мне любимых художников. Спутник-натюрморт представляется пейзажем в духе импрессионистов. Я кажусь себе очарованным Моне, слушаю и мысленно рисую, мазок, еще мазок… Оливы, фаршированные тайной, в правый верхний угол на расправу Босху. Он вставит их бесу-искусителю, чтобы я не расслаблялась. Коварное местное вино. Потом мы танцуем, и я снова ловлю это созвучие, содыхание. Кажется, он говорил «Дафна, вы опять ведете», какой чудовищный штамп… Он распустил мои волосы. Нахал. Но с ним так здорово танцевать…
Ночь.
Он проводил меня до гостиницы, и ночь случилась Малевичем.
Рецепт: пять пластиковых стаканчиков местного вина, заеденных горстью жареных семечек, гарантируют вам «черный квадрат» до утра.
Утро.
Утро — это значит новый день. Это не продолжение… Это все сначала и по-новому.
Я снова спряталась под шляпу-зонт, и мы отправились к скалам.
- Почему вы видите здесь щепки от разбитых кораблей? У вас трагическая фантазия.
- Это как в жизни. Тебя забирает в плен шторм и разбивает о скалы.
- Глупости. Нужно следить за сводками погоды, иметь карту, ну и, разумеется, - быть хорошим капитаном. Мне кажется, в шторм чаще разбиваются корабли, оставленные без присмотра у берега… Беспечность приносит беды чаще, чем шторм... Или самовлюбленность…
А потом мы возвращались к гостинице вдоль грязной речки по заплеванному шелухой от семечек тротуару. Натюрморт поблек из-за моего отказа повторить вчерашнюю дегустацию. Он провожал каждый лоток с пластиковыми бутылками, словно ребенок холодильник с мороженым. Эта неподдельная печаль родила во мне доктора-нарколога А может, он алкоголик? И ему плохо?
- Агнесса, вы вчера обмолвились, что имеете какое-то отношение к литературе. Я вот пишу пару лет контркультурные креативы.
- Что, простите? Вы идете по пути Пушкина?
- Да. И Лермонтова. Я здесь в сознательной ссылке уже восемь месяцев. Море, вино, семечки. Весь поглощен творчеством. Хотите почитать?
- Да, конечно. Вы издаетесь?
- Регулярно. В Интернете. У меня всегда высокий градус.
- А на бумаге?
- Это вчерашний день, нужно столбиться в Сети. Вся тусовка там.
- Я не читаю с монитора. Он холодный…
К вечеру он принес стопку листов.
Почему не предупредил… Я гуляла по текстам, словно вдоль тухлой речки, пьянея от отвращения.
Первая заповедь: «пишешь про низ – наверх дороги нет»… Какие заповеди… На фразе «он раздвинул её ягодицы-подушки и плюнул…» меня затошнило. И высокохудожественно вырвало фаршем тайны. Наизнанку. До слез и мокрых трусов. Наверняка, если бы он видел эту сцену, – сумел наваять « контркультурный креатив». И дал бы повод интернет-юзерам исследовать признаки надвигающегося недержания мочи у старой девы.
Я стремительно уехала в Москву. И сразу отправилась к парикмахеру.
Приняла постриг.
И назначила себя папессой. Агнессой-папессой кафедры русской литературы.
С игрой в русалку было покончено навсегда. Языческое это искушение.