Вольфганг Мюллер всегда любил женщин. С самого раннего подросткового возраста томные, грудастые женщины наплывали на него из сумеречных глубин фантазий, долгих снов, темных подворотен и шептали страстными голосами: «даст ист фантастиш, я, я…!» Вольфганг отчаянно сопротивлялся, до ночи гоняя в футбол, выколачивая из клавиш домашней пианолы бравурные марши, скребя себя в душе самой жесткой мочалкой, но зуд не унимался, разгораясь все сильнее и сильнее.

После того, как он поступил в кулинарный колледж, сопротивление приняло иную форму. Женщины открыли настоящую охоту на высокого, голубоглазого и обаятельного парня, тогда как Вольфганг бежал от серьезных отношений, ограничиваясь разовыми встречами. Женщины (теперь в реалии) наплывали, томно шептали ночами в его объятиях, а затем растворялись в призрачной тьме. Имен он не запоминал, телефоны терял, и никого особенно не выделял.

Так продолжалось два года. Пока однажды их кулинарный колледж не принял вызов другого кулинарного колледжа из города-побратима на дружеский матч по баскетболу. Капитаном команды противников была повариха по имени Гретхен, рослая, монументальная как Браденбургские ворота, с зычным голосом и мощным ударом. Вольфганг встретился с ее яростным взглядом, стоя на поле в шеренге напротив друг друга, и впервые за последние два года оробел перед женщиной.

Разбили их тогда в пух и прах. В последние секунды матча капитанша, держа в руках мяч, вдруг опять пристально посмотрела на Вольфганга и прищурилась, словно прицелилась, а потом сделала такой точный и мощный бросок, что у Вольфганга выступил на спине пот. Мяч попал в цель, но Вольфгангу почему-то показалось, что это его голова, даже не зацепившись ушами, ровнехонько влетела в корзину.

С того самого дня Гретхен приезжала раз в две недели в Берлин, встречала Вольфганга у входа в колледж и провожала домой до двери в квартиру. Свидания эти были странные, совсем не похожие на обычные его свидания с девушками. Вольфганг, местный Казанова, неуловимый и вожделенный герой-любовник, терялся в присутствии Гретхен, и вел себя как беспрекословное животное. Ему внушали трепет её будто выточенный из цельного куска мрамора торс, грудь пятого размера, большие ярко-алые губы и твердый характер. От провожаний они как-то незаметно перешли к совместному проживанию. Гретхен с сеткой баскетбольных мячей и кошкой по имени Бетономешалка перебрались в холостяцкую квартирку Вольфганга, и прочно там обосновались. Вместо разнузданного образа жизни Вольфганг вдруг получил семейную размеренность. Не то, что девушки, но даже и друзья перестали ему звонить. Он ломал над этим феноменом голову, пока вдруг не услышал грозное «алло» Гретхен в поднятую трубку и тут же последовавшие отрывистые гудки - абонент даже не осмелился спросить, дома ли Вольфганг? В колледже друзья сочувственно на него поглядывали, но они не знали одного - того самого, что держало его на привязи.

Секс с Гретхен был божественен. Она мычала и стонала, как раненный зверь. Она вертела и крутила его, как на колесе фортуны. Но самое главное, она беспрерывно и страстно шептала ему в ухо «Даст ист фантастиш…я… я!» И Вольфганг таял, как сахарный сироп. Все его подростковые фантазии, эротически мечты, слепые поиски той, одной, сокрытой в неизвестности, наконец, завершились.

Единственное неудобство составляла Бетономешалка. Это было совершенно пакостное животное, окрасом в цвет бетона, куцым хвостом и зловредным выражением морды. Во время секса она усаживалась возле кровати, и подвывала полузадушенным голосом. Темп любовников нарастал, и Бетономешалка не отставала – ее крики становились все пронзительней, пока не завершались на душераздирающей ноте. Вольфганг закрывал ее в шкафу, запирал в ванной, выгонял на лестничную клетку, но проклятая бестия не смолкала, и что самое неприятное - всегда точно обозначала вершину их наслаждений финальным воплем. Постепенно между Вольфгангом и Бетономешалкой разгорелась партизанская война. Вольфганг мог мимоходом, якобы случайно, наступить ей на хвост, или тайком плюнуть в миску с кошачьим кормом. Бетономешалка гадила ему в выходные ботинки, точила когти о его любимую разделочную доску, и как-то даже разодрала в клочья свежий выпуск кулинарного вестника. Гретхен же только смеялась, ласково называя их «мой зверинец». Кончилось все тем, что взбешенный Вольфганг схватил проклятую тварь и попытался ее утопить в ванной. В ту же ночь, мстительная Бетономешалка не осталась в долгу и нагадила спящему врагу прямо в волосы. Утром Вольфганг поставил вопрос ребром: «кошку отдаем или…». Но он успел закончить угрозу. Гретхен сказала, как отрезала: «только через мой труп». Ему совсем не хотелось вместо страстных ночных «даст ист фантастиш» получить хладный труп, и он, скрепя зубами, прекратил военные действия. Он-то прекратил, а вот Бетономешалка – нет. Спать приходилось теперь в полителеновой шапочке, сжимая газету в руках. Но это Бетономешалку только раззадоривало.

Долго так продолжаться не могло. Люди в транспорте и соседи по парте начали в его присутствии подозрительно принюхиваться и отводить глаза. Секс потерял свою остроту. Ему стало казаться, что стоны Гретхен сильно напоминают кошачьи вопли, а грудь ее – баскетбольные мячи.

В конце концов, они расстались. Любовь прихлопнуло кошачьим лотком.

***

Иветта, была худенькой, даже тощей. Откуда только у нее брались силы таскать по четыре пивных кружки за раз. Она клялась, что уже перетаскала пол Рейна этим проклятым пьяницам.

Вольфганг в числе проклятых пьяниц, отмечал с друзьями выпуск из кулинарного училища, и изредка поглядывал на смешную пигалицу с сердитым выражением лица, грохающую кружки перед посетителям. После разочарования с Гретхен он приглядывался ко всему хрупкому и небольшому, как будто размер мог гарантировать успех.

Отхлебывая пиво, он размышлял, что бы такое неординарное у нее спросить, чтобы привлечь к себе внимание. Почесав голову, высморкавшись, и незаметным движением пригладив волосы, он дождался, когда она двинется в его сторону, и решительно встал.

- Эээ-э, прости, - начал Вольфганг, возникнув у нее на пути. Она недоуменно уставилась снизу вверх, сжимая четыре пол-литровые кружки, по две в каждой руке, - Ээ-э, не подскажешь, где туалет?

Девчонка мотнула головой в сторону бара, потеснила Вольфганга, недовольно дернув плечом, и двинулась дальше.

«Вроде ненавязчиво получилось. И при этом она меня отметила», - с удовлетворением размышлял Вольфганг, застегивая ширинку.

Через час они с дружками раскачивались из сторону в сторону и громко пели «Auf Wiedersehen, miene liebe Klara». Вольфганг отбивал ритм башмаками и залихватски грохал кулаком по столу, так что подскакивали кружки. Маленькую официантку он два раза ущипнул за задницу, пока она меняла пустую посуду на полную. Попа у нее была с кулачок, ухватиться было не за что, и удовольствия никакого. Но малышка разъярилась, и во второй раз не стерпела - полоснула его по морде мокрой тряпкой.

Когда он потом, бывало, подсовывал под ее тощий зад свою ручищу и нежно сжимал, то обязательно припоминал эту тряпку, ознаменовавшую их романтическое знакомство. Они даже отмечали годовщину любви в том же баре (Иветта как раз была выходная). Первую и единственную годовщину. До второй, к сожалению, не дотянули. Хотя Вольфгангу Иветта нравилась - она любила орешки и фильмы ужасов. Потешно щелкала скорлупки и таращилась на экран, напоминая испуганную белку. Еще она почему-то говорила велосипёд, делая ударение на это неожиданное «ё», моторка вместо мопеда, и ходики вместо часов.

Каждый вечер Вольфганг на «моторке» забирал ее с работы. Она выходила из бара с гордым видом, садилась позади него и вцеплялась тонкими слабыми ручонками. Он думал, что рвани он с места посильнее, она слетит как перышко и приземлится костистым задиком на асфальт. Конечно, таких шуток он никогда не шутил, просто думал про себя, и его охватывало умиление к этому трогательному в своей слабости существу. Он сжимал до хруста ее плечи и ласково шептал на ушко: «Столовская котлетка и та мясистее». Она морщила лобик и бросала на него игривый взгляд. «Ребрышки мои свиные, - приговаривал Вольфганг, заваливая ее на кровать, - крылышки куриные».

Их отношения были приправлены кухонными затеями. Вольфганг любил готовить и откармливал Иветту разными разностями. Та с удовольствием ела, пропуская мимо ушей информацию о выходах, бланшировании и пассировке. Однажды только спросила, чуть приоткрыв свой комичный ротик, что такое «блан манже». И Вольфганг, приподняв ее вместе со стулом и тарелкой в руках, понес в спальню, нежно приговаривая: «Блан манже - это ты, моя сладкая».

Расстались они довольно печально. Иветта отравилась, и ее несло три дня. «Все твои волованы!» - ругалась она. «Это же изделия из пресного теста, дура!» - сердился он, - «Ими нельзя отравиться!» «Сам ты дурак!» - Иветта некрасиво приоткрывала острые зубки, - «Поваришка хренов!»

Обиды Вольфганг не стерпел и к вечеру третьего дня выставил ее вещи за порог. С тех пор он больше ее не видел.

***

Она задумчиво пососала дужку, а затем, водрузив очки на нос, внимательно посмотрела на Вольфганга. Этот взгляд решил все. Точнее очки решили все. Черная строгая оправа, не допускающая вольностей. Но парадокс заключался в том, что, надевая очки, Каролина в ту же секунду снимала все остальное. Конечно, она об этом не подозревала. Но Вольфганг потом каждый раз с нетерпением ждал фокуса – раз и Каролина голая – только очки. Ну, иногда еще и чулки, если разыгрывалась фантазия.

Она внимательно посмотрела и спросила: «Херр Мюллер, вы думаете, что четыре смены блюд будет достаточно?» Он кивнул в немом оцепенении. У него сладко ныл низ живота, и одновременно было неловко, что заместитель директора Государственной Берлинской Библиотеки сидит перед ним голая. Она переменила ногу и поправила очки длинными пальцами: «И стоит ли делать два варианта горячего?» У Вольфганга остановилось сердце - ее роскошная грудь с большими коричневыми сосками пришла в движение. Самое интересное, что потом они именно такими и оказались – большими, коричневыми. Но тогда он этого никак не мог знать.

- Так что вы посоветуете?

- Возьмите меню номер три, - пересохшими губами прошептал он.

Они сидели в лобби отеля и обсуждали ВИП ужин главы берлинской библиотеки и его приглашенных гостей. Каролина Кирстен, отвечающая за организацию мероприятия, пришла лично обсудить меню.

Она сняла очки и, снова отправив дужку в рот, уставилась на банкетное меню номер три. Вольфганг, наконец, разглядел, что на ней блузка с высоким воротом и темно-серый костюм. «Пригласить ее куда-то?... Нет, это невозможно… Заместитель директора государственной библиотеки… И явно старше меня… Боже, какая великолепная женщина…»

Выбрав меню из четырех подач, горячее на выбор и открытый бар, Каролина поблагодарила за встречу и встала. Вольфганг лихорадочно придумывал, чтобы сказать, чтобы увидеть ее вновь, но ничего не приходило ему на ум. Она протянула руку и, попрощавшись, уже пошла к выходу, как вдруг он ее окликнул:

- Фрау Кирстен, простите.

Она обернулась и удивленно посмотрела:

- Да?

- Я большой поклонник Рильке. А у вас в библиотеке, наверняка, есть редкие издания…

- Вы любите Рильке, херр Мюллер? – она сделала обратный шаг в его сторону, и ее взгляд потеплел.

Вольфганг судорожно сглотнул, взглянув на счет, и обреченно положил кредитку. Каролина, слегка растрепанная, с разрумянившимися щеками, опрокинула остатки вина и сказала:

- Милый Вольфганг, вы проводите меня домой?

Сердце сделало кульбит и упало в желудок. Он почти крикнул:

- Да!

- Я живу на Ундер штрассе. Только давайте прогуляемся.

- Так это же другой конец города, - он встал, с трудом разгибая тело в новеньком костюме и неуверенно глядя на тесные ботинки, одолженные у Эрика.

- Погода прекрасная. Мы побеседуем. Куда торопиться? - они вышли на улицу, и она взяла его под руку, - Ах, Вольфганг, мы часто не знаем, куда мы спешим и чего хотим на самом деле. Например, у великого Пруста - герою кажется, что он любит Альбертину, а в действительности он хочет слушать музыку. Почему?

Не зная, что ответить, Вольфганг лишь неодобрительно крякнул. Честно говоря, ему было все равно, что там происходит с героем и какой-то Альбертиной. Он тащил тринадцать огромных роз, обернутых в скользкий целлофан, и проклинал продавца, подсунувших ему этих монстров. Но Каролина шла бодро, явно намереваясь процокать полгорода, и увлеченно говорила:

- Да просто Альбертина стала носителем этого желания – произошел перенос его стремления к музыке на стремление к Альбертине. Он бежит к ней на свидание, но музыки там нет, и им овладевает смятение, тоска. Понимаете?

- Понимаю, я один раз съел несвежие колбаски, и у меня такое смятение было, такая тоска. Смекта хоро…

- Для Пруста произведение – это то, что взято из нашей жизни. Куст боярышника на улице, пирожное «мадлен»… Эти эпизоды, казалось бы, незначительны, и по другим критериям не вошли бы никуда… Ну, назовите мне такого писателя, у которого поедание пирожного заняло бы такое существенное место в романе?

- Надо всегда гасить соду, и тогда «мадлен» получаются пышными… Хотите я вас….

- А вы знаете, мой милый Вольфганг, что по этому поводу говорил сам Пруст?

- Неужели без соды?

- Ах, какой вы веселый! Прелесть! – Каролина нежно потрепала его по щеке, - Он говорил: «Материалы для книги приходили ко мне в лени, в нежности, в боли, укладывались во мне и накоплялись без того, чтобы я понимал назначение этих впечатлений. Так же, как не знает об этом зерно, из которого затем питается растение».

- Здоровое питание очень важно, - пробормотал Вольфганг. Острые шипы впивались ему в руку. Он сопрел в теплом костюме. Ботинки нещадно терли ноги.

- О! Это очень интересная тема! Со словом «впечатление» у Пруста чаще всего связано такое понятие, как дислокация или разрыв. Сейчас объясню.

Вольфганг вздохнул и переложил тяжеленный букет на другую руку. Впереди показался длиннющий мост Обербаумбрюкке. Они не прошли еще даже трети пути.

- Все наши впечатления длятся во времени. Это время может быть минимальным, но впечатления все равно длятся. А то, что Пруст называет впечатлениями – не переходят в следующий момент времени и вызывают разрыв временной. Скажем, впечатление от колоколен – та необъяснимая радость, которая вызвана видом колоколен, – она не переходит в следующий вид или в следующее впечатление о колокольнях.

Вольфгангу вдруг показалось, что земля со всеми этими колокольнями уплывает у него из-под ног. Сил больше не было, но Каролина не останавливалась:

- Выразимся так - впечатление есть такая вещь, в которой я - испытывающий впечатление - ввожу различение между мной, который ищет смысл впечатления или хочет понять его, и мною, который испытывает это впечатление.

Вольфганг был уверен, что у него поднялась температура. Он незаметно потрогал лоб. Ненавистный букет хотелось швырнуть прямо с моста в реку и потом злорадно наблюдать, как он, мокрый и несчастный, уплывает прочь.

- И ваш кумир Рильке тоже поднимал эту тему. Помните у него?

Приди, последней мукою карая,

О впечатления, в мою живую плоть!

- Эээ, дааа, конечно, помню… Одно из самых любимых…

- Ой, правда?! И мое самое любимое…, - она распахнула руки, стукнув Вольфганга по носу, но не заметила этого, и принялась громко декламировать, так что на них обернулись несколько прохожих:

Мой дух горел, теперь я сам сгораю

В тебе; нет, дереву не побороть

Огонь, чьи языки меня обвили;

Тебя питаю и горю в тебе.

И мучится теперь мое бессилье

В твоей безжалостной алчбе.

Вольфганг сжал зубы и подумал о ее больших коричневых сосках. Он должен дойти до Ундер штрассе.

На десятом стихотворении проклятого Рильке он сломался - решительно остановился, поднял руку и не сдвинулся с места, пока перед ними не затормозило такси.

Еще пять стихотворений, и они подъехали к ее подъезду.

Каролина, поигрывая ключами, вздохнула:

- Это невероятно. Я не могла даже подумать, что среди работников кулинарной сферы попадаются такие тонко-чувствующие люди.

Нежно улыбаясь, она потянулась за букетом:

- Спокойной ночи, Вольфганг.

Он угрюмо смотрел на нее, прижав букет к груди:

- Не отдам.

- Как не отдам? – она растерялась.

- Я не понял про дислокацию.

- Про что?!... Ааа, про дислокацию как понятие разрыва? – она закатила глаза и протянула руку к подъездной двери, - Я что-то устала, Вольфганг. Давайте в следующий раз.

Вольфганг отшвырнул букет и прижал ее к подъездной двери:

- Нет! Я тебе сам сейчас объясню… про разрыв… маленькая сучка.

Последние два слова потонули в страстном вопле Каролины.