Курица

А к зиме осталась всего одна курица, Нюрка, и она жила в квартире, чтоб не замёрзла. Она беспрепятственно ходила из комнаты в комнату, клокотала и гадила. Клевала всё, на что падал её цепкий взгляд. Говорят, в желудке у кур можно найти самые разные вещи.

Курица
Авдотья завернула по обычаю на свалку. «Какое барахло стали выкидывать люди, - думала она про себя. – То ли дело ещё пять лет назад». Она отбросила поломанный зонтик – починить уже поздно. Отвергла рваный халат. И удача! Среди пищевых отбросов и битого стекла красовался небольшой пупс. Совсем целый. Пару царапин на ножках, и въевшаяся грязь на щеках. Авдотья прижала пупса к сердцу, и, опустив голопузую забаву в авоську, продолжила путь. Но ударилась коленом об ящик пустых бутылок, которые можно сдать. Рядом заметила ещё один. Такое богатство застало Авдотью врасплох – она едва могла утащить за раз шесть-семь бутылок. Оставалось одно – крайняя мера – сдать это хлебное место сыну. Авдотья присыпала ящики снегом и быстро пошла к магазину, где мог сейчас стоять сын.
И точно: сын стоял возле магазина и клянчил деньги. Клянчил не у абы кого, а у друзей или знакомых, он не беспаспортный.
- Ба, мама! Слышь, дай денег, не хватает немного!
- Ой, Гриша, а я тебя и не вижу. Ты-то мне и нужен.
Авдотья едва видела. И даже очки с толстыми стёклами не помогали. Странное дело: работая контролёром в общественном транспорте, она прекрасно видела предъявленный талончик, количество пробитых дырочек и их расположение, но родных внуков узнавала не тогда, когда они честно протягивали ей талон на проверку, а когда они здоровались с ней. Часто они предпочитали остаться незамеченными.
- Опять на водку?
- Да нет, ты что… На сигареты.
- На сигареты?! - переспросила Авдотья, прищурившись. – Зайди ко мне, я тебе дам на сигареты.
- Да я сейчас курить хочу.
- А ты заработай. Там на свалку кто-то два ящика бутылок выкинул.
- Где?
- Подожди меня, покажу.
Авдотья зашла в магазин. Глаза разбегались, но жалко тратиться. Долго присматривалась она к яблокам и решила, что на базаре можно и дешевле купить, со скидкой. Потом подошла к мясному, купила ливерку, редкую теперь колбасу. Мясо продавали дорого. И Авдотья решила, что пришла пора резать курицу.
Сын покорно ждал на выходе. Вдвоём они представляли собой картину Ван Гога. Мать – в одежде неопределённого цвета, с выкрашенными в рыжий волосами, валенках и вязаных чулках; и сын – в лёгком плащике, припылённом, где-то вымазанном в грязь (последствия вчерашней ночи), в штанах с вытянутыми коленками и шапке-ушанке.
Мать указала сыну на ящики, тот сразу рьяно взялся за дело, несмотря на радикулит.
- Занесём к тебе, к тебе ближе, - выдавил Гриша.
Дома с порога раздался крик:
- Мам, ты? Ну чего ты так долго? Мне уже на горшок пора. Я же слабительное выпила.
- Сейчас, сейчас…
Авдотья прошла в ванную, взяла судно и принесла дочери.
- Ну, что ты мне кинула? Я сама ж не сяду.
Авдотья приподняла толстое тело дочери и уложила её на судно.
- Принеси воды. Пить хочется, – потребовала дочь.
Мать сходила на кухню и принесла бутылку с водой из-под крана.
- Ну, это же тёплая. Из морозилки принеси.
- Нету в морозилке.
- Как?! Опять не положила? Что мне теперь пить? Вот ты всегда такая. Я вот минералки хочу давно. Или газировки. Опять не купила?
- Ой, забыла.
- Забыла! – у дочери начиналась истерика.
Тут послышалось тихое кудахтанье. В комнату осторожно просочилась курица.
- Ой, Нюрочка, Нюрка! Одна ты у меня радость, - обрадовалась Авдотья. – Входи, входи же, не бойся…
Квартира Авдотьи находилась на первом этаже, поэтому она нашла возможным держать кур на балконе. Раньше они жили в сарае, и петух будил соседей по утрам. А теперь можно и на балконе. Для дочери-инвалида с балкона установили съезд, по коему куры снисходили во двор погулять. Летом было тепло, и курам нравилось прохаживаться по травке, посеянной чьей-то заботливой рукой. Соседи не раз выражали недовольство, но Авдотья только отмахивалась. Только после пропажи одной из куриц она стала осмотрительнее. А к зиме осталась всего одна курица, Нюрка, и она жила в квартире, чтоб не замёрзла. Она беспрепятственно ходила из комнаты в комнату, клокотала и гадила. Клевала всё, на что падал её цепкий взгляд. Говорят, в желудке у кур можно найти самые разные вещи.
Ковры, устилавшие пол, поблекли из-за куриного помёта, который убирался редко. Только к приезду внучки. Очень уж она не любила, когда в квартире грязно. Остальные ходили в тапочках. Благо, их хватало на всех. Возле двери метровой стопкой возвышалась домашняя, найденная на свалке, обувь всевозможных размеров, цветов и фасонов.
Поверх прихожей громоздились найденные зонтики. Или забытые. Или выкинутые. Они латались, чинились. Совсем ненужные раздавались знакомым, особенно когда вдруг шёл дождь, а спасительного зонтика у гостей не оказывалось. Все шкафы забивались постельным бельём, скатертями, занавесками, платками… Дочери-инвалиду иногда выдавали гуманитарную помощь, и Авдотья, вооруженная сыном, шла туда первой, где долгие часы с наслаждением копалась в тюках с одеждой, выбирая что-нибудь для дочери, сына, внуков, реже для себя. Себе она шила одежду из обрезов ткани, хранящихся ещё с послевоенного времени. Обычно Авдотья носила сарафан до колен, большую длину она не любила, может, она думала, что длина платья прибавляет лет, а, может, так просто было удобнее. Вязала сама себе береты. И их хватало надолго, на десятки лет. Потом шились и вязались новые.
А за стеклом в шкафу таились ценные вещи: сервиз «Мадонна», серебро, фарфоровые фигурки и кузнецовская супница, доверху наполненная железными рублями, о которых Авдотья в своё время забыла, а теперь они ничего не стоили.
На книжке лежали деньги, двадцать тясяч рублей, но они тоже превратились в пыль, и Авдотья теперь собирала деньги в старые кошельки или сумочки и закидывала их куда-нибудь за книги, потом долго не могла найти эти деньги, а иногда и забывала, начиная откладывать заново.
На стенах висели ковры, на которых собирались значки, вымпелы, барометры, прочие дешёвые сувениры. На свободных стенах красовались вышивки: Пушкин, рубенсовские женщины, три богатыря… Авдотья, пока её совсем не подвело зрении, вышивать любила. Под потолком висела люстра, настоящий хрусталь, безумно дорогая, но она того стоила. Потолок пожелтел от времени, паутина затянула углы, но зато специально заказанные мастера вывели на нём золотой краской узоры: розы с мелкими листиками и завитушками в стиле рококо.
На подоконнике расположились цветы: алое, лимон и острый перец. А между стёклами двойной рамы демонстрировались подобранные пластмассовые фигурки.
- Нюра, Нюрочка, ну что же ты? Проходи.
Нюрка неторопливо прошла в спальню.
- На, поклюй. Вкусные зёрнышки, сама отбирала.
Курица тут же углядела красными глазками зерно и деловито кинулась клевать. Авдотья нежно погладила курицу по голове.
- Молодец! Ты моя умница, красавица!
Белые перья курицы были во что-то вымазаны, но мыть курицу – это уже слишком.
-Мама, ну ты опять кормишь тут Нюрку. Мне уже людей пригласить к себе стыдно.
- Прямо уж, будто к тебе кто-то ходит.
- Ну вон Гииша пришёл. Дай курить.
Авдотья полезла в шкаф и достала пачку «Мальборо».
- Это откуда «Мальборо»?
- Да тут всякие есть.
Авдотья высыпала к себе на ладонь самые разные окурки.
- Вот, смотри, эта почти целая. «Море»… Или вот, ещё… «Парламент», «Давидоф», «ЛМ»…
- Да убери ты! Сама кури эти окурки. Дай мне лучше «Приму».
Авдотья из-под дивана достала «Приму».
- На. А я и эти покурю. Видали, какие баре!
И Авдотья смачно закурила «Море», стряхивая пепел на пол. А дочка сбрасывала пепел в старую пачку от сигарет, чтоб позже выкинуть. Гриша принёс второй ящик с бутылками. Унюхав запах табака, он заглянул в спальню. Авдотья сразу протянула ему пачку «Примы». А потом прошла на кухню и снабдила его ежедневным пищевым пайком: двумя яйцами, краюхой хлеба, куском колбасы, которую сама коптила над духовкой, и целым огурцом, а иногда и помидором. И Гриша тут же удалился.
- Ты апельсины купила? – спросила дочь.
- Купила.
- Давай.
Авдотья принесла апельсины.
- Фу! Опять гнилые, - поморщилась дочь.
- Да ладно тебе, чуть-чуть они гнилые. Вырезать можно. Зато дешевле насколько!
Отчего дочь Авдотьи стала инвалидом, никто не знал, то ли последствия сифилиса, то ли муж в очередном приступе побил неосторожно, упокой господь его душу, то ли такая судьба… Сделали операцию на позвоночник – и отказали ноги.
- Ты, со своей бережливостью… Ты мне и на Командоры, помню, варенье в полиэтиленовых пакетах присылала, которые лопались. Я тебя тогда всеми словами кляла.
- А ты б мне банки не вернула.
Банки – это особая драгоценность. Авдотья постоянно что-то консервировала. Потом складировала в многочисленные погреба и сараи. Когда салатам и вареньям исполнялось лет десять, она относила их внукам, которые вежливо всё принимали, но потом выбрасывали. Та же участь ждала бублики и сушки, которые попадали к внукам уже в сильно засушенном состоянии.
- Вы, молодые, разгрызёте, а я уже не могу, - любила говаривать Авдотья.
Отчего вдруг в Авдотье развилась такая бережливость? То ли сказывался отец, обрусевший немец, то ли – мать, осевшая в мордовской деревне цыганка, то ли – извечные расчёт только на собственные силы. Отца раскулачили. Муж попался пьяница, повесился. Брат, который души не чаял в сестре, на все свидания её сопровождал и шёл шагов за десять сзади, сгорел заживо. Разве узнать теперь в Авдотье ту красавицу с фото, с причёской, как у Вивиен Ли…
Авдотья взяла Нюрку на руки, та противно задёргала лапками, похожими на мозоль. Потом птицу уложили на стол и ловким движением отрубили голову. Курица в предсмертной агонии замахала крыльями, вырвалась из рук Авдотьи и заметалась по кухне, размазывая по линолеуму кровь. Затем притихла. Авдотья быстро её ощипала, с перьев она шила подушки.
Через три часа курица дымилась и пахла на столе.
- А где Нюрка? – спросила дочь.
- Где-где… Ешь!
- Не буду я Нюрку есть! Как ты можешь?!
- Ну и не ешь. Я Грише скормлю. Вкусно же…. На что она, курица, как не есть её?
Через час пришёл Гриша. Пребывал он в изрядном подпитии.
- Смотри, курицу не ешь, она Нюрку зарезала, - сходу предупредила сестра.
И Гриша отказался от курицы. Зато он прошёл в комнату матери и тихо, незаметно, выкрал пару купюр из её сумки, оставленной по рассеянности на виду.
Авдотья взяла второй кусок курицы. Зубы случайно сильно сжали кость, и челюсть вывернулась. С ней такое часто случалось в последнее время. Но по врачам ходить некогда. Да и не любила Авдотья болеть. Если её привозили на скорой с инфарктом, то через неделю она уже вставала, писала расписку и уходила домой. А если её клали на операцию по удалению камней из почек, то камни за ночь растворялись и выходили естественным путём. Вот и сейчас вместо того, чтобы вызвать скорую или идти в травмпункт, Авдотья сама вправила челюсть и отправилась мыть найденного пупса. Отмыв его, она мигом обрядила его в старые кружева, и, удовлетворённо поставив на полочку, воскликнула:
- Ух ты, какой! Будут правнуки – им отдам.