Шанти и старик

1

Ты полагаешь, мне удобно сидеть в этой сумке? Стоило мне высунуть голову в образовавшийся зазор, как ты рукой, мягко, нажимаешь на мою макушку и придавливаешь, а потом раз – закрываешь молнию. Ты что, серьезно думаешь, мне тут нравится?! Сам бы тут поси…
– Тише, Шанти! Тише же… – говоришь ты.
Да какое, к черту, тише! Возмущаюсь и активно скребу лапками по тканевым стенам места своего заточения, бодаюсь мордочкой о сетчатое окошко. Ну, выпусти, Человек! Это не смешно. Совсем не смешно, слышишь?


– Шанти! – угрожающе повышаешь ты голос. – Нам надо тебя спрятать, а потом – потом обязательно достану тебя оттуда.
Ох, тоже мне, агент на задании. Кому нужна твоя дурацкая переноска с царапающейся и орущей кошкой? Неужто решил, я покусаю посторонних людей в поезде? Раздеру здешний коврик? Повисну на шторке? Сбегу? С ума что ли сошел такое предположить? Я всего лишь хочу тихонько полежать – на твоих руках. Вот бестолковый ты Человек.
– Шанти!
Ты объясняешь, что животных необходимо перевозить в строго отведенных им вольерах. Протестую. Ну нет, так не годится, ну нет…
– Мяу! М-м-м-ааа-у!
Ты дал мне странное имя. Меня зовут не Муся и не Кузя, как моих приятельниц. Ты, наверное, вычитал это замысловатое прозвище в своих умных книжках. А может, я аристократичная и редкая кошка? Впрочем, я горжусь своим именем – оно красивое и какое-то… ласковое… Ты нежно произносишь, нараспев, «ш-ш-ш». Буква «Ша». Конечно, ты не так глуп, как иногда себя выставляешь.
Наконец, проводник проверил билеты, и ты запер дверь купе. Щелкнул замок. Мы остались одни. Я и ты.
– Так что, милая Ша? – улыбаешься ты, склоняясь ко мне, и – ура! – приоткрываешь «дверь» моей тюремной камеры.
Я, довольная, высовываю наружу ушки. Но не спешу вылезать – немного на тебя обижена и сержусь.
– Как хочешь, – нарочито равнодушно комментируешь ты, – а я, пожалуй, перекушу.
Что-что? Мм-а-у, еда? Ты достаешь хлеб и ветчину. Джем. Дорожный ножик. Салфетки. Сколько же всяческих мелочей ты вечно таскаешь с собой! Ты делаешь бутерброд. Скорый состав ритмично стучит. На столике у окна чуть дрожит стакан – в нем твой любимый крепкий и очень сладкий чай с лимоном; хм, разве тебе можно употреблять столько сахара? Хлебные крошки сыплются на джинсы – твои старые и мои любимые бледно-голубые джинсы, что я ни раз цепляла и драла коготками. Не выдерживаю, высовываюсь из сумки и тяну мордочку – нюхаю хлебные мякиши и пытаюсь их лизнуть. Нет. Я такое не ем. Поднимаю голову и смотрю на тебя, а ты, не обращая никакого внимания, нагло жуешь. Эй, а мне? Дай мне поесть!
– Что же ты раньше не вылезла? Подожди теперь.
Да сколько уж можно? Сперва ты тащишь меня в этой ужасной переноске через полгорода, потом «сиди, Шанти, смирно и не шуми», а теперь еще наблюдать, как ты ешь? Помяукав отчаянно и громко, чтобы ты как следует понимал – обиделась я не на шутку, – отворачиваюсь и укладываюсь на свое лежбище. К тебе спиной. Не хочешь разговаривать – не надо. И не вылезу – не проси.
И вдруг ты чем-то зашелестел. Что-то щелкнуло, заскрипело, хрустко разорвалось и – запахло мясными шариками. Приподняла голову – смотрю: вон там, в пластиковом блюдечке на полу, мои любимые сухие кружочки со вкусом говядины. Нет, потерплю. Но – такой аромат. Желудок урчит. Держусь, но уже встаю в полный рост и снова тяну шею – в сторону корма. Ох, Человек, ты знаешь все мои слабые точки. Перевожу глаза на тебя – на корм. На корм – на тебя. Помедлив секунду, выпрыгиваю из сумки и несусь к миске. Ем. Урчу. Господи! Мяу! Конечно, это разумно: мы долго были в пути, нам предстоит длинная ночь, и следует подкрепиться.
– Поела? – спрашиваешь ты, поглаживая мой затылок, и убираешь чисто вылизанную миску.
Забираюсь в сумку – я все запомнила, все понимаю – животные едут в вольере. Не платить же тебе штраф из-за меня. Тем более, ты намели: пенсия маленькая, с работой сейчас негусто, а твои лекарства дорогие. В моей переноске не так уж и плохо: веревочная душистая мышка, резиновая декоративная тапочка, плюшевое одеялко. Сворачиваюсь клубочком и едва слышно урчу. Твоя рука на моем теле ощущает мерную вибрацию.
Так мы и путешествуем – Кошка и Человек – в купе дальнего поезда.

2

Мы встретились, когда я была еще котенком. Мои родители отлучились по делам, а подбежавшая коричневая собака залаяла так громко, а я испугалась так сильно, что в панике запрыгнула на дерево. Да так высоко, что обратно не слезть. Там я и промяукала в страхе и полной безысходности несколько часов – такого ужаса натерпелась! Никто меня не замечал. Прохожие, не поднимая голов, равнодушно шли мимо и как будто, оказавшись в опасной близости от моих рыданий, ускоряли шаг. Я вопила изо всех сил. У меня сел голос, и я беззвучно заплакала. Но вдруг сквозь листву просунулась твоя большая седая лохматая голова. Я замерла, втянув голову в плечи, попятилась и зашипела. Подумала – опять это кошмарное лающее чудище, но твои лапы, в смысле, руки – твои чудесные руки, Человек – осторожно и аккуратно меня подхватили и прижали к себе.
– Бедная мяука, – сказал ты, – что же ты так высоко забралась?
Ну и ерунду ты сморозил! Посмотрела, куда бы забрался ты, увидь того страшенного пса! Я на тебя фыркнула, а ты лишь прижал к себе крепче, засунул под куртку и, придерживая рукой, медленно стал спускаться с дерева. Ты такой смелый, Человек. Я успокоилась и притихла. К тому времени, как мы оказались дома – в твоем настоящем и моем будущем доме – я крепко спала.
Ты был очень одинок; твоя жена давно умерла, а сын создал семью – у него теперь свои дети. Ты сказал мне, кажется, по секрету, что тебя с тех пор никто не любил. Мое сердце сжалось в комочек… и я тебя полюбила. Сразу. Знаешь, тебя нельзя не любить. Ты ведь добрый, Человек. Да и у меня никого не осталось – маму и папу я с тех пор не видела. С того дня мы с тобой неразлучны.

3

Ты говоришь, что уже старый, и они бы не приехали к тебе на Рождество – нечего им делать в твоей пыльной крошечной квартирке, забитой пожелтевшими книгами и подписками на журналы, которых давно не выпускают. Нет, ну брось-ка это. Никакой ты не старый. Прекрати! И вовсе ты не скучный. Но ты говоришь, их дети – твои внуки – важнее. «Отправимся в гости сами», – решил ты, укладывая в пакет скромные подарки для малышей. Ты думал, они будут есть купленные тобой конфеты и играть в привезенную тобой куколку. А игрушечная девчушка и впрямь была чудесна: в пышном бальном платьице с рюшами, шоколадного цвета локоны обрамляли трогательное личико с огромными синими глазами. Ты – любитель побродить среди вещей прошлой эпохи – раздобыл эту антикварную красавицу на безвестной барахолке по удивительно низкой цене. Я боялась прикасаться к этому хрупкому произведению искусства и, проходя на цыпочках и затаив дыхание, украдкой бросала на нее восхищенные взгляды; подобный восторг у меня разве что вызывали старомодные и вручную расписанные елочные шары.
Мы сходим с перрона на малолюдной проходной станции, где редко останавливаются электрички. Ты оглядываешься по сторонам – сын тебя не встречает, хотя прекрасно знает время прибытия скорого. Ты берешь переноску. Дорожную сумку. Идем.
– Ничего, сами доберемся, – бормочешь ты. – Это не так далеко, если пойти через лес. Шанти, тяжело, когда двое маленьких детей в доме. Наверно, им просто не до нас – закрутились, бытовые хлопоты.
И ты сворачиваешь с главной улицы на протоптанную широкую тропинку, слегка припорошенную снегом. В этом году зима теплая, почти без осадков. Земля сухая, твердая. Под ногами – бурая хвоя и засохшие, промерзшие шишки. Еловые ветви так буйно разрослись, что местами загораживают проход, и тебе приходится нагибаться или отодвигать их.
– Мя-а!
– Что такое, Ша?
Дети, говоришь? О родителях заботиться не надо? Вы видитесь хорошо, если раз в год, а то и реже. Сын забывает позвонить в твой день рождения, а на прошлый Новый год отделался нелепой открыткой – она действительно была дурацкой, и напрасно ты корил меня за то, что я ее прогрызла. С чего ты решил, будто им труднее живется?
Ты замедлил шаг, начав немного прихрамывать. Болит нога. Суставы уже не те. Мы делаем привал у местного магазинчика – на скамье, под навесом потрепанного красного тента. Ты приоткрываешь молнию переноски, взяв с меня обещание послушно сидеть, и треплешь мои ушки – как же приятно! Урр-р-р… Я высовываю голову – на макушку мягко опускаются холодные мотыльки, снежные хлопья, и я отмахиваюсь от них лапкой. Ну вот, опять ты что-то ешь. Да это же мороженое! Мое любимое лакомство!
– Мм-у-а-ррр!
– Не проси, Шанти. Тебе нельзя.
Мне нельзя? Это тебе нельзя. Посмотри на себя – какой ты толстый… от этого мороженого. Тянусь мордочкой к вафельному рожку. Тянусь-тянусь, но твоя рука ласково отстраняет меня. Эй, ну, дай кусочек, дай! Я не буду больше обзываться, честно-честно!
– Я же тебе в прошлый раз давал – ты не стала есть.
Что ты мне в прошлый раз давал – засахаренную замороженную воду? Сам такое ешь. Диетическое, кстати! А это мороженое – белое, сливочное, жирное – мяу-мяу-мяу. Ну, дай!
– Хорошо-хорошо, – ты выкладываешь кусочек десерта на обертку, и я с наслаждением слизываю. Вот, это порядок, это другое дело. Трусь головой о твои руки. Успокаиваюсь и сворачиваюсь клубком. Потом ты собираешь вещи, и мы снова отправляемся в путь.

4

Я проснулась от шума – твой сын говорил такие нехорошие слова, а еще – у них нет денег; нет, они тебе не одолжат; препараты за такую цену – купи отечественный аналог; нет в продаже – быть не может; они не проверяли и не искали, но уверены, и вообще – сам виноват, лучше следи за здоровьем; у них столько кредитов – выплаты за новый автомобиль и кухонный гарнитур – стоимостью почти полмиллиона; у детей – частная школа и секции. В конце концов, старик, ты уже пожил – кидает тебе в лицо этот сорокалетний ребенок, – а мы «тоже болеем» и «тоже устаем», нам надо отдохнуть, жена сто лет не видела моря. Им надо-надо-надо. На. До. Понял?
– Мя-а! – ору, но никто не замечает.
Мя-а-а: о море – читай, здоровая тридцатилетняя девица не выгуляла новенький купальник холодным московским – подмосковным – летом, и теперь у нее скверное настроение, которое она называет депрессией. Мя-а-а!
– Конечно-конечно, – киваешь ты, меж тем распаковывая полиэтиленовые пакеты и разворачивая гостинцы, на которые твои внуки не обращают ни малейшего внимания – в их просторном благоустроенном доме полно современных игрушек и фирменного шоколада, а десятилетнюю девочку больше интересует новый планшет, нежели старинная кукла.
Да, ты прекрасно все понял, но ничего им не говоришь, не желая разжигать конфликт и пытаясь сохранить доброжелательную атмосферу, хотя – очевидно даже кошке! – эти люди не правы.
– Мя-а-ааа…
– И зачем ты притащил кошку – у детей аллергия на шерсть. У нее нет блох? Может, клещи?
– Мяу! М-м-м-ааа-у!
Эй-эй, я чистая!
– Чего она у тебя постоянно орет?
– На кого же я оставлю Шанти?
– Сдай в приют. На передержку. Тебе не хватает средств на лекарства, но какой-то уличной кошке покупаешь дорогой корм!
– У нее проблемный желудок, и от другой пищи она заболевает.
– Да ты, смотрю, совсем рехнулся. О живых людях бы лучше думал!
– Разве кошка – не живое существо?
Твой вопрос висит без ответа – на подобные вопросы люди отвечать не привыкли. В крайнем случае, они всегда готовы поделиться историями, какие кошки неблагодарные твари: гадят где попало и дерут мебель. Я давно живу в приличных условиях, но когда-то была бездомной и успела повидать многое от людей, способных и словом унизить, и пнуть.
Моя сумка-переноска по-прежнему стоит у входа, и я вижу лишь ноги проходящих мимо людей и слышу обрывки фраз. И пока я силилась разобраться в происходящем и прокричать тебе, что нам здесь не рады, пухлый малыш просунул в отверстие окошка моего вольера прут. Я вцепилась в него зубами, била лапами и яростно жевала. Как же я разозлилась! Ребенок думал, с ним играют, совал и совал мне новые палки, а я, в бешенстве, грызла их и грызла. Какой страшный выдался день, а ведь мы всего лишь хотели встретить Рождество в кругу семьи – в кругу твоей семьи. Но, видимо, семья – это мы двое, это я и ты, Человек, а не эти агрессивные и душевно чужие лица.
– Отойди оттуда! – услышала я поблизости твой надорвавшийся голос.
Ты подбежал ко мне, открыл сумку и – я кинулась в твои лапы, то есть руки, и уткнула мордочку в твою грудь. Так билось мое сердце.
– Пойдем, Шанти, пойдем, – повторял ты, одной рукой придерживая меня, другой – выгребая из переноски засунутый ребенком мусор.
Так мы покинули этот большой и негостеприимный особняк. Темнело, и снег повалил крупными хлопьями.
– Шанти, чего ты размяукалась? – спросил ты, идя обратно знакомой уже дорожкой.
А я пыталась сказать тебе, что это очень тонко все – грань отношений между родителями и детьми. Твои дети хорошо – шикарно – живут, но совсем не могут помочь старому отцу. Они не думают, что однажды их славные ангелочки с розовыми щечками вырастут и также легко смогут отказать престарелому родителю в поддержке; они думают – с ними такое никогда не произойдет; нет – они вообще не думают.
– Шанти, мальчику тоже тяжело: он работает с утра до ночи, чтобы прокормить семью, – оправдываешь ты сына.
Ну ничего себе, мальчик. За сорок-то лет уж можно что-то понять в жизни.
– Мм-а-у!
– Шанти, он не виноват.
– Мяу! М-м-м-ааа-у!
– Может, я где-то недосмотрел… не так воспитал его.
Вот только не начинай! Не вздумай винить себя, слышишь? Иногда человек такой не потому, что родитель его не так воспитывал. Есть характер, а там уж какие качества ни прививай, что ни вкладывай – нет ни на что гарантии.
– Может, ты голодна?
– Мяу!
– Утомилась сидеть весь день сумке? Бедная…
– Мяу!
– Прости, что потащил тебя в эту дорогу.
Человек, как же я тебя люблю!

5

Поезд. Ты что-то печатаешь в маленьком переносном компьютере. А я запрыгнула тебе на колени и мешаю. Лезу между тобой и экраном, наступаю лапкой на клавиатуру.
вкпоалпрнпоь
По-моему, ты уделяешь мне мало внимания.
авнщдз
– Шанти, мне надо поработать.
Вот это новость: пока мы бодались за справедливость с твоим отпрыском, давнишний друг прислал заказ и даже перечислил небольшой аванс – теперь хватит денег на твои лекарства и мой корм. Хорошо, что есть еще на свете добрые люди! Ну, ничего, справимся. Кое-какие заметки – разумеется, напишешь, ведь ты настоящий журналист, грамотный и умный. Кто-то вроде Хемингуэя, да? Мяу! Все-все, не буду отвлекать.
Свет локомотива разрезает ночную мглу. Там, снаружи, неуютно и холодно, а мы сидим в теплом купе старенького вагона. Я лежу в сумке-переноске. Меня укачивает и клонит в сон. Ты говоришь – когда-нибудь мы обязательно обретем покой и заживем счастливо – Кошка и Человек. И даже обещаешь купить валяную кошачью норку в зоомагазине – кошачий рай. Но кошке не нужен рай – ей нужна всего-навсего старая добрая коробка. И, конечно, ей необходим ты, Человек.

Октябрь, 2017

Loading Likes...
Запись опубликована в рубрике ПУБЛИКАЦИИ. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий